Деревенские истории

Старик Вениамин закурил папиросу, едва окончил свой рассказ о лесной ведьме. Выпустив пару раз клубы густого едкого дыму, он пристально посмотрел на меня. Так пожилой мужчина просидел целую минуту, просто так, уставившись на меня и не говоря ни слова. Истолковав это, как своеобразное окончание разговора, я поднялся со скамьи, и хотел было уходить, но Вениамин остановил меня, схватившись за мое запястье своим узловатыми старческими пальцами. Сверкая пожелтевшими от многих прожитых годов белками глаз, пожилой мужчина кивнул в сторону калитки. Я машинально посмотрел в том же направлении. Со стороны улицы, вдоль невысокого покосившегося забора шла старушка лет эдак шестидесяти пяти. Для Вениамина, прожившего почти сто лет она, должно быть, казалась молодухой. Старик не отпустил меня, а неожиданно сильно потянув к себе, заставил присесть обратно на скамью. -Вон, видишь. Идет..он-на.- зашипел он, продолжая смотреть на проходившую мимо дома пожилую женщину. -Старушка та что ли? -Это она тебе с-с-старушка!- проскрипел негодующе Вениамин.- А когда то была ОГО-ГО! Крас-с-савица! Титьки О-о-о!- дед показывал руками на себе.- Жопа тоже О-о-о! Не женщина, а мечта! Фроськой з-з-звать. Была дояркой когда-то. У нее еще подруга была верная, Зоська. Да та умерла два г-г-года назад. Скоропостижно… Ц-ц-царствие ей небесное! Так та Зоська такая же была. Крепкая. Прям УХ! Да вот только обе они были поначалу куда скромнее г-г-габаритами. А расперло их так после одного случая. И тут я понял, что у Вениамина назрела очередная история. Что ж, ничего не оставалось, как усесться поудобнее и слушать... А случилось это не так давно. Гораздо позже того случая с лесной ведьмой то. Да и не был я мальчишкой тогда уже. Мужиком взрослым был. Посчитай, сорок с лишним годков. И история это произошла не со мной. Да и без моего участия тоже. Так, позже сплетен всяких от баб нахватался. Да и еще чуть погодя все из первых уст услышал. Так вот, жила у нас в селе баба одна. Дояркой работала в колхозе. И звали ее Ниной. Хотя бабы сельские ее за спиной называли иначе. Смерть с косой! Вот как! Уж очень у бабенки этой коса шикарная была. Хотя кличку такую она получила с другой стати. А вот мужики называли ее меж собой Нинка-Шкелет. Или же просто Шкелетом кликали. За что спросишь с ней так? Да все просто. Худющая та Нинка была. Костомахи торчат. Аж, смотреть страшно! А мужикам то чего нужно? Чтоб потискать можно было, да подержаться за что можно было. А доярка эта все равно, что доска. Плоская. Ни изгиба, ни прогиба. Ни сисек, ни задницы. Да, не повезло девке в общем. От того она бедняжка и была одна, без мужика, в свои двадцать семь годочков. Нет, сама Нина человеком была прекрасным, добрым, отзывчивым. Пела хорошо так. Голос, как мед был. Сладкий и тягучий. Да и по хозяйству на дому справлялась хорошо. Вот только с формой туловища не повезло совсем. Мужикам мясо подавай же. А тут набор суповой какой-то. А случилась та история во времена тяжкие. Война закончилась недавно, в стране разруха, еды не хватает. Государство стало думать, как хозяйство коллективное поднимать. Покос пшеницы увеличивать, удой молока, количество яиц у несушек. Стали вводить новые методы. Искали средства для повышения показателей производительности. Экспериментировать. В том числе, с химией всякой. Вот тогда у нас на селе и появился тот препарат особый. Для зверей вроде как. Привезли ее нам из какого-то заумного института, из большого города. Мол, новейшая разработка советских ученых. Средство для внутренних уколов домашней животине всякой. И вот, кололи этот