Деревенские истории

Старик Вениамин, пожалуй, был самый старый из жителей деревни, кто еще не ушел в мир иной, или не впал окончательно в маразм. Сколько ему было на самом деле не знал даже он сам. Настолько стар он был. Одни говаривали, что этому старожилу не меньше восьмидесяти, а другие и вовсе считали, что за девяносто. Но одно можно было сказать точно: Вениамин прожил на этом свете очень долго. И от того этот дряхлый сморщенный старичок был настоящим кладезем всевозможных самых увлекательных и невероятных историй. Он знал, отчего покосилась старая колокольня, мог поведать, как старый председатель колхоза в детстве воровал яблоки в саду бабы Глаши, мог рассказать о том, как фашисты в годы войны так и не смогли войти в деревню потому, что их танки завязли в окрестных болотах. Но куда невероятнее и увлекательней будет рассказ Вениамина о том, из-за чего он стал немного заикаться. Стоило только спросить его об этом, как тот час старик становился серьезным и даже грозным. Он брал тебя за руку и усаживал рядом с собой, даже против твоей воли. А отпускал только тогда, когда заканчивал свою почти что сказочную историю... Так вот, о чем это я? Ах да! О моем заикании. Было это очень давно. Еще во времена, когда я бегал по деревне голожо... э-э-э... босоногим мальчишкой. Жил в другой избушке со своим батей. От нее сейчас уже почти ничего не осталось. Лишь несколько гнилых бревен. Захочешь поглядеть, сходи на пустырь, что на окраине находится. Вот там я и жил. Мамка моя умерла, когда было мне еще пару годков от роду. И папенька мой растил меня в одиночку. Ну как растил... Кормил, одевал, следил, чтоб я домой поздно не возвращался, раз в неделю проверял, как учусь в школе, наукам всяким. Если все его устраивало, гладил по головке и нахваливал. Редко, но даже покупал сладости какие, на ярмарке. А если не нравилось что, сразу порол, как сидорову козу. И было по-всякому. То кнут, то пряник. Не смотря на все, папку своего я конечно любил. Понимал я, как нелегко ему приходится без матушки. Тем более, что батя у меня ходоком на сторону не был и баб домой не водил. Да и не водился с ними. По крайней мере, мне так виделось. Видимо, любил он мамку мою невыносимо и от того не мог замену ей никак сыскать. Да я, правду сказать, не очень-то и хотел видеть в избе какую другую женщину, какую придется называть мне мачехой. Уж очень часто мачехи эти злыми оказываются. Уж я то знаю. Многого навидался за жизнь. Так вот, так мы и жили вдвоем. Не жировали, но и не бедствовали. А деревня наша, надо сказать была окружена не только болотами топкими, но лесами дремучими. И жили в этих лесах по преданиям местным лесные ведьмы. Злые, жадные, охочие до мужиков и до мясца человечьего. Немало местных сгинуло в окрестных лесах в былые годы. Да только ведьм этих тоже со временем поубавилось. А то и вовсе исчезли они. Стали сказочками страшными, коими детишек по вечерам пугают, дабы они послушными и смирными были. Думал так и я. До тех пор, пока папка мой не стал слишком часто в леса уходить. Вроде скажет мне, что пошел по грибы, или по ягоды. Возвращается вечером поздно с пустой котомкой, и счастливый при этом. Словно самогонки напившийся. Вот только выпивкой не пахло от него. А дурман тот не проходил никак. Так и ходил мой батя, не от мира сего. Улыбчивый, тихий, спокойный. Стал вдруг многое мне разрешать и многие проступки прощать. И сам папка при этом постепенно добрел... хотя нет... точнее толстел. Словно хряк какой-то стал. Аж пузо из-под рубахи выглядывало. Бабы деревенские стали судачить о моем батьке много. Все по углам шептались. Говорили, мол, связался он с ведьмой лесной. Охмурила она его, опаивает зельями дурманящими, да откармливает грибами и живностью лесной. К поеданию готовит вроде как. Вот только не верил я этому. Сказками мне все эти ведьмы казались. Но только до того дня, после которого заикаться я