принужденный противостоять

когда скарамучча вдруг стал прогуливать школу, чайльд почему-то сразу подумал о том, что он взял больше часов своей подработки. он и сам не знал, где точно работает балладир. эта тема чаще всего обходилась стороной, а если этот вопрос кто-то да задавал, то скарамучча быстро перескакивал на обсуждение чего-то другого, к ней не относящегося. сам же тарталья не хотел углубляться в то, на что ему не хотелось отвечать, а раз сам скар не говорит, то какое ему до чужих тараканов дело? своих кишмя кишит в голове, сжирая извилины мозга. но он не мог и подумать, что этот его одноклассник ростом в полтора метра с мелочью будет подрабатывать не в простой кафешке или магазинчике, в виде официанта или кассира, а в самой что ни на есть киллерской компании. это не вписывалось в мозг, не поддавалось разумному объяснению и уж точно ни на йоту не подходило скарамучче. вот тарталье - да, подходило. он в этой сфере уже сколько лет варится и может точно назвать это подобием своего, хоть и незаконного, но призвания. а скарамучча не должен в этой гуще находиться. ему нельзя позволять тонуть в этом отвратном болоте. кто угодно, но не он. ему нельзя дать покалечить себя. нельзя. под запретом. не положено. за - пре - ще - но. а впрочем, его никто не спрашивал. это не от него зависит. может быть от самого скарамуччи, но сам чайльд точно положение вещей не изменит. он это осознает в тот день, когда их классный руководитель вручает ему небольшую стопку распечаток и просит отнести ее больному однокласснику, если он не занят. и тогда он оказывается действительно не занят, поэтому через пять минут уже стоит в осенней куртке, с шарфом на шее и рюкзаком на спине. и клочком бумаги, на котором учитель ли любезно написал адрес, в руках. расположение квартиры человека, с которым общался чуть ли не ближе всего, он, к своему удивлению, не знал. в гостях он не бывал, да и не звали его, а напрашиваться было бы как-то невежливо, так что он предпочитал сидеть и дожидаться момента, когда ему предложат или пригласят на чашечку кофе, да чего-то покрепче, но этого по каким-то неизвестным ему самому причинам никак не происходило. ни разу. за три года общения, что они провели почти что рука об руку, если не считать постоянных словесных перепалок. поэтому только он узнал в названии улицы довольно богатенький район, то почему-то удивился. потому что понял, что на самом деле о жизни своего недо-друга знает, оказывается, всего ничего. - это одноклассник скарамуччи - чайльд я принес ему домашнее задание, откройте пожалуйста, - в ответ ему лишь тишина, свист ветра и какие-то, приглушенные стенами жилого дома, звуки машин с магистрали. тарталья стучит повторно, если честно, не ожидая, что это простое действие хоть что-то изменит. он молча стоит с минуту у входной в чужом богато обставленном подъезде и потом, совсем не обладая хорошим терпением, дергает ручку. дергает ручку, чтобы обнаружить, что дверь открыта, вокруг по прихожей бардак, по полу рассыпаны осколки, некогда бывшего, зеркала, рама которого так и осталась криво висеть на стене, а по кафелю разлиты, уже порядком застывшие капли крови. картина явно не похожа на ту, которую ожидаешь увидеть в квартире у одноклассника, который, судя по всему, совсем не просто заболел. только, если он не сошел с ума, не вспорол себя чем-то и не разнес полквартиры в щепки. - господи, что тут произошло? - аккуратно шагая дальше, он обнаруживает уже другой кадр дешевого фильма своей жизни. тот самый одноклассничек, к которому он и пришел лежал на пропитанным темно-красной жидкостью, ковре в ванной. в уже порядком растекшейся луже крови. с ножом в животе. с особенным ножом. с таким знакомым обозначением на его рукояти. эту ситуацию ни с чем другим не спутаешь. только одна его коллега оставляла после себя оружие которое использовала: клинки, ножи, пули, какого-то