Two Souls

Тилль Линдеманн был человеком тихим и скромным. Старался не выделяться, хотя это и было сложно – при его-то габаритах. Но возможно. Работая на заправке, Линдеманн мало общался, предпочитая молчать и выискивать себе новую жертву для своих сексуальных утех. Когда цель была найдена, он легко включал свое обаяние, и девушки одна за другой велись на его приятный низкий, почти утробный голос, которым он буквально гипнотизировал, выпытывая номера телефонов, и позже, пригласив юных дам к себе в дом, насиловал и убивал их. Все просто. Все без особых церемоний: тряпка с хлороформом, наручники – и вот уже жертва никуда не денется. Даже не покалечит, что уже не могло не радовать. «Кричи не кричи – тебя никто не услышит тут», - довольно заявлял Тилль, наблюдая, как в страхе бьется жертва, обдирая себе запястья металлическими наручниками. Дом на отшибе, где километра на два вокруг никого и ничего нет и стены со звукоизоляцией – ничто не помешает Линдеманну трахать очередную вопящую то ли от боли, то ли от страха жертву, а потом, предварительно усыпив, закопать в саду. Вот так, просто живьем. И, несмотря ни на что, Линдеманна все еще никто не поймал. Копов даже и поблизости не наблюдалось за все два года его зверств. Где-то в глубине души Тилль был расстроен – ведь ему так хотелось, чтобы его поймали, заковали, а после долгого суда признали виновным и засадили на долгое время за решетку. Может быть, и на всю жизнь – плевать. Насилуя очередного мальчишку, раздирая ему анус, Тилль втайне молился, чтобы кто-то нашел двадцать с лишним трупов и, вызвав полицию, остановил все это. Но, как назло, такого смельчака не наблюдалось. Хотя, зачем он об этом просил, молил непонятно кого, даже для Линдеманна оставалось тайной, покрытой мраком. Просто вот так хотелось. Почему бы и нет? Немного смущенно улыбаясь очередной девчушке, которая только-только получила права, он строил планы, как и где будет сегодня-завтра ебать ее, и под каким углом. И никто даже не заподозрит этого «милого» здоровяка в чем-то темном. Даже после того, как на заправку наведались пару раз копы. Тилль считал, что ему просто не везет, а может, это были гребаные причуды судьбы, которой тоже чем-то понравился Линдеманн. Везя крепко спящего и связанного по рукам и ногам Круспе на заднем сидении, Тилль все сомневается, как поступить с мальчишкой: убить или оставить немного пожить для игр. Совсем чуть-чуть. Может, недельку, а может, и меньше. Чем-то все же зацепил его этот двадцатилетний парень, совсем еще – по сравнению с Тилем – пацан. Усыпив Ричарда, Тилль имел удовольствие порыться в его документах, облазить всю студию. Найти скрытые фотографии, узнать чуточку больше о жертве – прекрасно. Он смог изваляться в грязном белье, вытащить некоторые скелеты из многочисленных шкафов – идеально. Правило первое: ни к кому не привязываться. Похоже только, что Линдеманн с успехом нарушил свое же первое правило. Правило второе: не жалеть жертву. Похоже, в скором времени Линдеманн нарушит и это правило. Первым, кого убил Тилль, была его собака – Лукас. Он просто свернул ей шею, когда та побежала встречать его в очередной раз. Просто и без всяких изысков – раз, и нет животного, которое только что весело виляло хвостиком, тычась влажным носом в ладонь. Тогда маленький десятилетний Тилль долго рыдал, закатывая целые драмы по поводу того, что нехорошие соседские мальчишки убили любимого Лука. Позже главного обидчика маленького Тилля – Энди – и его родителей оштрафовали, несмотря на то, что Смитс-младший все отрицал. Ведь маленькому, похожему на ангела Тиллю нельзя было не поверить – и все верили. Все осуждали большого и злого Энди Смитса, который убил Лукаса. Линдеманну же осталось лишь тихо радоваться в сторонке, убивая позже совсем мелких зверушек. Незаметных. Вторая жертва – соседка напротив. Такая же смерть – простая и без изысков. Никакого насилия. Даже секса не было. Просто физически сильный двенадцатилетний Тилль задушил ее, когда та позвала его поиграть в лесу. Тогда всю вину он свалил на местного педофила-учителя Лари Энстона. Позже жители маленькой деревушки, учинили самосуд над ни в чем не повинным – ну, почти – учителем и вздернули его на дереве, под которым и была найдена Бекка. Тогда маленький Тилль и понял – ему все сойдет с рук. Ну, или почти все. Ведь ничто не вечно, так? И когда-нибудь лапа правосудия все же с особой яростью раздерет глотку и Линдеманну. Но это чуть позже, а пока можно и самому зверствовать, наслаждаясь некой властью. Хотя Тилля власть и не интересовала – только удовлетворение своих желаний. Вырвавшись из отчего дома, скинув оковы материнской заботы, которой, впрочем, было слишком, и свободно вздохнув, Тилль нацелился на факультет