начал. Именно тогда все сказки былью оборотились. А было все так. Возвращался я домой вечером. Как сейчас помню, уж солнце к горизонту клонилось. Весь день я с мальчишками деревенскими на реке провел. Ловил рыбу.. пытался ловить точнее... купался, загорал. И, даже грех, как-то об этом говорить, подглядел пару раз, как девки в воде резвятся. Короче, хорошо провел день я. И вот подхожу я к избе родительской и слышу стенания какие-то. Причем голос то женский, не мужской. А стоны такие, протяжные, ну вроде как не от мучений, а даже больше от удовольствия. Спросишь, откуда я знал тогда это? А надо было временами по вечерам в коровник приходить. Тамошняя доярка, Фроська, там постоянно с кем-нибудь из мужиков так постанывала. В общем, поднимаюсь на крыльцо я тихонько и слушаю, притаившись. Пытаюсь понять, что ж там дома происходит. Неужто батя мой бабу, все-таки домой притащил какую. Мол, вот тебе сынок новая мамка. Прижался я к двери ухом и слушаю. А стоны все не утихают. Минут пять наверно так продолжалось. А потом я как-то неудачно шевельнулся и одна из досок под моей ногой громко скрипнула. В тот же миг женский голос в избе стих, а вслед за ним какая-то возня послышалась и шаги тяжелые. Отпрянул я от двери и спрыгнул с крыльца. Вдруг это папка идет мой. Узнает, что я подслушал, так наверняка всыплет мне. Но папка мой так и не вышел. А шорохи в доме через некоторое время стихли вовсе. С чего бы это? Чего моему бате так тихариться? А может и не он там вовсе? Может воры какие? Хотя откуда им в нашей глуши было взяться? Набрался смелости я, вздохнул полной грудью и, взобравшись на крыльцо, постучался. Но никто не отвечал. Тишина и только. Тогда я толкнул дверь и та со скрипом отворилась. Внутри, казалось, нет никого. Даже мыши не скреблись. Снова собрал я всю волю в кулак и переступил порог. Вошел внутрь, попытался осмотреться. Да только темно внутри, а я со свету зашел и перед глазами будто пелена какая встала. Дошел я до дальней стены, почти до самой печки и остановился, жмурясь без остановки. В доме никого не было. Но откуда тогда стоны доносились женские? Не показалось же мне это. И тут какая-то огромная тень грузно выкатилась из полутьмы и передо мной стеною встала. Тут-то у я и прозрел со страх. Тень эта лесной ведьмой оказалась. Той самой, о которой мне бабки в деревне сказки рассказывали. В старом потрепанном безразмерном платье, с длиннющими угольно-черными волосами, с крючковатым носом... хотя нет... постой... так ведьму старухи описывали. А на самом деле она не древней каргой, а молодой бабой оказалась, притом весьма красивой. Черноволосой, с белоснежной гладкой кожей, большими зелеными глазами и пухлыми розовыми губами. Платье ведьмы буквально трещало от натуги. Но не только из-за большой вываливающейся груди, но и из-за громадного раздутого брюха, бледно-розовым шаром выглядывавшего из-под подола. Живот ведьмы этой был настолько большим и тяжелым, что отвисал до самого пола. Но отчего он так сильно раздулся, понял я лишь только тогда, когда посмотрел на пол у ног своих. А увидел я на полу портки отцовские, да сапоги старые. В тот момент и стало мне понятно, что же случилось здесь на самом деле. А произошло то самое, самое страшное. Съели моего батю. Целиком сожрали. Вместе с рубахой и нательным крестиком. Заплакал я с горя. Как же мне мелкому и без родителей вовсе? Что же теперь стало бы со мной? А стало бы со мной то же самое, что и с папкой моим, если бы я хоть немного застоялся бы на одном месте. Скользнули по моему рукаву трясущиеся от жадности пальцы. Это ведьма пыталась схватить меня, грузно волоча по полу пузище свое. Отскочил я в сторону и по стенке пополз, по стенке. И прямиком к раскрытой двери, на улицу собрался выскочить... Да не тут то было! Дверца перед самым носом моим громко захлопнулась и на замок безо всякого ключа заперлась. Обернулся я и вижу ведьму, ковыляющую