Крах

      Эти сёстры-близняшки были очаровательны, по крайней мере, по мнению дворецкого Джареда, что прислуживал королевской семье. Две симпатичные девятилетние брюнетки в одинаковых платьицах. Белоснежная кожа и лазурная аристократичная кровь, текущая в их жилах. Они всё время играли вместе, в особенности любили прятки среди тёмных и холодных уголков старинного замка.       В тот день была гроза. Принцесса Ирэн искала принцессу Монику среди винных бочек в обширном подземелье дворца. Света практически не было, казалось, привидения усопших членов Асторийской правящей династии сквозили между узкими проходами, застрять между которыми было легче лёгкого, и юная Моника запросто могла превратиться в ещё один скелет, опутанный паутиной и пропахший сыростью — их здесь было предостаточно, и они как будто следили за девочками. Наконец Ирэн нашла сестру и, дрожа, от холода, сказала: — Давай уходить отсюда. Нас сейчас тут кто-нибудь поймает. — Да брось, никого здесь нет, — возразила принцесса Моника. — Мы одни. Ты и я.       Мягкие ладони Джареда опустились на плечи девочек. — И я, — прошептал он коварно, мягко ухмыльнувшись в темноте.       Они ничего не видели, но остальные чувства сестёр обострились до предела. Они ощущали холод помещения, сырость и грязь земляного пола, спёртый воздух… Где-то далеко грянул гром. Ловкие руки дворецкого, едва коснувшиеся нежных тел девочек, задрав их бархатные, шитые серебряной нитью юбки, мгновенно отдёрнулись, будто Джаред не посягнул на честь двух маленьких девочек, а потрогал раскалённую кочергу. Тёмный подвал озарился светом — это горели заживо ладони мужчины.       Сёстры не могли этого видеть: они лежали ничком на полу, униженные и опозоренные, но каким-то образом поняли, что произошло, и кому, как не им было известно, кто породил это жестокое и всепоглощающее пламя? О, как им хотелось, чтобы эта скотина Джаред сдох в мучениях! Он орал истошно, упав на колени и выпучив глаза, будто находился в соседней пыточной, и это был его собственный котел в аду.       Огонь осветил черепа, валявшиеся на полу; сколько ещё юных созданий было осквернено извращенцами в этом подземелье? Невинность здесь — порок, грех, который должен быть низвергнут и стёрт, как грязное пятно на великолепном фарфоровом блюде.