препарат коровкам нашим, а у тех от снадобья этого вымя пухнуть начинало на пустом месте и молоко производить в таких объемах, что рука доить уставала и бидонов не хватало. Правда, препарата этого давали немного. По несколько шприцов на колхоз. Дорогой он был и сложный в производстве, насколько я знаю. И ясное дело всем коровам его не дашь. Но даже те немногие Буренки, что препарат этот отхватывали, давали молока столько, что хоть упейся. А самое главное, что у коровок, у тех, что хоть раз укололи, надой средний становился больше обычного. Причем без какого-либо повторного употребления этого самого чудесного снадобья. И вот, вышеупомянутая доярка Нина насмотрелась на то, как препарат этот действует и думает, коли коровам он так помогает, то и на людях, наверно, сработает. А что? Все мы твари божьи. Все из одного теста слеплены. Где корова, там и человек рядышком. Уколюсь, думает Нинка препаратом по секрету и все хорошо будет. Вырастет грудь. Пусть и молочная, зато подержаться можно. А там посмотришь, и жених на горизонте замаячит. Порешила все для себя Нинка. Дождалась момента нужного и ночью, тайком пробралась в коровник, а оттуда в кабинет к главному ветеринару. Он в столе тот самый препарат хранил. Прямо так, набранным в одноразовы шприхцы. Только достать, да уколоть нужно. И всего делов то! И вот залезла в стол к ветеринару девка и смотрит. А шприхца всего два осталось. На себя глянула, так и у нее, дескать, сиськи две. Как раз, по одной дозе в каждую. То, что нужно! И бог с ним, что препарат последний остался. Институт еще пришлет, если нужно будет. Взяла, недолго думая, снадобье чудесное Нинка и вколола себе. По одной в каждую грудь. Потом пошла в сарай, где никого быть не должно, и села ждать результата. А скажу я сразу, что сглупила доярочка та, сама того не зная. Там ведь доза на одну корову рассчитана, а не на одну титьку. Да и в корове той, таких доходяг, как Нинка, штук двадцать будет. Вот и думай! Ты у нас умный. Матемахтику знаешь. Сосчитать можешь, что с девкой той происходить стало. А произошло вот что. Результат он не поезд до села. Его долго ждать не придется. Побыла немного Нинка в сарае и чувствует, пошел процесс. Растет грудь, миленькая! Посмотрела вниз и вправду пухнет, как тесто для пасхальных куличей. Быстрехонько так. Вот считай, только что равнина была, да два холмика куцых на ней. А через десяток минут уже горы высятся. Гималаи целые выросли! Обрадовалась Нинка, конечно. В кое-то веки платье ей в пору стало, По крайней мере, в груди. Да вот только процесс то продолжается. И начало то платье девке скоро поджимать слегка. А еще чуть погодя и вовсе неслегка уже. Аж, дышать трудно! Да и швы трещать от натуги стали. Приспустила Нина платья с плеч, дала своей груди свободу, осмотрелась и от восторга матюкнулась даже непроизвольно. Не грудь у нее, а два вымени коровьих. Не по форме конечно, а по размеру. По форме то они все равно, что два крупных арбуза на бахче. Большущие, мягкие, округлые, вытянутые слегка. Помнет Нинка их пальчикам и смеется от восторга. Титьки прям как настоящие получились. Да они, впрочем, и были настоящие то. Попробовала свои новые груди доярка в руках подержать, охнула от удивления. Тяжеленные они стали. И растут не останавливаются. Аж, спину напрячь пришлось. А тяжесть то все увеличивается. А вместе с ним и былая мягкость у сисек проходит. И раздулись они вскоре как два шара воздухоплавательных. Уж раза в два больше головы своей хозяйки каждая. Причем титьки те наполнены явно не воздухом. Кое-чем потяжелее. Сидит доярка ив сарае и обалдевает от результатов. Не