ко мне. Улыбается стерва. Злобно так улыбается. И пузо ее из стороны в сторону перекатывается, как огромный мешок с зерном. Подумал я, что в этом пузе мой папка уместился, страшно стало. Коли мужик здоровый это брюхо порвать не смог, так и я, мелкий мальчишка в него умещусь спокойно. Но внутри мне быть не хотелось. А хотелось наружу. И прыгнул я к окну ближайшему.. и снова колдовство проклятое! Ставни сами собой затворились. Так же и у двух других окон случилось. Юркнул я обратно к печи. Думал вылезти через трубу уже. Но и тут ничего не вышло у меня. Преградила мне путь ведьма, животом своим. А сама взмахнула рукой резко и заслонка в тот же миг сама собой взлетела с полу и закрыла вход в печь. Очутился я в западне. Один на один с лесной чертовкой, людоедкой проклятой. Стою я как вкопанный, не знаю что делать, а бестия эта ползет ко мне. Пузо свое приподнимет руками, сильно прогнувшись назад, сделает шаг и отпускает. Брюхо при этом с глухим шлепком о пол ударяется и волны по нему идут такие, как у холодца, когда его на тарелку бросают. Еще немного и конец пришел бы мне. Но вспомнил я тут про вход в подпол и, упав плашмя, пополз будто уж, прямиком к деревянной крышке в дальней части комнаты. Не ожидала такого ведьма. Видно не знала про подполье батино, проворонила момент. А я юркнул в погреб и затих там, среди солений, варений и прочего. А ведьма, тем временем, воет от злобы, проклинает меня, шкребет ногтями по перекладинам лестницы, а достать меня не может. Пузо то огромное. В узкую щелку не проходит. Но и мне деваться некуда. Другого выхода из подполья моего не было. И стал я думать, как быть дальше, как погибели избежать, как отделаться от ведьмы этой. Ведьма видно тоже поняла, что так просто меня не достанет, и отступила. Однако из дому не ушла. Да и куда идти ей с таким животом? Она ведь в двери не пройдет. -Мальчик, слышишь меня? Не бойся. Я тебя не трону.- послышался откуда-то сверху голос чертовки. И надо сказать голос у нее был как у соловья, нежный, переливистый, влекущий. Будь я не ребенком, а мужиком взрослым, то наверняка не удержался бы. Но тогда на меня ее чары не действовали. -Вот еще! Ты меня съешь. Я то знаю.- крикнул я из своего укрытия, а сам судорожно сообразить пытаюсь, что делать дальше. -Да не съем. Что ты говоришь такое? Враки это все.- миролюбиво пропела ведьма и ее лицо показалось у входа в подпол. Улыбается такая, добрая, непорочная, как младенец. Ага! Сейчас! Так я тебе и поверил, окаянная колдунья. -Не съедите?- притворно удивился я, а самого голос от испуга дрожит.- А куда тогда мой папка делся? -А мне почем знать? Я пришла, а его нет уже. Тебе виднее, куда он уйти мог. -Конечно виднее, тетенька. В пузо к вам ушел он. Причем разулся и разделся перед этим. Ведьма потеряла терпение и снова стала той самой, злой и кровожадной. -Ах так, тогда я сейчас всю избу твою по бревнышку разберу! И до тебя тоже доберусь негодник! Съем вместе с одежкой. Место для тебя в аккурат как раз осталось. Колдунья начала размахивать своими руками зачем-то, фигуры в воздухе выписывать стала. Затем начала бубнить себе под нос что-то непонятное. Видимо заклинания свои дьявольские нашептывала. И следом за этим земля затряслась. А вместе с ней и изба вся заколыхалась из стороны в сторону. Сжался я в комок, забился в угол и от испуга еще сильнее дрожать начал. Да только вскоре стихло все. А дальше ругань пошла. Ведьма та ругалась. Сетовала, что колдовство ее не сработало. Мол, силы ее сейчас все на усвоение моего папки тратиться начали. И осенило меня тут же! Вот мое спасение. Закормить лесную ведьму надо. Да так, чтоб в нее и крошки больше влезть не смогло бы. Тогда я и выбраться смогу из подпола, и двери с окнами откроются, наверно. -Тетенька, а может быть, вы меня есть не станете?- снова притворно заговорил я. Жалобно так, умоляюще. Как котенок. -А с чего бы это мне тебя отпускать?