левого богатенького японца она также зарубила его же катаной, оставив после себя след в виде отметки четырехконечной звезды, обрамленной кругом с оповещением о том, что это сделала всеми известная «путешественница». такая новость совсем его не радовала и обозначала лишь одно, а сама возможность этого варианта ему уже не нравилась. началась охота. на скарамуччу или кого-то, с кем он рядом крутится. *** - как это произошло? в глазах, в интонациях, на самом лице рыжего какая-то внеземная грусть, смешанная с недоумением. на лице же скарамуччи недоверие и какое-то странное разочарование? если честно, чайльд не знает что это было за выражение и что за эмоции скар пытался им передать, но какая-то, хотя может и самая маленькая, тоненькая нотка чувства неудовлетворенности все-таки в нем была. тарталья тогда впервые задумывается о том, что, кажется, на самом деле она присутствовала в его взгляде не только в данный момент времени. она блестела в его глазах практически всегда. как будто балладир никогда не был доволен тем, что с ним происходит. они сидят друг напротив друга в палате больницы. пиканье аппарата, свист ветра и скрип колес различных коек и тележек в каком-то дальнем коридоре, вот, что получил тарталья в ответ на свой вопрос. опять. ему вообще по-нормальному кто-то ответит сегодня? ему все это уже совсем не нравилось, как и не нравился факт того, что на балладира вообще кто-то напал. так и не просто кто-то, а та, кто всю свою службу действует лишь по приказу кого-то свыше. что значит, что, либо какой-то важный хуй заказал убийство балладира, либо он ставит палки в колеса их организации. а он не может делать это сам напрямую. а вот то, что тарталья осознает уже после совсем ему не нравится. в последнее время ему вообще ничего не нравится, что за черт а? - почему ты был ранен? нет... кем ты был ранен? – ему не нужна эта информация, он и так-то ее уже знал, но единственное, чего он хотел этим добиться было услышать версию произошедшего от лица его недо-дружка, который походу совсем не хотел, чтобы эта самая цель чайльда осуществилась. фиолетовые глаза молчаливого собеседника уже не глядят на тарталью, они потуплены вниз и, кажется, вот-вот начнут лить слезы, но рот молчит и, кажется, совсем не хочет выдавать его тайну. все кажется, да кажется, а прямого ответа в этом, полном обиды взгляде не было и неизвестно будет ли он вообще озвучен, показан, написан, будет ли хотя бы намек на него, но, что тарталья уж точно знал, так это тот факт, что пойми он, что произошло, он сделает все, что угодно для того, чтобы охота на скара закончилась, отменилась и удалилась из базы данных жертв их организации, как будто ее и не было. - отвечай. чайльд, наверное, и есть тот самый тип людей, которые редко бывают злы, но когда что-то доводит их до состояния кипения, что аж кажется они вот-вот и задымятся, завлекая всех окружающих в свой внутренний пожар, даже просто находиться рядом с ними может быть опасно и при том опасно для жизни, как бы преувеличенно это не звучало. и прямо сейчас гнев бурлил в висках этого самого чайльда, распространяясь на всю палату, заполняя все пространство, вытесняя кислород, как угарный газ. только вот «угарного» в этой ситуации совсем не было, как и не было тех детских, глупых шуток, тупых настолько, что тебе становится смешно от того, как вообще она была произнесена, которые он любил рассказывать ему буквально два месяца назад. вместо них был тяжелый взгляд, под весом которого мысли в голове путались и смешивались от страха, заставляя думающего паниковать еще сильнее. он был зол на скарамуччу за то, что тот не отвечает ему сейчас и не говорил ничего об этом в прошлые дни. но гораздо больше он злился на ту, кто причинил ему эту боль, на ту, из-за кого балладир ровно пять часов назад чуть не умер. - отвечай. такой тон оглушал. неважно, как тихо он был