знает, что ей со своим новым приобретением делать. Все это, или не все. Будет грудь еще расти, или остановится в скорости. А сиськи прекращать свой рост явно не собирались. Знай, пухнут себе дальше. Становятся все тверже и тверже. Уж кожа на них натянулась как резина на надувной лодке, до тугого такого состояния. Даже поскрипывать начала. Вот тогда Нинке страшно стало. Поняла она, что сделала что-то не так. Вот только что, не понимала, конечно. А куда ей? Что с нее взять? Училась ведь девка только лишь в школе сельской одной. И все! Правда, был у нее опыт доярочий. Причем немалый такой. И подсказал ей опыт этот самый, что груди от молока так сильно вздуваются. А выходит, надо делать, как с коровами. Надо молоко это доить. И вот, поползла девка к бидонам пустым, что в углу сарая ютились. Идти не может. Ползет на четвереньках. Тяжко стало очень. Грудь громадная выросла. По земле волочится двумя шарами упругими. Добралась Нинка, охая и стеная, открыла первый бидон и взгромоздила на него одну из своих сисек пухнущих. Взялась за свой сосок и надавила, как умела. Брызнуло тут молоко в бидон. Причем хорошо так брызнуло. Струйкой мощной. Нажала Нинка еще раз и давай дальше доить себя, как Буренку обычную. Пошел процесс! Бежит молоко. Сорокалитровый бидон наполнятся постепенно. И сиська уменьшаться понемногу начала. А вместе с ней и тяжесть уходить стала. Спине полегчало. Нацедила Нинка половину бидона с одной груди, а потом то же самое со второй сотворила. В окончании, стоит полный, как говорится, сосуд на четыре десятка литров. Да грудь нинкина всего раза в два сдулась. А главное, стоило перестать доить, как она снова переть во все стороны начала. Прет без остановки, и все тут. Поматерилась Нинка на саму себя и ко второму бидону подошла. Наполнила его. Титьки все равно растут. Надоила еще сорок литров. А грудь опять дуется, как шар. Заполнила доярка уже четвертый бидон, а за ним и пятый. Уж руки устали работать. Нина медленнее доить стала. Шестой бидон заполняет потихоньку. А сиськи проклятые растут и растут. Без остановки. Причем быстрее, чем доярка успевает их опустошать. И вскоре стало девке неудобно стоять и молоко свое сцеживать. Выросла грудь снова до размеров непотребных. Вновь тяжко стоять стало. Ну, ничего. Отступать Нинка сдаваться не стала. Присела на пол, округлости свои обхватив. Отдыхает, смотрит с ужасом, как сиськи постепенно, минута за минутой, увеличиваются. Передохнула слегка. Встала с превеликим трудом, охая да причитая, и давай снова себя саму доить. Доила, доила. Уж десяток бидонов заполнила. А молочный поток и не думает иссякать. Сиськи все такие же тяжелые и громадные. Сдуются и снова распухнут. Снова сдуются, да затем также быстро опять вырастают. Но Нина проигрывать не желает. Продолжает дергать себя за соски, да стонать от удовольствия и ощущения полноты в груди. И, может быть, одолела бы девка эта титьки свои, да закончились бидоны в сарае. Наполнила их Нинка до краев. Все пятнадцать штук. А это сколько литров выходит? Эх, со счетом у меня плохо… о-о-о, точно. Прав ты! 600 литров! И самое главное, все от одной коро… то есть бабы. Но что еще главнее то, что все это не конец вовсе. Ведь сиськи нинкины не остановились, а продолжили раздуваться, делая все больше молока. И вот, сидит эта доярка, не знает, что ей делать. Встать толком не может. Да и посуда в сарае вся кончилась. Доить молоко некуда. Так вот ведь дура эта бабенка! Сдоила бы все прям тут же, на пол. Но нет же! Взыграла в ней жадность профессиональная. Не может Нинка позволить себе добро за зря переводить. А сиськи, тем