психологии. Просто так. Чтобы лучше знать, как заманить очередную жертву в койку. - Дерьмо, - злится на себя Линдеманн, когда при резком торможении на очередном светофоре Круспе сваливается на пол с заднего сидения. Пацана нужно довести без единой царапинки, но из-за гребаного волнения крупные ладони Тилля вспотели, а футболка прилипла к спине. Так бывает всегда перед очередным намечающимся актом насилия. Вообще Тилль был очень стеснительным, но стоило ему заметить новую жертву, все его гребаную стеснительность как рукой снимало, и тогда появлялся зверь. Опасный хищник. А так, по жизни он был добродушным здоровяком, который и мухи не обидит. Вечная застенчивая улыбка и грустные глаза. «Он ведь не убийца. Он не может», - так всегда говорили полицейские. Верно, не может. Почти не может. Но ведь знал об этом «почти» только сам Тилль. Ну, и еще, пожалуй, узнавали жертвы, когда приходили в себя после отключки. Только кого интересует их мнение? Мертвые ничего не скажут, если все сделано профессионально. Мертвые замолчат навеки, если все предусмотреть, и даже самый опытный детектив с самым большим опытом работы по таким делам не сможет разговорить труп. Гробовое молчание мертвеца - что может быть лучше? Конечно, только хорошо отжаренный в пизду - ну, или в задницу - мертвец. Некрофил? Нет, Линдеманн не был некрофилом. Он уважал каждую из своих жертв – омытое, одетое тело аккуратно скидывалось в отдельную яму. Ни следов насилия, ни размазанной туши – все красиво и почтительно. Ведь когда тело все же найдут, то мертвому не должно быть стыдно за то, что он предстал перед другими в неподобающем виде. По крайней мере, сам Тилль не хотел, когда умрет, быть некрасивым. Это очень важно. Для Линдеманна. Ведь у каждого свои тараканы в голове, правда? Кто-то по ночам рисует, наплевав на сон, кто-то пишет, кто-то ярко одевается, кто-то боится высоты, а кто-то просто не хочет, чтобы жертвы были найдены в неопрятном виде. У каждого может быть что-то свое. Целый полк различных тараканов, диктующих свои правила в голове у Тилля Линдеманна – замечательно. Очередной пост дорожной полиции – Тилль специально превышает скорость, чтобы поймали. Чтобы спасти это спящего засранца, валяющегося на полу сзади. Чтобы прекратить убивать. Совесть? Нет. Просто иногда Линдеманну надоедает это все, но заставить себя прекратить идти на поводу у своих долбаных желаний он не может. Просто не хочет что-то менять – нужна помощь свыше. Пойти самому сдаться? Как было бы глупо для него. Слишком легкомысленно. Слишком легко. Путь труса, а Тилль не был трусом. Ни разу. Тогда если бы он пошел и сам себя заложил, то презирал бы себя весь остаток своей тюремной жизни. А так… поймали сами – и совесть чиста, и некое подобие гордости тоже молчит. Точнее, малюсенький зародыш гордости – ведь Линдеманн не гордец. Совсем. Отвратительное качество, которым страдали девушки в университете. Таких он, вообще не церемонясь, долбил особо сильно, презирая. «Гордыня – грех», - говорил отец маленькому Тиллю, желая, чтобы его сын был таким же набожным, как и он сам. Но маленький Тилль, сидя на коленях, только ерзал, запоминая отдельные отрывки фраз из долгих отцовских рассказов. Вот так. Но одно Тилль хорошо запомнил: «Гордыня – зло». И снова неудача – полиция останавливает машину впереди: красный BMW, мчавшийся чуть быстрее линдеманновского Chevrolet. Сказать, что Тилль зол – ничего не сказать. Разочарование, злость и капелька жалости к Ричарду – все это смешалось, образуя взрывной коктейль, опасный для окружающих. Вот потому Тилль и живет вдалеке ото всех. Чтобы еще больше не навредить. Ну, или просто потому, что не очень любит людей. Круспе на заднем сидении слегка ворочается, начиная приходить в себя чуть раньше, чем ожидал Тилль. Но, в принципе, это не играет особо важной роли, так как белый Chevrolet уже паркуется на заднем дворе дома – на всякий случай, чтобы посторонние глаза не видели. Осторожность превыше всего, даже если поблизости никого не наблюдается. А вдруг? - Тяжелый зараза, - ворчит Линдеманн, вытаскивая тело из машины и перекидывая ношу через плечо. В ответ он получает неясное мычание еще не пришедшей в себя жертвы у себя за спиной. Услышав это, Тилль ускоряет шаг, заносит ошеломленно моргающего Круспе в дом и осторожно укладывает его на пол. Быстро смачивает тряпку хлороформом – бутылка валяется в ящике. - Рано тебе еще! Спи! – приподнимая голову Ричарда, по-отцовски заботливо говорит Тиль и прижимает тряпку к носу Круспе. Напрягшееся тело вновь обмякает, и Тилль вдруг чувствует некое приятное тепло, разливающееся по телу. Поудобнее перехватив вновь потяжелевшее тело фотографа, Линдеманн, что-то весело насвистывая себе под нос, несет Ричарда наверх – в спальню.