Игры с огнём

— ... но, Сэм, сторонников становится всё больше, и координировать их не представляется возможным! - юная хорошенькая Лавгуд, белая и стриженая натурально под мальчишку, сдвигает тонкие брови и смотрит с вызовом на насмешливого Сэмюэля, улыбкой встречающего её дерзость. Люциус поджимает губы, сдерживаясь от комментария. По его нескромному мнению, большая ошибка - позволять последователям так разговаривать с собой: фамильярно, плебейски громко, глядя прямо в глаза, но Сэмюэль - ребёнок, и ему это кажется забавным. Люциус не смеет настаивать, поэтому только раздувает ноздри, когда Пандора повышает тон. — Дора, милая, - ласково произносит Уизли, и Малфой едва не одёргивает его за это неуместное обращение к слуге. — Я обо всём позабочусь. Тебе не стоит так беспокоиться, - Сэмюэль тянется к Лавгуд, накрывает её ладонь своею и смотрит так нежно, что девчонка вспыхивает и тут же задирает нос, чтобы скрыть за гордячеством разливающееся по щекам смущение. — Постарайся скорее уладить этот вопрос, Сэм, иначе все наши сторонники разбредутся, - бросает она и встаёт торопливо, проскрежетав стулом по плитке. — Или того хуже - объединятся против нас. Сэмюэль кивает, улыбаясь, делает вид, что со всем согласен и всё принял к сведению. Пандора небрежно кланяется, с опаской и недоверчивостью скользит взглядом по Малфою и наконец уходит последней с их внепланового собрания, взмахнув плащом, так что Люциуса берёт оторопь от схожести этого движения с манерой его покойного друга Северуса. Как только гулкий, отскакивающий от стен стук каблуков, удаляясь, растворяется в бесконечных коридорах поместья, Уизли роняет руки и голову на стол, звеня браслетами, опоясывающими запястья, раскидывая по покрытым лаком волокнам дуба длинные огненно-рыжие пряди. Он смотрит устало, его васильковые глаза - обманчиво детские, чистые, как хрустальный родник, и сам Сэмюэль, подобно роднику, живой и бойкий, игривый, бесхитростный. На первый взгляд. Люциус знает его достаточно близко, чтобы понимать, насколько это не соответствует действительности, точнее, насколько Сэмюэль мастерски выдаёт мнимую мальчишескую наивность за действительность, усыпляя бдительность, заставляя врага думать, будто у него есть преимущества. На самом же деле, перед Сэмюэлем Уизли преимуществ нет ни у кого. — Ну что? - тянет Сэмюэль, выстроив домик из бровей. — Что я сделал не так? Малфой хмурится и отвечает честно: — Ты опять чересчур либерасничаешь. — С Дорой? — Особенно с ней. Уизли изгибает губы хитрой улыбкой. — Ревнуешь? — Нисколько, - цедит Малфой. — Забочусь о соблюдении субординации. Сэмюэль вдруг выпрямляется, взбрасывает тонкие руки над головой, со стоном разминает суставы, гнёт спину, как ласка, и голову запрокидывает, демонстрируя длинную бледную шею, где под кожей виднеются кадык и трахея. Он падает на спинку стула, расслабленный и осоловевший, пальцы его находят пуговицы у воротника нелепо-голубой рубашки и высвобождают три верхние из петелек, бесстыже выставляя птичьи кости ключиц на обозрение. Мальчишка весь - неподобающе яркое пятно в мраморно-серой столовой, неподобающе яркий для сильнейшего тёмного волшебника: с пламенной медью волос, с аквамариновыми глазами, губами-кораллами, в паскудной привычке искусанными до бурых кровяных корок, всегда укутанный в броское, вызывающее шмотьё с оборками, вышивкой, пайетками, наслаивающееся на молодое тело ляпистой грудой тряпок. Каждый раз, когда Уизли одевается на официальные встречи, Люциус приходит в ужас, качает головой, давит в себе гнев и с остервенением вытряхивает того из очередной лаймовой рюшечной блузы с рукавами-воланами, прозрачной настолько, что видно соски; из штанов-алладинов без преувеличения попугайской расцветки - без преувеличения потому, что на них нарисованы чёртовы попугаи с распушёнными хвостами и крыльями; Люциус снимает с его ушей оттягивающие мочки серьги, сдирает с щиколоток и запястий браслеты, позвякивающие монетами и крошечными бубенцами, выдёргивает павлиньи перья из заплетённых в косы волос и заклинанием смывает с тонких век грязь сурьмяного карандаша. Сегодня Малфой извлёк Сэмюэля из халата размером с парус, узорчатого и эпилептически цветного, с