***

— Боюсь, ваше величество, придётся… — Вы только не беспокойтесь, всё… — Ох, надеюсь, это поправимо…       Принцессы лежали на жёстких кроватях в небогато обставленном отделении целителей. Всплеск магии, на котором оборвалась детская игра, отнял практически все силы, как грабитель в подворотне, и девочки не могли пошевелиться. Мышцы не хотели слушаться приказов мозга, прося оставить себя в покое. До близняшек доходили обрывки фраз матери и её свиты, по которым сложно было что-то конкретно утверждать, но сёстры знали, что их ожидает, — изгнание демонов. Единственное возможное избавление от колдовского дара. Экзорцизм, лишение таинственной и могучей силы, внушающей страх и почитание, что ведёт за собой даже больше могущества, чем власть монарха — величественный взмах скипетра был лишь едва заметным колебанием воздуха на фоне демонического шторма. Вскипит и испарится океан, распадётся на глыбы горная цепь, иссушена будет непроходимая чаща до пустыни, если дерзко воспротивится богам.              В коридоре можно было различить всё больше взволнованных, потрясённых и панических голосов, но за дверью серого помещения с решётками на окнах, больше напоминавшего тюремную камеру, все эти возгласы, вздохи и подобострастный шёпот были не важны. Наедине с собой и друг другом чувства Моники и Ирэн не были похожи ни на что, способное завладеть их сердцем в другой ситуации. Не страх, беспокойство и безумная радость, но умиротворение и спокойствие перед катастрофой, мягкая пелена собственных мыслей.       О, бунт, бессмысленный и беспощадный! Сжигая всё на своём пути, остаёшься ты на пепелище среди чуть тлеющих углей, что когда-то воспылали твоей яростью. И серая пустота остаётся от пейзажа, что когда-то, незыблемый и неприкосновенный, простирался до самого горизонта; впрочем, останки твои послужат пищей для червей, а зола — удобрением для зарослей, ещё более густых, колючих и ядовитых, что всегда рады быть воздвигнутыми подобно монументальному реликтовому лесу и снова поработить плодородную почву.       Было чудом, что близняшки, избитые и грубо брошенные на землю, оказались спасены, — и они хотели отобрать у девочек надежду на это чудо. Пусть принцесс разрывает на части грязный похотливый мужик, пусть валяются там их трупы, а затем и обглоданные скелеты до скончания веков. Главное, демонов нет, и их идиотские идолы довольны.       Сёстры никогда не верили в богов, как бы не навязывала им религию мать, королева Матильда. Они очень рано поняли, что всё это чистейшая чушь, якобы боги кому-то там помогают: как-то слишком бедна и запущена была жизнь подданных королевства, будто эти идолы помнили только о правящей династии, регулярно жертвовавшей им девственниц. Девушки кричали, плакали, пока у них отнимали кровь, в конце концов они затихали, и принцессы понимали, что жертвы умирают.       Юные создания, с интересом заглядывая в бездонные глаза новоиспечённых трупов, гадали, куда они отправляются после смерти, и будут ли они вознаграждены за свои мучения.       Наследницы престола привыкли созерцать гибель и разложение, и порой сами не замечали, как в своей жестокости уподоблялись матери. Они любили играть в войну и изображать фехтование, и у них весьма неплохо получалось имитировать смерть. Даже лёжа на неудобных нарах, они были бледны и безразличны, будто их души уже покинули этот безнадёжный мир.              В голове быстрой горной рекой проносились воспоминания: вот девочки гуляют по живописным паркам, вот залезают на заброшенный чердак, рисуют карты сокровищ, примеряют новые платья, мечтают о принцах... Неужели всё это должно быть стёрто? Они знали, что удачно проведённый ритуал изменит их сознание, как имеет свойство меняться течение реки, плавно переходящей в резкий водопад, где мощные потоки разбиваются на едва заметные брызги, что великолепной радугой отражают солнечный свет, после чего исчезают навсегда.

