Two Souls

Что может быть лучше мертвого тела? Только мертвое тело, запечатленное на фотографии: расслабленное лицо, ни грамма фальши. Навеки закрытые глаза десятки девушек. Десятки черно-белых фотографий, висящих на стенах, лицевой стороной к стене, прикрытые чарующими пейзажами. Чтобы посетители и следующие жертвы не увидели маленькую слабость Ричарда Круспе. Только лицо. Прекрасное, идеальное лицо. Мертвое лицо. Ричард всем заявляет: «Я с людьми не работаю», и все правильно воспринимают это – маленький бзик таланта. Правда, этот талант из живых видел только менеджер – Джон Хоук - недалекий человек, которого интересуют только деньги и слава. Тайно Ричард ненавидел всеми фибрами своей поганой и темной душонки этого «менеджера», который взялся буквально из ниоткуда и тут же пристал, как банный лист, к Круспе. Тайно Ричард хотел нанести этому человеку пару ударов тем куском трубы, что валяется возле стола. Этот кусок не был тяжелым. По крайней мере, не для физически развитого Круспе. Этого Хоука хотелось убить буквально за все: за то, что ворвался в жизнь Круспе, за то, что смеет командовать Круспе, за то, что имеет наглость садиться на стул Круспе, да и просто за то, что этот человек существовал. Настраивая камеру, Ричард всегда опасался, что тот самый настырный Джон в любую минуту может ворваться к нему в студию и застать фотографа и его модель за очередной «Мертвой фотоссесией». Поэтому Круспе уже только за один месяц успел поменять три замка и в скором времени планирует менять еще. Чтобы все было в тайне. Эти черно-белые шедевры никто не должен увидеть – это слишком личное. Особенно проныра Хоук, который устроит очередную выставку, вывернет всю душу фотографа. Для Ричарда каждая выставка – это как выступать полностью обнаженным перед тысячной аудиторией, поэтому Круспе старается ничего не показывать Джону. Почти ничего. Фотографируя очередную жертву, Ричард всегда любил приговаривать: «Так, а теперь чуть-чуть головку вправо», и ему всегда чудилось, что «модель» выполняет его команды. За час вся пленка израсходуется, и только тогда Ричард Круспе отвязывает девушку со стула, небрежно бросает в большой, черный кулек для мусора – большого мусора – и, предварительно заклеив и вытянув пылесосом весь воздух из мешка, он так же небрежно бросает тело в специальную комнату в которой и так уже слишком много трупов. Но ведь кому это интересно? На один труп больше в какой-то темной каморке. Всего-то. И только тогда, когда замок щелкает, и дверь наглухо закрыта, только тогда Ричард со спокойной душой может идти смотреть десятки кадров, чтобы выбрать один единственный удачный снимок. Круспе не был параноиком, нет, но он всегда, заходя в специально затемненную комнату, освещаемую только красной мерзкой лампой, закрывал дверь на два замка. Чтобы было надежней. Фотографировать не так сложно, как проявлять пленку. Все требует скрупулезности и точности. Всего-то шесть стадий проявлений: проявка, отбелка, промывка, фиксирование, вторая промывка и, наконец, стабилизация. На все про все уходит где-то двадцать минут. Иногда, может чуть больше или меньше – неважно. Особо интимный для Круспе процесс – вешанье картинку на стену. Аккуратно вложенная в черную рамочку фотография трепетно и осторожно вешается на гвоздь за ниточку. Конечно, лицом модели к стене. Осторожность не помешает. Все так символично – черный мешок, черный клей, черная рамочка, черно-белое фото. Все исключительно из-за уважения к жертвам. Конечно, опять же, по логике Ричарда, исходя из его моральных принципов. Пара последних кликов, пара последних щелчков затвора – и очередная фотоссесия закончена. Все по новой – черный мешок, темная комната, комната с исключительно красным освещением, фотография, черная рамочка. Не иначе. Круспе вообще не любил каких-либо изменений – только он и его любимое дело. А еще Ричард принимает слишком много антидепрессантов, которые когда-то назначил ему личный психолог, и из-за этого порой у него начинаются галлюцинации. Самые разные, самые невероятные, самые страшные. И тогда Ричард причиняет себе боль тем самым, кое-как различая марево и реальность. Иногда к Круспе вновь приходит его отчим, и тогда Ричард вновь становится тем пятнадцатилетним подростком, которого регулярно насиловал «второй папа». Просто так, потому что «сынок» был слишком красив. Каждый толчок бедер этого засранца в галлюцинациях вызывал тщательно забытую боль в реальности. Правда теперь у нынешнего Ричарда это боль была не такой адской. Скорее размытой, неясной, тихой. Каждый раз, вспоминая все это, он орал, срывал голос, а позже, разговаривая с Хоуком или очередной жертвой, он хрипел. Девушки на такой голос, низкий