временем пухнут. Становятся больше с каждой минутой. И тут нагрянули в сарай Зоська с Фроськой. Те, о ком в самом начале говорил. Они тоже доярки, как и Нинка. Коллеги ее, можно так сказать, по молочному цеху. Сочные бабенки были. Хотя, в тот момент еще не настолько, как потом стали. Но все равно, от мужиков у них отбоя не было. И потискать этих девок можно было, и помять чего, да и так просто подержаться. И уж что в этом сарае ночью Зося и Фрося делали, ума не приложу. Может, свидание у них там было с сельскими парнями. А может еще дела какие. Смотрят девки и видят перед собой не Нинку, а настоящий молочный комбинат. Титьки огромадные стали, круглые и тугие. Раздулись так сильно, что хозяйку свою собой заслонять начали. Ну, подивились Фроська с Зоськой, конечно. Ведь никогда они такого прежде не видели. Два дирижабеля вместо титек. Да еще пятнадцать бидонов полных рядом. Попричитали по-женски, повздыхали, поохали. Потом посмеиваться стали над дурехой, мол, о чем ты думала, когда препарат себе колола. Смотрят только, а грудь нинкина продолжает расти. Все туже и больше становится. А что делать то? Спасать, конечно. А то гляди чего доброго, порвет девку на куски. Стали, короче, Фроська с Зоськой помогать подруге своей подняться, чтоб потом ее к фельдшеру отвести. Да только тяжела стала Нинка. Грудь к земле, как камень тянет. Да еще бурлит от молока и раскачивается из стороны в сторону. Упахались девчонки. Устали очень. Даже пить захотелось. Смотрят тогда Фрося и Зося на бидоны. А чего молочка не испить то? Ну, да, человеческое, не коровье. Так ведь и не змеиное, чай, не ядовитое. Не отравишься. Зачерпнули подруги по ковшику. Попробовали и обомлели. Молоко то вкуснющее. Прям не оторваться. Выпили девки по одному ковшику. Зачерпнули. Выпили по второму. Потом по третьему. По четвертому… Пьют, все пьют Зоська с Фроськой. Остановиться не могут. Уж так много выпили, что животы выпирать начали. Округлились как у беременных и растут дальше потихоньку, ибо продолжают две доярки пить. Ковшик, за ковшиком. Охают, вздыхают, мычат от удовольствия, и не останавливаются. И выпили в итоге девчонки по одному сорокалитровому бидону молока. Стоят с одуревшим видом, покачиваются, икают. А подолы платьев у них вздыбились сильно. И немудрено! Выросли у Фроськи с Зоськой пузени неимоверно. Раздулись до округлого состояния. Аж, пупки торчать начали. Поглаживают подружки животы опухшие, млеют от удовольствия. Да только вскорости снова им пить захотелось. Захотелось молочка необычного еще больше отведать. Взяла тогда Зося второй бидон. Оттащила его к скамейке. Присела, пузень свою на коленки себе уложила, и давай дальше пить. Черпает ковшиком и сосет молоко жадно. Снова и снова, снова и снова. Аж, проливает немного. А живот девки, тем временем, дуется, растет непрерывно. Поднимает подол платья все выше и выше. До тех пор, пока не начала чрезмерно раздувшаяся пузень из-под одежды показываться. А Нинка стонать громче прежнего начала. Сиськи раздулись уже до непомерного состояния. Стали они тверды как камень. Пальцем ткнешь, не проминаются. И все пытаются пухнуть дальше. Трещат от натуги. Да только расти больше не получается. Полны гигантские титьки. До самых краев. Того и гляди, лопнут прямо сейчас. А Нинка бы и рада сцедить молоко уже на землю, чтоб давление стравить. Да только не может до сосков своих дотянуться. Рук не хватает объять необъятное. Сжалилась тогда над ней Фроська. Подковыляла к подруге, присела на пол, за пузо свое раздутое держится одной рукой, а второй берется за нинкин сосок. Надавила слегка. А оттуда как брызнет