Горестный ум

Действие второе: Фамусов, слуга. Фамусов: Петрушка, вечно ты с обновкой, с разодранным локтем... Да в принципе, плевать. Давай, пиши тут, какие у меня планы на неделю... Петрушка: Барин, я вообще-то буфетчик... Фамусов (воодушевленно): Во вторник на форели... В четверг на погребенье (надеюсь, их причиною не являются форели)… В пятницу, а может и в субботу докторша вроде родить должна, вот на крещение придём... Ну, пожалуй, все. Записал? Петрушка: Я не камердинер, я буфетчик, я не умею писать, Павел Афанасьевич, мы, конечно, в Москве, но в начале 19 века... Чацкий появляется в комнате. Чацкий: не помешал? А что это мы такие хмурые? Дело в Софье, она нездорова? Фамусов: Да что вы все о Софье, да о Софье! Жениться хочешь?Пойди сначала послужи. Чацкий: Служить бы рад, прислуживаться тошно. Фамусов: Ну что за поколение, сплошные гордецы. Нет, чтоб как покойный дядя Максим Петрович... Был при дворе Екатерины, а там, сам знаешь, какие вельможи были, на репутацию еще работать надо. И вот однажды он оступился и приложился затылком... Смотрит, а все смеются, государыня улыбнулась. Ну, дядя не дурак, еще пару раз так попадал, и что же? Теперь на всех приемах ему почёт и уважение! Чацкий: Ах, как же хорошо, что сейчас мы стали все такие серьёзные... Даже дышится свободнее. Фамусов: О нет, только не это! Он карбонари! Чацкий: Нынче мало кто торопится вписать себя в шуты... Фамусов: Вольнодумец! Таких на выстрел к столицам нельзя подпускать! Фамусов затыкает уши, чтобы его картина мира хотя бы некоторое время оставалась целой и непоколебимой. Слуга: полковник Скалозуб! Фамусов: ничего не слышу, знать не хочу, ужас-то какой, какой бред... Чацкий: Да я уже молчу вообще-то... Фамусов: А? Что? Скалозуб? Принять его! А ты, Чацкий лучше помолчи, пока мы с ним говорить будем... Не стоит, право... Уходит Чацкий: Что-то он много носится с этим Скалозубом. Не хочет ли женить его на Софье... Вот незадача, оказывается если исчезнуть из жизни человека на несколько лет, он сможет связать её с кем-то другим... Идет следом. Фамусов: Сергей Сергеевич, располагайтесь удобнее, сденьте шляпу, кладите шпагу, а вот и диванчик.... Кстати, а кем вам доводится Настасья Николаевна? Скалозуб: Мы с нею вместе не служили, не знаю... Фамусов: А то сами понимаете: родственники, свояченичество... Я сам из неродных трудоустроил только Молчалина, ну так он человек деловой... Как брат ваш? Скалозуб: Да что-то умом тронулся, сидит в деревне книги читает. Фамусов: Вроде молодой и полон сил, наград наслужил... А никто из вас часом не подумывает обзавестись генеральшей? Скалозуб: Неплохая идея... Фамусов: В Москве невест много, хороший город, не так ли? Живём себе тихо мирно, дети умные, старики остры на язык, иностранцы заезжают, девушки французские романсы поют... Скалозуб: Да, после пожара всё даже лучше стало. Фамусов: Только нового всего понастроили... Чацкий: Не беспокойтесь, дома новы, а предрассудки стары... Фамусов (в сторону): началось...( Скалозубу) А это Чацкий, сын моего друга … Вообще человек хороший, умный… Эх, такие мозги пропадают… Чацкий: Вы говорите прямо как мой преподаватель в университете… Фамусов: Погоди, Чацкий, а чему тебя там учили? Чацкий: Да всему подряд, в числе прочего проводить лоботомию… Фамусов: Вот видишь, даже психи тебя осуждают. Чацкий (резко вскакивая с места): А судьи кто? — За древностию лет К свободной жизни их вражда непримирима, Сужденья черпают из забытых газет Времен Очаковских и покоренья Крыма; Всегда готовые к журьбе, Поют всё песнь одну и ту же, Не замечая об себе: Что старее, то хуже. Где? укажите нам, отечества отцы, Которых мы должны принять за образцы? Не эти ли, грабительством богаты? Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве, Великолепные соорудя палаты, Где разливаются в пирах и мотовстве, И где не воскресят клиенты-иностранцы Прошедшего житья подлейшие черты. Да и кому в Москве не зажимали рты Обеды, ужины и танцы? Не тот ли, вы к кому меня еще с пелен, Для замыслов каких-то непонятных, Дитёй возили на поклон? Тот Нестор негодяев знатных, Толпою окруженный слуг; Усердствуя, они в часы вина и драки И честь и жизнь его не раз спасали: вдруг На них он выменил борзые три собаки!!! Или вон тот еще, который для затей На крепостной балет согнал на многих фурах От матерей, отцов отторженных детей?! Сам погружен умом в Зефирах и в Амурах, Заставил всю Москву дивиться их красе! Но должников не согласил к отсрочке: Амуры и Зефиры все Распроданы по одиночке!! Вот те, которые дожили до седин! Вот уважать кого должны мы на безлюдьи! Вот наши строгие ценители и судьи! Теперь пускай из нас один, Из молодых людей, найдется — враг исканий, Не требуя ни мест, ни повышенья в чин, В науки он вперит ум, алчущий познаний; Или в душе его сам бог возбудит жар К искусствам творческим, высоким и прекрасным, Они тотчас: разбой! пожар! И прослывет у них мечтателем! опасным!! — Мундир! один мундир! Он в прежнем их быту Когда-то укрывал, расшитый и красивый, Их слабодушие, рассудка нищету; И нам за ними в путь счастливый! И в женах, дочерях — к мундиру та же страсть! Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?! Теперь уж в это мне ребячество не впасть; Но кто б тогда за всеми не повлекся? Когда из гвардии, иные от двора Сюда на время приезжали, — Кричали женщины: ура! И в воздух чепчики бросали! Фамусов (хватаясь за голову): О Боже, поэзия, за что?! Сергей Сергеич, пока он еще чего-нибудь не наговорил, пойдемте ко мне в кабинет, забаррикадируемся. Может его еще надолго хватит… Скалозуб: Идите, я догоню… Фамусов уходит. Скалозуб: Не, ну вообще классно зачитал, респект конечно… Чацкий: Да разве этот вояка что-нибудь понял? Внезапно все приходит в движение...