сказан, неважно сколько раз он еще будет повторять одно и тоже слово, если он будет продолжать произносить его таким тоном, то оно так и будет вводить в панический страх и бить прямо по барабанной перепонке, отправляющей такие замысловатые сигналы в мозг, как будто под воздействием инфразвука, делая возможность привыкнуть к нему просто нереальной. он так и веял холодом, даже натуральным льдом, смешанным с жестокостью, как будто выплевывая не звуки, объединённые в фразы, а морозящую кровь прямо в рожу, вводя собеседника в еще большее ощущение приближающейся смерти, которая кажется стоит уже на пороге и стучится к тебе в сердце, оповещая, что вот и пришла его остановочка. а скарамучча еще хочет жить и хочет испытать свои настоящие эмоции, почувствовать счастье, избавиться от оков гиперопеки, так старательно развешанных родней, хотел почувствовать себя живым и хотел когда-нибудь сделать так, как хочет сам, а еще хочет не трястись за любое не то чувство, что он испытал, хотя не должен был. он. блять. хочет. жить. становилось страшно не то, что отвечать, страшно было даже двинуться. казалось бы еще – вдох – и тебя не станет – выдох – и тебя уже не существует, ты тень, которую так просто стерли с лица земли. и скарамучча боялся. боялся шелохнуться, говорить и дышать, как будто отсутствие кислорода в легких привело бы его к менее болезненной смерти, чем быть убитым его одноклассником за какое-то неверное действие или любое резкое движение. - скарыч, черт тебя дери, это серьезно ответь ты на мой ебучий вопрос в конце концов! - не выдержав, аякс перешёл на повышенный тон, и, кажется, даже сам об этом не подозревал. - я работаю наемным убийцей, ну и попалась опасная...жертва. услышал? доволен? а теперь проваливай, видеть тебя и трястись, как осиновый лист из-за тебя я не хочу. "не хочу, чтобы ты видел меня таким жалким" - как я могу уйти, если передо мной только что чуть не умер человек, который, между прочим, является моим другом? "как я могу уйти если передо мной чуть не умер ты" из открытого окна веяло холодом, заставляя обоих, сидящих в, плохо отапливаемой, палате, поеживаться от мурашек, так часто пробегающих по телу. от лета потихоньку оставалось все меньше и меньше, хотя казалось, будто оно началось буквально недавно. шаг за шагом желтело каждое дерево, окрашивая улицы в огненные цвета. также отступала и атмосфера тепла. ей на замену пришло эстетическое желание прогуляться по городу в пальто с тыквенным латте в руках, представляя, что ты в кино, показываемого на какой-нибудь старой, потертой пленке, что все происходящее с тобой и ты сам это лишь роль, которую нужно красиво сыграть и персонаж, в которого тебе нужно лишь вжиться, показывая его эмоции, чувства, передавая его ощущения и мнения. ведь ты не имеешь право на свое мнение и точно также не имеешь право на свои чувства и эмоции, которые можно лишь изображать, но не проводить через себя, живя этим моментом. но жизнь вовсе не кино, а твое поведение вовсе не чей-то персонаж. скарамучче, если быть совсем уж честным, было жаль, что он не мог просто взять и закончить съемки этого уродливого фильма, сценарий которого был высосан из пальца человека, который о нем, как о персонаже даже не позаботился, не стал раскрывать, не стал позволять чувствовать что-то свое, не стал давать ему ничего кроме ощущения пустоты и беспомощности внутри. будучи режиссером этой очень странной драмы, он же не позволял ему, актеру своей же безупречной отвратительности вернуться домой, в собственную квартиру, хорошенько отоспаться и на следующий день отправиться снимать новый кадр после нескольких часов передышки. скарамучче было жаль, что нельзя было сейчас же оборвать все это, разорвать контракт с этим гнилым режиссером и уйти восвояси, больше никогда не соглашаясь на условия и встречи этого человека. ему было жаль, что это не кино, а он не