Working Class Hero. In the cold light of morning.

«Длинные, затянутые дни стекают сквозь пальцы, словно густой клей. Я почти всегда один, с собой наедине. Думаю, смотрю на себя нового в зеркало. Но больше не боюсь будущего. Я спокоен, я не жду выздоровленья, я не жду смерти. Я живу. Может быть, это последние дни, может быть, одни из многих. Это больше не важно. Мы ехали обратно, домой, искали больницу, врачей. Мы уставали, мы снова и снова расставались, когда Фрэнк уходил на новую работу. Мне было скучно, тяжело, больно, одиноко, я был счастлив, любим, я был в ужасе. И все это было прекрасно. Все и сейчас прекрасно. Я больше не вижу жизнь как нечто отрывочное. Нечто с конкретным предназначением. Я вижу мою жизнь как что-то бесполезное, как что-то, что лишь для меня имеет значение. Я вырос из рутинной работы, я перерос бунтарский подход ко всему, я воплотился в человека. Животное, что мыслит. Мне больше не нужно ждать от себя великих свершений, мне больше не нужно опасаться падений. Я есть, и я просто живу. Переживаю утраты, страдания, любовь, счастье, потому что я человек. Мне больше не нужно искать смысл во всех до боли простых вещах. Мне больше не нужно бояться воспоминаний, мечтаний. Они просто есть, часть меня, моей жизни. Тяжёлой или лёгкой, не мне судить. Я больше не хочу, чтобы меня вытаскивали, я больше не хочу убегать. Я хочу быть здесь. Страдать, кричать от боли, переживать это, быть счастливым. Просто жить. Жить. Так просто, так легко. Любить. Страдать. Дружить. Плыть по течению. Против него. За всех. Против всех. Всегда так, как нужно/хочу/от меня требуют. Фрэнк, спасибо тебе. Ты подарил мне много большее, чем просто счастье. Ты подарил мне облегчение. Ты научил меня, Фрэнки. Ты научил не разрушать рамки, но принимать их. Ты научил, что нужно бороться, но не видеть в этом смысла. Я так счастлив, Фрэнк. Я не независим, и я рад этому. У каждого слабости. И каждому нужен друг. И я не исключение. Да, я не исключение. Я такой же. В этом и смысл, понимаешь? Ты понимаешь. Ты как никто понимаешь. Ты знаешь. Ты знаешь. Ты знаешь. Только ты знаешь, мой хороший. Я так люблю свою жизнь…» Джерард улыбался. На его бледных, окрашенных кровью губах горела улыбка, вытесняла все другое из его образа. Все, что не было нужным и важным. Затуманенный взгляд, безмерную худобу, отсутствие волос, некрасивость. Все это блекло, становилось неважным, а Джерард… он как будто воскресал. Я всегда могу описать эти минуты моей жизни. Я так и не разобрался в них. Я помню мою руку, сжимающую руку Джерарда. Голос Джерарда, дрожащий, будто прорывающийся сквозь тонны земли. И себя. Я помню, я был напуган. Наверное, это лучшее определение, чем все, которые я когда-либо смогу подобрать. Но это не тот страх, как будто вас увидели курящим, нет. Это что-то… Что-то… Моё сердце разрывалось. Я не мог заплакать, нет, это был не мой момент. Я, наверное, просто наслаждался. Что еще остаётся? Я правда наслаждался. Тем, что я в эту минуту был там, а не где-то еще. Тем, что он в эту минуту со мной. Самую дорогую минуту моей жизни. Я помню. Я помню, Он читал мне исповедь. На последнем вздохе, в предсмертном бреде он метался в постели с покрасневшей грудной клеткой, кровью на лице, но он говорил. Очень медленно, может быть, по слову за минуту. Я запомнил его слова. Каждое. Так, будто он говорил с моим сердцем. И каждое это слово верным. Непоколебимым. И я уже тогда, наверное, скучал по нему. Уже тогда. *** -Привет, Джи. Думаю, дела у тебя не изменились, да? Грузный камень сегодня смотрел на меня как будто исподлобья. Ветер разносил жёлтые листья, которые то и дело лезли в лицо. -Это пиздец как глупо, да? – я усмехнулся, потому что Джерард, я уверен (точнее не уверен) где-то кивнул. – Мне просто так легче, понимаешь? Я, кстати, цветы принёс. Если честно, уже начинаю забывать, какие твои любимые. Принёс розы: сегодня торжественный день. У меня день рождения, помнишь? Я дотронулся до холода. -Пока? Я с трудом заставил себя развернуться и медленно пойти на выход. Сейчас нужно было ехать отмечать праздник. Алкоголь, травка и веселье. Вроде того. Нет, я не хочу сказать, что я не счастлив. У меня остались друзья, я следую его заветам, люблю жизнь и все её преподношенья. Может, дело в том, что я не был ко всему этому готов. Несмотря на прогнозы врачей и его состояние, я надеялся. Впервые за долгое время очень искренне. Я помню моё счастье, когда в первый раз его привезли из операционной, его доброкачественную опухоль вырезали, поздравили меня с успешной операцией, но предупредили о возможном рецидиве. И тогда мы, если честно, все плюнули на это. Слишком счастливы были. Да и много уже времени с того момента прошло. Мы вернули деньги его родителям, стали жить отдельно, когда вот… опухоль уже злокачественная. И через миллионы процедур, химиотерапий я здесь. Чувствую запах ладана и отдалённые молитвы. Да и… так нужно, наверное. Пусть так. Зато я всегда храню его слова. То есть всегда. Те минуты, слова, произнесённые в это время и его улыбку. Знаю, я еще найду кого-нибудь. Скорее всего, не очень скоро. Я обернулся, когда стал прямо у чёрных огромных ворот. С этого расстояния я даже не мог видеть его угрюмый камень, но зато видел закат, который был очень похож на рассвет сегодня. Мне стало очень хорошо, будто обняли. -Ты прав, Джерард, я по-прежнему счастлив. От Автора: Я очень волнуюсь, потому что это... конец. Алексей Толстой писал, что для него конец похож на утраченную любовь. Может быть, и для меня. А любовь, как все знают, неидеальна. Эта работа стала для меня вторым домом, пристанищем, что я так часто покидала, но всегда возвращалась. Она в каких-то местах отвратительна, в каких-то идеальна. И за все это Спасибо. Искреннее, самое доброе, самое самонадеянное. Спасибо тем, кто действительно прочел, вас мало, но еще меньше тех, кто увидел. Я знаю, до сих пор тысячи и тысячи детей/подростков думают о том, что их жизнь - самое отвратительное, что вообще когда-либо существовало. Честно скажу, не лукавя, это глупость. И я всем, чем могла, старалась доказать это. Простите за то, что так долго с этим тянула. И еще раз хочу сказать спасибо. С Уважением, Дождь.