***

      Веками не изменялся каменный коридор, по которому их вели. На стенах висели факелы, источающие дым, что заставлял всех присутствующих задыхаться. Плитка, выровненная ногами десятков и сотен одержимых колдунов и ведьм, метр за метром оставалась позади, как оставалась позади и недолгая счастливая жизнь принцесс Ирэн и Моники. Они слышали о несчастных смертельных случаях во время обрядов в Зале жрецов, хотя жертв богам там умерло в разы больше. Неужели боги поощряли убийства в таком количестве? Они просто любили смотреть, как мучают людей? Впрочем, это было вполне обычным развлечением для земной толпы: зрелищные казни происходили на главной площади каждую неделю.       Сегодня должны были казнить и Джареда, но магия успела его убить, прежде чем нежный топор палача мог коснуться элегантно надушенной шеи дворецкого. О, как сладок был его предсмертный крик! Резкий, громкий от боли, он затихал с нарастанием агонии, и перешёл в лёгкое, почти незаметное шипение к моменту конца. Момент конца когда-нибудь ждал и их, и сёстры так же боялись его, как и любопытствовали, отчасти воспринимая как очередную новую игру.       Их ввели в просторный, слабо освещённый ритуальный зал. Это помещение, судя по всему, было самым древним в королевском замке, его реликтовые стены, сходившиеся в купол на потолке, источали пронзительный холод; тепло было лишь внизу, у алтаря, где горел вечный огонь и курились благовония. В тёмных уголках клубилась почти осязаемая тьма, нарушаемая лишь неяркими голубоватыми всполохами, отражавшимся на лицах присутствующих. Казалось, что призраки прошлого плотным кольцом окружали живых, удушающим воздухом оседая в лёгких. Каждый звук, порождённый в зале, вел за собой гулкое эхо, как будто это говорили с людьми идолы, грубо высеченные в камне, или души усопших посылали вести из загробного мира, свою заунывную, но мелодичную песню. Слабый дымок от огня поднимался вверх, теряясь в высоте каменных анфилад.       Ведьмы, привязанные к алтарю, держали по дикой розе в левой руке, их шипы безжалостно надрывали тонкую бледную царственную кожу. Сёстры поили голубой кровью королевской расы Карнаков вечный огонь, и языки пламени довольно облизывались, так и норовя попробовать на вкус их миниатюрные ножки.       Состояние девочек напоминало тот таинственный транс, в который погружались жрецы, вдохнув священный дым благовоний. Казалось, принцессы вознеслись ввысь, как можно дальше от темницы замка, грязных рук целителей и материнских когтей. — О боги всеведущие и бесконечно милостивые, мы, ваши рабы коленопреклонные, нижайше смеем просить о… — голос главного жреца Порфирия приобрёл странный низкий тон, глаза закатились, будто не сёстры были одержимы демонами, а боги играли с ним, как с игрушкой. Изо рта мужчины потекла слюна и пена, обратившаяся в пар под действием вечного огня. Остальные пали ниц перед алтарём, нашёптывая какие-то самоуничижительные реплики.       Была ли королева, самый властный и высокомерный человек в мире, способна так же преклониться перед кем-то? Или не подобает такое унижение её величественному статусу? Но лишь боги ведали, о чём она просила, стоя на коленях по ночам на холодном полу перед алтарём, до боли сжимая тонкие пальцы.       Больше не были различимы узоры на стенах, частицы дыма и человеческие лица: это приходило видение, аккуратно обхватывая искусными руками поле зрения.       Какая огромная территория! Всё государство — города и замки, поля и усадьбы, внушительная столица и совсем неприметные сёла — украшала захватывающая природа, и багряный оттенок рек крови и гор трупов будто бы запечатлевал последние моменты заката, провожающего небесное светило. А вместо него пришли они, легко ступив босыми ногами на булыжную мостовую; серый, грубо выточенный камень отдавал прохладой и вековым безразличием к окружающему миру, и нежный, приятный, ласкающий ветер жестоко срывал покрасневшие листья деревьев. Потоки воздуха ловко лавировали между пальцев, слегка встрёпывая волосы, пробиваясь сквозь дыры… Дыры?       О да, то были червоточины в гниющей плоти, проеденные безмерным аппетитом чумы, и корм её из последних сил слонялся по улицам; стенали живые мертвецы — как жаль, что связки их размягчались в грязно-жёлтый гной, что постепенно забивал гортань, позволяя вырваться лишь предсмертному хрипу.       Удар. Ещё удар. Оглушающие звуки гонга возвращали к реальности, блёклой, презренной и унизительной. Вернуться бы в тот мир хоть на секунду! Зачем они здесь?       Между тем восходило солнце, окинувшее ослепляющим светом все Асторийские владения, и кое-кто выступил из круга ближе к центру — Матильда, хозяйка этой круглой пылающей собаки. — Дрянь! Сволочь! Позорница! — так сопровождался поддерживающий удар кнута, зачем-то украшенного драгоценными камнями, что изнурительным трудом добывались в шахтах. — Как ты… — она задыхалась от гнева. — Посмела… — удушье настигало её, минуя петлю. — Сука!       Тело принцессы Моники источало кровь, как из лучших сортов винограда делают чудесное вино; вечный огонь пьянел бирюзовой жидкостью, не похожей ни на один напиток, что мог предложить засранный бар, и просил ещё и ещё, впадая в сладкую тягу к веселью. Девочка глядела прямо в глаза матери, обезумевшие и широко раскрытые, испытывая жгучее желание их выколоть одной из семи серебряных вилок, что по правилам этикета подавали к обеду.       Костёр распалялся всё больше, отдавая тепло алтарю, что казался раскалённым свинцом, целующим спины наследниц из любви к классической музыке пыток. Принцесса Ирэн не видела, как наказывают сестру, но этого и не нужно было: едва ли её переполняла меньшая ярость.       Убить. — Не сметь! — завизжала королева истошно. — Порфирий! — это был конец. Жалкий возглас агонии, последняя попытка спастись.       Убить.       Потолок задрожал, будто началось землетрясение, с расписного купола посыпалась пыль, потушив вечный огонь. Лица на фресках исказились, и даже вырезанные в камне идолы, казалось, забеспокоились. Кровь остановилась, и верёвки теряли былую прочность; тепло алтаря не обжигало, а приятно согревало, и будто бы крылья готовы были вырасти из лопаток сестёр, вознеся их туда. — Стой, — одними губами произнесла принцесса Моника. — В чём дело? — подумала Ирэн. И сразу всё поняла, даже будучи привязанной спиной ко входу.       Украшенная ритуальной резьбой арка, такая узкая граница между жреческим залом и миром, явила отца.