- усмехнулась колдунья и снова просунулась в лаз.- Ты же вон, какой лакомый, нежный, вкусненький. А пахнешь... прям... ухх.. устоять невозможно.- и черноволосая бестия жадно облизнулась, глядя на меня своими зелеными глазищами. -А я вам может чего лучше поесть дам? Смотрите сколько у меня всего тут с папкой припасено было.- обвел я руками, показывая все соленья и варенья, стоявшие в погребе. -Хмм, ну это все не еда совсем. А так, закуска.- усмехнулась ведьма.- Ну, ничего, перед твоим поеданием сгодиться вполне.- она протянула свои руки в лаз.- Давай мне все сюда. Да поближе подходи, а то я не дотянусь ведь. Угу! Поближе! Не дурак я был, чтоб поступать так. Уж если взялся закормить колдунью, так сделаю это обязательно. Стал брать банки с заготовками всякими, одну за другой, и осторожненько подавать. Так, чтобы ведьма до меня достать не могла. Банки подаю, а сам тайком поглядываю, через край лаза, не обманывает ли меня эта дьяволица. А то может просто отставляет все в сторонку. А потом скажет, мол, съела я все мальчик, мол, объелась, сил больше нету, вылазь, я тебя не трону уже. А сама ЦАП! И схватит меня... Не-е-ет! Меня так просто вокруг пальца не обвести было. Уж что-что, а сообразителен и толков я был не по годам. Так вот, подаю я банки ведьме, а сам поглядываю уголком глаза, ест ли она все это. И что есть, то есть. Ела ведьма все, без перерыву. Большие банки, литра по три, как стопарики переворачивала, отправляя содержимое прямиком себе в нутро. И нутро это росло как грибы после дождя. Ширилось пузо чертовки, раздувалось как шар воздухоплавательный. И платье при этом трещало от натуги. Обтянуло оно громадный живот. Видно достигло своего предела. Вот-вот порваться должно было. А я не останавливался. Все банки ведьме подавал. Кидал их в лаз, как кочегар в топку уголь подбрасывает. Одну, за другой. Одну, за другой. А колдунья эта видно от обжорства постанывать начала... ну, так же, как и доярка Фроська в коровнике. Уж не знаю, каково ей было. Может тяжко так, что терпеть невозможно было, а может наоборот приятно. Бывает ведь приятно, когда есть очень хочется, и ты начинаешь брюхо свое жратвой набивать. И вроде бы полон уже, под завязку. А все ешь и ешь. Остановиться не можешь. Так и эта ведьма лесная, ела, не сбавляя темпа своего. Грибы маринованные, бочонки с огурцами солеными, варенья разнообразные. Все глотала, как оглашенная. Не жуя и без передыху. А утроба колдуньи тем временем пухла, как тесто в кадке. Белоснежные бока, раздуваясь, лезли через разошедшиеся швы. И низ брюха уж наполовину из-под платья выглядывать стал. Ненасытная бестия уж стоять не могла боле. Плюхнулась свои задом широченным прямо на скамейку у стены, а пузо рядом на пол уложила. Сидит, закидывает в себя одну банку за другой, стонет громко, да вздыхая тяжко, живот свой наглаживает. И все на меня поглядывает. Злобно и жадно. А чего ей не поглядывать? Шевелиться уж совсем не может от собственной тяжести. Даже к лазу подобраться уже не может. Ну а я, видя такое, тоже осмелел порядком и стал почти наполовину из подпола высовываться. А иначе мне банки никак не подать было. Возьму одну. На пол возле входа поставлю и ухватом к ведьме пододвигаю. А ведьма вздыхает, скрипит зубами от злости, да говорит мне как можно ласковее: -Что ж ты, мальчик мой, так далеко от меня становишься? Подошел бы ближе, а то мне из-за брюха совсем не видно тебя стало. А я что? Дурак что ли? Подойти. Ага! Конечно! -Не-е-е, тетенька.- лукаво улыбаюсь я.- Вам меня может и не видно. Зато мне видно вас прекрасно. -Ах, ты ж стервец такой!- грозит мне кулаком ведьма.