молоко. Прям как фонтан. И прямиком Фросе в физиономию. А девка утерлась только, облизнулась, улыбнулась лукаво, огоньком озорным в глазах блеснула, да как возьмет, как присосется к сиське подруги своей. Жадно так. Прям как младенец изголодавшийся. Нина даже простонала громко очень. Но не от боли, или тяжести. От удовольствия. Во-первых, почувствовала бедняжка, как облегчение наступило. Уходит молоко из груди постепенно. Легче терпеть становится. А во-вторых, приятно стало. Прям будто и вправду, как ребенок за титьку взялся. Ну, либо мужик потискать какой решил. А Фроська знай свое, пьет и пьет без остановки. Живот ее растет стремительно. Ткань у платья натягивается, пытается вместить распухающую хозяйку. Да только, сильно раздулась девка в итоге. Брюхо как бочка стало. Громадное, тугое. Колыхается при малейшем шевелении, да молоком выпитым плещет утробно. Ну, и конечно, растет. Растет. И растет. И выросло в итоге до того, что платье на Фроське треснуло на лоскуты, расползлось на части, высвободив при этом белоснежный упругий шар. Пузо значит. Лоснится этот шар от пота и пролитого молока и пухнет понемногу дальше. А сиська нинкина, наоборот, уменьшается. Уж раза в два меньше стала. Даже боль поутихла. А Фрося, тем временем, перерыв сделала. Вздохнула глубоко, простонала от тяжести и полноты собственной, попричитала, что все равно пить хочет, рыгнула, икнула, да давай вторую титьку у Нинки сосать. И раздувается при этом девка неимоверно. Даже беременные коровы такими раздувшимися не бывают. И куда в нее лезло только? Непонятно. А Зоська тоже не отстает. Продолжает бидоны опустошать. Один за другим. Брюхо у нее тоже уже распухло до невозможности. Платье даже не налезает. Ходить с таким багажом ясное дело невозможно. Вот Зося и ползает на четвереньках от бидона к бидону. Трется своим накаченным пузом об землю, стенает от тяжести и натуги. Однако, пить продолжает. Остановиться не может. Раздувается, да на глазах прям-таки. Становится круглее круглого. И чем дальше доярочка молоко употребляет, тем сложнее передвигаться становится. К последнему, пятнадцатому бидону, пузо сталось настолько громадным, что лягешь на него, а до пола достать можно, либо руками, либо только ногами. Но Зося обезумела от жажды. Сдаваться не желает. Хочет все выпить. А потому двигается, как может. Толкает свое брюхо переполненное, стенает от давления внутреннего, зубы стиснув, да тянется к заветной цели. К последнему бидону с молоком. Добралась до него девка и давай снова пить. Раздувается больше и больше с каждым глотком. Уж мычит от боли в громадном брюхе, от ощущения, что ее распирает безмерно. А остановиться не хочет. Все в итоге выпила! Все пятнадцать бидонов! И сама Зося стала, как целая цистерна. Необъятная, перекаченная сверх всякой разумной меры. Лежит она боку, пузо свое оглаживает, да по сторонам смотрит. Видит, что Фроська все еще грудь нинкину сосет. Тоже распухла не меньше, чем ее подруга. Пузо белое совсем от выпитого молока, которое сквозь кожу просвечивает слегка, а лицо у девки при этом красное, как свекла. Глотать совсем трудно стало. Не помещается уже ничего в переполненную утробу фроськину. А отпускать сосок ей не хочется. Подползла к подругам, Зося. Сама тоже не прочь молочком баловаться продолжить. Да только место занято. Фроська то слишком большой стала. Пространства много занимает, значит. Ну, так не стала Зоська церемониться и подругу пузом своим отпихнула в сторону, мол, уступи грудь жаждущим. Бухнулась рядышком с Нинкой и присосалась к груди ее огромной. Да так пить начала, с такой жадностью! Словно и не