с хрипотцой, велись. Почти все. Остальных же, более осторожных, Круспе заманивал другими различными способами, и все велись. Опять же, почти все. Ведь некоторые были слишком умными и тогда Ричард просто обходился в этот день без новых фото. День без «мертвой фотоссесии» - можно и потерпеть. «Не так уж она и красива, чтобы быть запечатленной на пленке» утешал себя Круспе в таких случаях, и это срабатывало. Всегда. Но почему же только девушки? Иногда, фотосессии разбавлялись и мужскими телами. Все же отцовское насилие сказывалось. Иногда Ричард мог даже себе позволить подрочить, глядя на полуобнаженное, обдолбанное специальными наркотиками тело, что так вальяжно развалилось на стуле. Парни были разными – худыми, атлетического телосложения. Круспе было просто вырубить качка. Спасибо отчиму, что когда-то отдал его на борьбу. Пожалуй, только за это он и был благодарен этому подонку, но воспоминания о вечно порванной заднице все перечеркивали, и ненависть накатывала по новой. - Тилль, - мужчина протянул крупную ладонь для пожатия, стоя на камне у пруда. - Ричард, - натянуто улыбнулся Круспе, пожимая теплую руку. Он и не думал сегодня цеплять жертву, но раз рыбка приплыла в сети, то грех не воспользоваться, ведь так? Крупное, но притягательное тело манило, и Ричарду даже стало немного жаль убивать нового знакомого, но и упустить такой шанс, не сфотографировав его, он тоже не мог. - Ты фотограф? – заинтересованно наблюдая за тем, как Круспе, меняя объектив, сосредоточенно всматривается вдаль, прикидывая в уме как лучше настроить камеру. - Да, - кивает, наконец, выбрав нужную позицию для удачного фото. – У меня целая студия есть, – гордо заявляет он, сделав пару снимков. За все это время Тилль не поменял позы, все так же, немного заинтересованно склонив голову набок и заведя руки за спину. - Покажешь? – немного погодя спрашивает Тиль, и Ричард в душе ликует, что нового знакомого не пришлось уговаривать, используя разные уловки. Но для приличия все же нужно сопротивляться. Всего чуть-чуть, чтобы не выглядело все подозрительно, а потом, предварительно вколов наркотик, он усадит это прекрасное тело на стул, приковав наручниками на всякий случай, и навеки запечатлит его. По крайней мере, если не на картинке, так в своей памяти. Как же жаль будет его убивать. Жаль-жаль-жаль. - Хорошо… - наигранно устало вздыхает Круспе, сдаваясь под слишком сильным напором этого Тилля. «Странно», - мелькает мысль, но Ричард уже слишком возбужден, опьянен в предвкушении события, чтобы всерьез принять эту мысль. Руки ощутимо подрагивают. - Волнуешься? – не отрываясь от дороги и внимательно следя за машинами, крепко сжимая руль, спрашивает Тилль. - Да, - рассеяно отвечает Круспе. – Не часто вожу к себе других. Точнее никого не вожу. Слишком много сейчас он говорит. Обычно Ричард всегда молчит. Почти всегда молчит. - А я что-то наподобие избранного? – смеется Тилль. - Да. Здание, где располагается студия, имеет неопрятный, заброшенный вид. Никто и не подумает, что тут кто-то может жить и работать. Поэтому Круспе и выбрал его. Нет лишних глаз, ушей, никто не докучает, никто не ходит – идеально, больше и нечего сказать. Старые, с потрескавшейся, а местами и вовсе обвалившейся, некогда белой краской стены – первое, что врезалось в глаза, как только машина свернула с дороги. Одиноко стоящая постройка встретила хозяина и его спутника мрачным пейзажем и надвигающимся дождем. - Ого! Большое помещение, – хмыкнул Тилль, когда они спустились в подвал. Шаги эхом отдавались в практически пустом помещении. - Да, люблю когда просторно, – пожал плечами Круспе, направляясь к сумке с уже заготовленными шприцами, то и дело поглядывая на широкую спину мужчины, который, заведя руки за спину, с неподдельным интересом разглядывал стены, усеянные черно-белыми фотографиями в черной рамочке. По крайней мере, так надеялся Круспе. Еще Круспе надеялся, что Тилль не повернется не вовремя, пока Ричард, подкрадываясь, не вколет ему желтоватую жижу в плечо. Ну, или куда получится уж. - А у тебя талант, - замечает Тилль, разглядывая одну из картин. - Знаю, – фыркает Круспе, стоя за его спиной и занося руку для укола. - Талантливый, но… - в одну секунду Линдеманн, так он назвал свою фамилию в машине по дороге, разворачивается, молниеносно выхватывая у растерявшегося Ричарда шприц, и сам вкалывает фотографу дозу в плечо. – Но глупый и неосторожный. «Глупый», - последнее, что слышит Круспе, прежде чем отключиться, впасть в некое подобие сна. Наркотик действует где-то часов пять. Чуть больше или меньше. Прежде чем отключиться, Круспе успевает оскорбиться на «глупого» и только тогда валится на пол, не ощущая при этом боли от удара.