актер, который в любой момент может выйти из роли и жить дальше, как ни в чем ни бывало. он отказывался верить, что какой-то, давно заключенный, пакт разрушил его будущее и разломал на кусочки счастливую и беззаботную жизнь. испортил его. чайльд же хотел этого. хотел превратить свою жизнь либо в сущий кошмар, либо в сказку. хотел жить репликами другого персонажа, хотел носить чужую маску, которая позволяла бы ему действовать по сценарию, позволяла бы не решать все самому. это ведь так прекрасно, весь этот его профессионализм в сокрытии своих собственных мотивов мог бы сыграть ему на руку, делая его самого совершенно другой личностью, полностью отличающейся от той, с которой он был рожден, от которой он избавился в далеком шестом классе, когда пропал, когда целый отряд полицейских искал его, когда он сам выбрался из плена того странного места, оставившего после себя лишь ощущение фальшивости внутри, вместо обычных человеческих органов. он устал придумывать оправдания себе, своим поступкам и тому, чтобы пропустить злосчастную физкультуру и не писать потом объяснительную, как это делала остальная часть класса, без объяснений и предупреждений сбегавшая по туалетам на очередной перекур. ему хотелось быть, прописанным другим человеком, героем какого-то произведения, хотелось думать, что то, что он делает совсем не его вина, что его таким сделали, что он изначально родился бракованный или хотя бы, что в этом был виноват тот странный орден, что когда-то давно похитил его. испортил его. - я не хочу с тобой разговаривать, уходи пожалуйста. хрипловатый голос скарамуччи, который до сих пор полностью так и не сломался, резанул по ушам, оставляя неприятный осадок на сердце и, в какой-то степени на ушной раковине, как ультразвук, что даже, если и был не так опасен как его инфра-аналог, но все еще влиял на организм и положительным это влияние назвать тоже нельзя, заставляя отвлечься от мыслей и протрезветь от ярости, что поглощала сознание тартальи, не давая мыслить здраво. и ему, на самом деле, было совершенно нечего возразить. с появлением загадочной подработки своего друга, они стали отдаляться. балладир все чаще с головой стал уходить в так называемое всеми «дело его жизни», а чайльда же облепили другие одноклассники, которым так и хотелось подружиться с е̶г̶о̶ о̶г̶р̶о̶м̶н̶ы̶м̶ к̶о̶ш̶е̶л̶ь̶к̶о̶м̶ ним. со скрипом встав со стула, который он с горем пополам попросил у медсестер, чайльд тяжелыми шагами направился в сторону двери. и он действительно ушел. протопав вон из палаты. и только рыжий достаточно удалился от белой комнаты полной всяких аппаратов, лишь одной из десятков точно таких же, как медленные шаги все ускорялись, с каждой секундой увеличивая скорость чуть ли не в геометрической прогрессии и вот он не просто идет - он бежит. дальше, больше, быстрее, оставляя еще больше грязных следов от ботинок, которые от его тяжелых шагов как будто совсем не очищались, не позволяя своему куску грязи отлепиться от искусственной кожи обуви, будто стараясь не отличаться от морального состояния своего владельца. он несся по коридорам больницы, ощущая, что так надо, что так он сможет хоть как-то заглушить странное чувство похожее на разочарование. чувство, так отчаянно похожее на обиду, но во втором он точно никому и ни за что не признается и, кажется, даже самому себе. выбежав из этого заведения, окутанного запахом хлорки, в расстегнутой ветровке, он почувствовал морозный воздух, который так желанно отрезвлял сознание, охлаждая бешено колотящееся сердце и легкие, что так отчаянно горят после бега. ему совсем не нравились перемены в поведении скарамуччи и уж тем более в его отношении к самому чайльду, а еще не нравилось то, что происходило с ним самим. не нравилось ему и то, во что его друг ввязался. и что гораздо сильнее его волновало - ввязался он в это по своей воле или же он был вынужден.