пила до этого совсем. А Фроська, тем временем, дух перевела, оклемалась немного и откатилась в сторону. Будто колобок из сказки. Сбоку на бок, попереворачивалась, и в сторонку. Куда-нибудь в тихий уголок отдохнуть. Да и заснула девка там, совсем, будучи разморенная это необычайного количества выпитого молока. Эх, не увидела она, что потом было. А было вот что. Зося пьет и пьет. Все пьет и пьет. Присосалась, как пиявка. А пузо ее дуется во все стороны. Булькает, гудит, урчит уж от полноты собственной. Кожа на животе зоськином так растянулась, что белой пребелой стала. Не то растяжения чрезмерного, не то от всего выпитого молока, что сквозь стенки просвечивать стало. И не желала эта Зоська останавливаться нипочем. Хочет доярка еще. Совсем от жажды ополоумела. Уж раскраснелась вся от напряжения. Видно, что глотать совсем невмоготу уже, а от нинкиной груди отлипать не хочет. Дергается, мычит девка, глаза то выпучивает, то жмурит от запредельного усилия. Все выпить пытается, как можно боле. Да получается уже плоховато. Видно достигла предела своего доярчка. Но тут помощь пришла нежданно. От Нинки самой. То ли по умыслу, то ли наоборот, не ведая, что творит, или вообще рассудком помутившись от наслаждения, бабенка свою подругу за голову обняла покрепче, да к титькам своим прижала поплотнее. Да так, что давление в системе повысилось резко и молоко, как из пушки, само струей сильной хлынуло. И прям в глотку Зоське. Та аж поперхнулась от неожиданности. Глотать не успевает. Да и зачем глотать то теперь было? Молоко само, под давлением огромным, внутрь идти стало. И стало девку пучить с немыслимой быстротой. Надувает, как жабу через соломинку. Живот растет, как на дрожжах. Раздувается неописуемо! Резво так. Пузо почти в два раза выросло, и продолжает переть дальше. А Зоське невмоготу уже. Все! Напилась! Уж думает, что хватит. А Нинка ее не отпускает. Все держит, к груди прижимает, да накачивать молоком продолжает. Вот и накачала в итоге. До состояния близкого к разрыву! Зосе уже больно. Стонать громко начала. Извивается, пытается вырваться, глаза выпучила по пятаку, ногтями по земле шкребет. Кожа на животе натянулась, аж до звенящего состояния. Да давление внутри невыносимое. На куски нутро разрывает! Девка бьется, ревет от боли и испуга, а Нинка забыла про все, ноет в сладкой истоме, да голову подруге держит. Отдает по полной все, что ее организм выработал. Правда, потом все-таки опомнилась Нина. Увидела, что с подругой сделалось, и отпустила. А Зося и отползти не может. Разлеглась посередь сарая брюхом кверху и завывает громко. Причитает, мол лопнет сейчас, уж сдерживаться не может, так сильно распирает ее изнутри. А само дояркино пузо громадное. Скрипит от натуги, подрагивает, бурлит утробно. И твердо, что камень. Не ткнешь пальцем то. Да и ткнуть страшно. Вдруг и вправду рванет. Полежала Зоська на полу, поныла от такого, как сильно обпилась, да успокаиваться стала понемногу. Пообвыклась видимо, приноровилась к своему состоянию переполненному. А после и вовсе захрапела громко. Что поделаешь? Упилась девка, уработалась. Сил у нее больше не осталось. А Нинка теперь в одиночестве оказалась. Бодрствующая, да с сиськами, которые все равно раздуваться продолжали. Будто эффект от препарата теперь на всю жизнь остался. Что же делать? Как быть? Раздумывать то особо много времени не было. Уж скоро грудь опять распухнет и отяжелеет так, что ни стоять, ни ходить возможности не будет. Поднялась Нинка на ноги и, пока размер ее прелестей двигаться позволял, пошла она обратно в коровник. Идет раскачиваясь, и арбузища свои