- Ну, погоди, вот съем все и доберусь тогда до тебя. Никуда от меня не денешься! Ну-да, доберется она. Как же! Она до этого в подпол пролезть не могла, корова эдакая. А теперь и вовсе раздулась как бегемот. Куда ей за мной гоняться! Главное, чтоб с обжорством и колдовство ее исчезло. Тогда я точно спасен буду. Приободрился я ощутимо и давай, с удвоенной прытью, заготовки из погреба доставать, наблюдая, как ведьма лесная ест и пухнет непрерывно. И вот случилось в итоге то, что должно было случиться. Живот чертовки вырос настолько сильно, что порвал в лоскуты старое платье. С громким треском подол разошелся и громадное пузище выкатилось вперед. Разлеглось такое необъятным шаром прям посреди дома. Остатки одежды сползли на пол и ведьма голая совсем осталась. Сидит такая на скамье, как королева. Ноги в стороны широко развела, пузо свое натирает. Вспотела вся, дышит тяжело. Так что аж грудь ее громадная из стороны в сторону колышется. А я такого не видел никогда, конечно, вот и оторопел малость. Стою неподвижно, наполовину из погреба высунутый. И чувствую тут, словно что-то слабо тянет меня за шиворот. Очухался, руками замахал. Смотрю на ведьму, а та злобно лыбится и рукой как-то странно и плавно размахивает. Видимо колдует. Меня притянуть к себе хочет. Да только куда там. Видно слишком много сил дьяволица эта на усваивание тратить стала. Совсем ослабла. Ну а я что? Решил, что продолжить надо. Скормлю так все под чистую. Чтоб она от обжорства дышать нормально не могла. Чтоб брюхо ее болело от полноты непомерной. Чтоб двинуться и на волосок с места не могла. Убегу из дома тогда. Позову на помощь. Пусть мужики и бабы сожгут эту чертовку вместе с избой. Чтоб другим таким ведьмам, если они еще живы, неповадно было. Да и чтоб за батю моего съеденного отомстить. Спустился я обратно в подпол. Осмотрелся, да и присел тут же от неожиданности. Ничего в погребе почти не осталось. Лишь пара тройка мешков с зерном, да утварь мелкая. Все ведьма съела. И не ослабла еще до конца. Призадумался я тогда и решил ведьме и зерно подсунуть. Вдруг и это съест. Вытащил я мешки один за другим. Не без труда вытащил. Тяжелые они сволочи. Подтолкнул я мешки эти ухватом к скамье поближе. И снова в своем убежище притаился. А колдунья посмотрела на меня злобно и удивленно в то же время. Мол, видимо, думает, что я ее за лошадь принимаю, или корову какую. Но отказываться не стала. Надорвала по очереди каждый мешок ноготками своими длинными и острыми, да так же по очереди ссыпала их себе в широко распахнутый рот. Да вот только зерно сухое и глоталось с трудом. Пришлось мне тихонько из погреба вылезти и пододвинуть к ведьме бочонок с колодезной водой. Пусть жрет, да запивает, бога ради. Сам я мимоходом, дверь подергал, да ставни на окнах. Не отворяются. Держит эта ведьма их своим колдовством видимо. И видимо, пока жива она, колдовство это не спадет. Вернулся я опять в погреб и наблюдаю, как гостья моя непрошенная зерно из мешка жрет, да водой из черпака запивает. Давится, кряхтит, да ест. Все так же, без остановки. И пузо ведьмы этой лесной растет так же, без остановки. Уж почти под самый потолок выросло, да поскрипывать от натуги начало. Как платье до этого. И тут снова осенило меня. А что, если ведьму эту закормить до того пределу, когда брюхо ее лопнет. Так можно будет и от злодейки избавиться, и от колдовства ее черного, и свободу долгожданную обрести. Вот только чем мне сделать это? Чем так пузище колдуньи надуть, чтоб рвануло то, как шашка динамитная? Стал впотьмах обыскивать погреб. Может, есть еще где-нибудь что-то съедобное. И не нашел ничего кроме закваски дрожжевой, да бутыли какой-то огромной с мутной розовой жидкостью внутри. Что было внутри той бутылки, я не знал. Разглядеть не получалось. Откупорил крышку. Нюхнул. И в тот же миг едва не упал на пол от накатившего на меня дурмана. Внутри бражка оказалась отцовская. Литров десять, не меньше. Ее вполне можно было споить ведьме. Но хватит ли этого количества? Во всяком случае, чертовка могла захмелеть от браги, потерять бдительность и дать мне шанс улизнуть из западни. Схватил я уже бутыль, оторвав с трудом от пола, и слышу тут голос ведьмы сверху: -Ммм, сахарок! Видимо один из мешков не с зерном оказался, а с сахаром. И тут снова меня как молнией поразило. Вот он выход то. Сахар да дрожжи. Что может быть лучше? Ведь тесто от небольшого количества закваски перло во все стороны как по волшебству. А тут в погребе ее целое ведерко оказалось. Что ж от такого количества случиться могло? Приободрился я от этой мысли и стал действовать. Нашел еще одну, пустую бутылку и слил туда половину браги. Остаток развел закваской и взболтал получше. Колдунья лесная тем временем расправилась с третьим, сахарным мешком и уже вовсю звала меня. -Где же ты, негодник?- говорила своим певучим голосом ведьма.- Что притаился там? Небось, еда закончилась, так показаться боишься. Правильно, что боишься. Ты ведь следующий на очереди. Для таких вот, непослушных у меня местечко свободное в брюхе всегда отыщется... Где ж ты? Надеешься утаиться от меня? Не надейся даже. Я тебя из дому не выпущу. А из погреба у тебя другого выхода точно нет... Так что ты мой. Но тут я вылез из подполы, выставив перед этим две бутыли с брагой. Смотрю на ведьму, да на ее пузо непомерное и улыбаюсь хитро. Не могу сдержаться от этого. Ведь так и стоит у меня перед глазами картина. Гигантское ведьмино брюхо, лопающееся, как спелый арбуз. Заметила злодейка как я ухмыляюсь, и смотрит на меня с подозрением. -Что это ты так лыбишься? Не уж то задумал что нехорошее?- втянула ведьма воздух несколько раз ноздрями своими и тут же громко засмеялась.- Что это ты достал? Бражку? Задумал опоить меня? Хочешь усыпить меня и сбежать?.. Как бы ни так! Думаешь, если я столько сожрать смогла, то я от пары больших бутылей окосею? Ну, ты дурак! Даже если бы я и уснула, то выйти ты бы не смог. Запечатала я окна и двери заклинаниями своими. Прочнее стали они теперь. Не топором разрубить, ни огнем поджечь, ни ружьем прострелить. Исчезнет колдовство мое, только если ты меня одолеешь, негодник. А такого, поверь, не случится. Будешь ты в брюхе моем. Рано или поздно. Ведьма еще раз громко рассмеялась и похлопала сильно по животу своему, отчего то закачалось из стороны в сторону всей своей громадой, поскрипев полом и растянутой сильно кожей. Однако, я не впал в отчаянье. Ведь не знала злодейка, что я с ней на самом деле сделать собираюсь. Взялся я за ухват и пододвинул к скамье им ту бутыль, что без закваски была. Колдунья, недолго думая, схватила ее и тяжко вздыхая начала выливать брагу в свой широко распахнутый рот. При этом шея ее стала пульсировать, непрерывно закачивая большущий объем выпивки в переполненную едой утробу. От этого живот ведьмы стал поскрипывать чуть сильнее, медленно раздуваясь во все стороны. Снова чертовка начала стонать. И чем меньше браги оставалось, тем громче и яростнее были ее стоны. Наконец осушила колдунья первую бутылку и, охая от пережору, потянулась за второй. Видно было, что хмель сделал свое дело. Щеки ведьмы порозовели, глаза стали какими-то уставшими, а голова начала медленно раскачиваться. Как ни хорохорилась злодейка, а окосела все-таки. Но на то расчет и был. Если б дал я ей сперва бутыль с разведенной закваской, то заподозрила бы она неладное и наверняка пить бросила. А так разум колдуньи был уже не тот. Теперь она охотна любую бормотуху пить будет. Так собственно оно и было. Не задавая лишних вопросов, пила ведьма брагу из второй бутылки. Упрямо глотала, не смотря на то, что ей явно это с трудом давалось. Пузо раздуваясь все сильнее, уже не просто скрипело, а скрежетало от натуги. Уж настолько громадным оно стало, что уперлось в потолок верхушкой своей. А я любоваться всем этим долго не стал. Убедившись, что вот-вот допьет мое снадобье чертовка, спрятался я обратно в погреб и стал оттуда дожидаться, начнет ли происходить что-нибудь, или нет. А ждать пришлось немало. Уж наслушался я за это время пьяных женских причитаний на всю жизнь. И насколько у ведьм лесных жизнь