колыхающиеся придерживает. Приковыляла девка в коровник и к доильному аппарату прямиком. И как она раньше про него не вспомнила? Ума приложить не могу. Доярка ведь все-таки. Ну, да ладно. Подключила Нинка аппарат этот к себе и стоит со шлангом в руке, смотрит по сторонам, куда молоко сливать выдоенное. Бидонов пустых нет. Все что свободные были, в сарае остались. Пока туда-сюда ходить будет, сиськи снова распухнут до неприличия. А на пол коровника молоко Нина лить тоже не хотела. Не хибара все-таки. Коровник, как ни как. Посмотрела доярка на шланг обреченно, да засунула себе в рот. Что ж делать? Раздует, так раздует. Вон, грудь уже раздуло. Включила девка доильный аппарат, и пошел процесс. Идет молоко не струей, а рекой целой. Потоком неукротимым льется. И прямо в живот нинкин по трубке переправляется. А живот расти стал. Да с такой скоростью. С какой ни Фроська, ни Зоська не раздувались. А как могло быть иначе? Сразу с обоих титек молоко подается. Ясное дело, что будет доярку нашу накачивать вдвое быстрее. И прошло то совсем немного времени, а пузо Нинки уже настолько велико стало и отяжелело настолько, что не поднять, не удержать его боле нельзя. Пришлось бабенке на четвереньки встать, а потом и на бок лечь, чтоб полегче было. А дальше больше. Молоко идет и идет. Не иссякает поток. И Нинка глотает без устали. Да и без особого напряга. Аппарат сам жидкость под напором подает. А девка только и рада. Пьет, как не в себя. Свое же молоко по вкусу пришлось. Оторваться не может. А брюхо бабье, меж тем, растет непрерывно, дуется на глазах прям, будто его из баллона сжатым воздухом накачивают. Не спрашивай, откуда я это знаю. Не расскажу сейчас… И вот расползается этот непомерно раздутый, необъятнейший живот по земле. Раздувается, тяжелеет все сильнее, наполняется до краев, превращаясь гигантский шар с выпуклым растянутым пупком по центру. А Нина лишь стонет громче, да пьет. Совсем голову от наслаждения потеряла. Не замечает бедняжка того, что с ней происходит. А титьки ее в то время продолжают работать. Производят молоко, литр за литром. И вот раздуло Нинку поболе Фроськи. А потом уже и побольше Зоськи распухло брюхо девичье. Скрипит от напряжения кожа растянутая, урчит чрево переполненное, растет, подрагивая, живот, наполняясь молоком все больше и больше. А девка стонать перестала. Начала кряхтеть, сопеть, мычать истошно. Даже реветь как зверь. Давление в нутре ее выросло непомерно просто. Рвет на части бедняжку, распирает неимоверно. Того и гляди порвет в лоскуты в любой момент. Боль такая, что не стерпеть совсем. Да вот только жажда Нинкой обуяла, куда более сильная. Прям одержимость настоящая. Глотает молоко обезумевшая баба, против всякого здравого ума. Доводит свое бедное, многострадальное пузо до ох-х--х… ой, точнее неописуемых размеров. Кожа уж прозрачная стала даже. Все, что выпила девка видно. Живот тверже камня стал, настолько полон он. Под собственным весом не прогибается. Одеяльно круглый! Гремит от напряжения, гудит от переполненности, бурлит от громадного количества выпитого молока, вибрирует, прям дрожит от давления беспредельного. Однако, продолжает это громадное брюхо дуться далее. И Нинка не отступает. Наполняет свою утробу еще сильнее прежнего. Уж лопнуть должна! Да держится чудом каким-то непонятным. Да и лопнула бы все-таки, думается мне. Рванула бы, как бомба, что американцы на Хиросиму сбросили. Вот только тут кончилось действие препарата. А вместе с ним и молоко в титьках. Так что, осталась Нинка жива. Правда кричала она конечно сильно. Жажда то отступила потом понемногу. Рассудок вернулся. А вместе с ним и осознание того, что приключилось. На крики ее и мужики прибежали. Думали, что злодей какой в коровнике скотину режет. А тут на тебе! Три девки. Раздутые неимоверно. Голые. В чем мать родила! Ох, же и переполох произошел тогда! До сих пор помню. Все бегают, суетятся. И главное, на рожах удивление полное. А еще нашлись средь мужиков озабоченные особо. Едва не оприходовали бедных доярок наших. Мол, пока те в таком беспомощном состоянии находятся. Да вот спасибо председателю колхоза, Петру Стерховичу. Разогнал он всех негодников по домам. Оставил тех лишь, кто и вправду помочь хотел, а не под шумок делишки свои темные делать. Взяли три трактора, а к ним три прицепа прилепили. А потом на них и Нинку, и Фроську, и Зоську в соседнее село к докторам отвезли. Там, конечно, и соседи переполошились, такое увидав. Да потом поуспокоились люди. Оказали «пострадавшим» помощь медицинскую, чтоб не лопнули в итоге животы у девок. За трату казенного препарата Нину наказали потом. Правда, увольнять не стали. Доярка она все-таки хорошая была. Да и умники из того самого института помогли. Приехали из города профехсора всякие. Поизмеряли, осмотрели бабенок наших как следует, посудачили о том о сем. Потом благодарность объявили, дескать, за смелый научный эксперимент и укатили обратно в город свой. А эксперимент экспериментом, конечно. Наука наукой. Но молоко то непростое оказалось в итоге. Вроде как, полезное очень для организму женского. Ну, может не только для женского, но и для мужского. Просто мужикам того молочка отведать так и довелось. А меж тем, Фроську с Зоськой после того случая разнесло порядочно. В хорошем смысле слова, конечно. Ну, вообще то, девчонки и до этого красавицами были. А тут так вообще стали, прям глаз не отвести и рук не удержать. Мужиков сразу себе нашли хороших. Замуж вышли вскорости. А дальше и года не проходило, чтоб их брюхатыми не видели на селе. Много детишек нарожали. А, главное, всех вскормить смогли. Крепенькие карапузики вышли. Здоровенькие. Так вот… А Нинку больше Шкелетом никто не звал. Да и Смертью с косой тоже. Округлилась девка порядочно. Причем, где надо округлилась. А где не надо, в меру помягче стала. Красавицей сделалась! Аж, по улице спокойно пройти не могла, чтоб никто ее потискать не попытался, или на сеновал затащить ближайший. В очередь к ней мужики выстроились. Ходили за ней попятам, строем, в шеренгу по три. Да я и сам, грех сказать, будучи уже женатым, и еще не вдовцом, регулярно на Нину поглядывал и облизывался на красоту такую. Как кот на сметану. Да нельзя мне было, черт бы побрал! Да и не вышло бы, если даже очень захотелось. Нинка то очень воспитанная баба была и порядочная. Золотая женщина! До свадьбы ни с кем, ни разу. Вот только, свадьбы долго ждать не пришлось. Такую добрую бабенку свой кавалер быстро нашел. С такими то габаритами попробовал бы он ее не найти. А далее Нинка из села уехала. Подальше от сплетен и россказней. В другое село. Далеко отсюда. И вроде как, организовала там Нинка с супругом свое молочное хозяйство. Вот только странное очень. Без коров совсем. А молока меж тем, много было. И откуда они его только брали? Не понимаю. А вот препарат тот чудодейственный нам в село больше не привозили. То ли эксперимент все-таки не удался, то ли денег пожалели на новые порции. Эх! Жалко! Был бы у нас такой препарат, то я свою бабу уколол бы обязательно. Да и не только я. Много кто из мужиков такое бы сделал. Да там и не только мужики, но и девки рады бы таким снадобьем воспользоваться. А то! Всем ведь охота себе фигурку поправить, так сказать.