нелегкая, и какие мужики все до баб охочие, какие кобели они все, да как бедняжке одной в лесу одиноко, ни пожрать толком, ни полюбоваться с кем-либо. Потом колдунья видимо обо мне вспомнила, и начала непрерывно подзывать к себе, мол, теперь то она точно неопасна стала. Стала вроде как добрая, а точнее раздобревшая, как тесто в кадке. Что она только обнять меня хочет, да прижать к груди своей женской, поласкать, да побжиматься со мной. А я-то мал еще. Не то, что мужик взрослый, у которого все мысли только о сиськах. На такие уговоры не покупаюсь. Сижу себе в погребе. Жду реакции. И вот, спустя некоторое время началась эта самая реакция. Сначала ничего такого нового не происходило. Но ведьма внезапно начала громко причитать и мученически стонать, непрерывно жалуясь на то, как сильно она обожралась да обпилась, и как ее пузо бедное разбарабанило. А чуть погодя слышу, скрип усилился, заклокотало что-то утробно так, забурлило, заворчало. Чую, назревает революция. Или что похуже, дворцовый переворот какой, или войнушка. Выглянул я осторожненько из лаза и вижу небывалое. Пузо ведьмы ходуном ходит, колышется как круто сваренный студень, и растет непрерывно. Уперлось оно еще сильнее в потолок, аж доски наверху жалобно и протяжно заскрипели. А само-то брюхо прет во все стороны неудержимо. Хотя не во все, конечно. Но влево, вправо, вперед, назад. Уж не походило это на живот вовсе. Больше напоминало это громадную грохочущую и громко булькающую массу, которая постепенно заполняла собой избу всю целиком. Самой ведьмы уже невидно было. Только слышно было, как кричит она, умоляет помочь, проклинает всех и все на свете, молится своему богу темному, пощады желает. Да только кто ей теперь поможет. Настигла окаянную колдунью кара заслуженная. Будет знать как мужиков охмурять, да поедать, оставлять таких как я детишек сиротами. И вот пузо ведьмино росло непрерывно, превратившись бледно-розовую стену, скрипящую от натуги чрезмерной и непрерывно надвигающейся на меня. А я снова не стал судьбу искушать. Еще чего мне не хватало, погибнуть раздавленным брюхом ведьминым. Спустился я в погреб обратно и с назревающим страхом в душе смотрю, как распухающая плоть колдуньи накрыла лаз целиком. Аж темно стало. А потом с диким визгом и скрипом полезла эта плоть в подпол, будто тесто дрожжевое. Сижу я, в угол забившись, смотрю на весь этот ужас моими руками сотворенный, и жду неминуемого. И случилось оно то самое, неминуемое. Сначала услышал я жуткий крик женский, прям душераздирающий. Потом не менее жуткий треск рвущегося живота и грохот невероятный. Подбросило меня и в следующий миг об пол шмякнуло. Аж вырубило меня на некоторое время. Когда пришел себя, глядь кругом, нет погреба больше. Да и от избы остов один остался. А от ведьмы лишь кляксы зловонные остались, разбросанные тут и там, да платье старое, в лоскуты разорванное. Но самое главное, посреди всего этого жуткого беспорядка вижу, батя мой лежит. Целехонький, правда не движется совсем. Подскочил я к нему, стал тормошить. И чудо! Открыл он глаза и вялым голосом спросил о том, что произошло. А и ответить не могу. Заикаться начал от волнения. Да так с тех пор и не могу отделаться от этого заикания проклятого. Как начинаю волноваться, так и слова нормально сказать не могу... А тебе что подумалось? Что я от страха заикой стал. Нет, не от страха. От радости. Ведь папка мой живой оказался. Правда почти не говорил он с тех пор, в лес ходить перестал совсем, да и баб к себе и на пушечный выстрел больше не подпускал. Все думал, мало ли еще какая ведьма повстречается. Такая вот история. Хочешь верь, а хочешь нет. Для тебя, может это и сказка, а для меня быль. И если хочешь, чтоб и для тебя былью стало, то сходи в леса наши. Может, отыщешь там еще одну такую лесную ведьму. Только если отыщешь, то беги прочь со всех ног, а то съест она тебя, как меня тогда едва не съела.