боем стащил с шеи цыганское монисто, после получасовых капризов оставил половину браслетов, но всё же вынудил юного Тёмного Повелителя облачиться во что-нибудь более приличиствующее занимаемому им высокому положению. Этим "что-нибудь" оказались объёмистая голубая рубашка, наиболее безобидная из всех его рубашек, и свободные, висящие на тазовых косточках и честном слове укороченные штаны, белые сверху и градиентом спускающиеся в бирюзу. Однотонных у Уизли не нашлось: он без колебаний сжигает всё, что считает слишком скучным. Сэмюэль в такие моменты всегда говорит, что Люциус заскоруз и покрылся снобской плесенью; Люциус напоминает, что между ними - целая жизнь и ему лучше известно, как выглядеть презентабельно. От слова "презентабельно" Сэмюэль перекособочивает рот, изображает тошноту, разворачивается и шлёпает босыми ногами подальше от Малфоя. Заставить его надеть обувь не представляется возможным, и в этом он походит на своего предшественника. Растёкшийся по стулу Сэмюэль, зевая, спрашивает без интереса: — Боишься, что я их избалую? — Боюсь, что они перестанут видеть границы, - мягко уточняет Люциус. Уизли склоняет голову набок, смотрит пристально, произносит медленно и твёрдо: — Я убил Лоркана, и Пандора осталась рядом: она верна мне без всяких расшаркиваний. Она знает, на что я способен, и все остальные знают. Люциус кривится, вспоминая никчёмного Лоркана, шипит в ответ: — Её брат был жалким, ни на что не способным придурком! Его следовало придушить ещё в колыбели, - он поднимается на ноги, выходит из-за стола, нервно перебирает пальцами, мельтешит - упрямство мальчишки раздражает, Уизли не понимает элементарных вещей, он будто играет в песочнице и рискует сломать всё, что они построили за эти годы. — Ты не должен вести себя так, - наконец говорит Люциус и слышит скрипучее, трещащее от нарастающего гнева: — Вести себя как? — Так легкомысленно, Мерлин! - взрывается Малфой, всплеснув руками, сдвинув брови, развернув плечи. — Так ребячески! Так безответственно! Если бы эта девчонка посмела повысить голос на Лорда, она бы уже сошла с ума от Круциатуса! А ты!.. - Люциус давится на полуслове, одумывается, тушуется, запоздало понимает, что зашёл слишком далеко: понимает по раздувающимся от тяжёлого дыхания крыльям вздёрнутого веснушчатого носа, по стискиваемым в кулаках побелевшим пальцам, по напряжённым мышцам на шее и искрящейся ярости аквамаринового взгляда. — А я - кто? - голос Уизли течёт вязкой мазутной жижей, пробирая до костей, оседая горечью в солнечном сплетении; он, как тьма, поглощает свет, и в столовой становится сумрачно, холодно, тревожно; Сэмюэль встаёт, опираясь на стол, и требует: — Договаривай, Люциус, кто я? Бесхребетная тряпка? В сравнении с твоим сиятельным Лордом Волдемортом? Люциус не хотел, чтобы всё дошло до такого, но именно до такого всё и доходит, и теперь он, проклиная свою несдержанность, примирительно вскинув руки, вынужден мямлить в раскаянии: — Нет, Сэмюэль, прости, я не.. Но Уизли не слушает, кричит: — Не смей сравнивать меня с ним! - и волна его магии, вырвавшись, разносит стулья, ломая их в щепки о стены, гасит свечи, погружая столовую во мрак, звенит в хрустале люстр и колет кожу ледяными иглами. Малфой отшатывается, а Уизли вопит: — Не смей произносить его имя! Я твой единственный Лорд! Всегда был и буду я! - в лунном серебре, обозначившим контуры окружения, Сэмюэль обретает пугающие грубые черты, чуждые его светлому, открытому лицу, но в то же время естественные для того, кем он на самом деле является. Становится страшно настолько, что Люциус бросается к нему, тянет руки, но Сэмюэль, опалив прикосновением, отталкивает. Люциус замирает в шаге от него. Уизли дышит часто, однако усмиряется, смотрит холодно, спину держит прямо, откидывается бёдрами на край столешницы, произносит ровно и ни на едином слове голосом не дрожит: — Волдеморт - чёртов кретин, в погоне за бессмертием не доживший и до ста лет. Всё, чего он добился политикой запугивания - это верность сумасшедшей отсидевшей тётки. Даже ты, Люциус, оставил своего Лорда, на которого я, по твоему мнению, должен равняться. Меня ты тоже оставишь? Предашь, как когда-то предал его? Малфой открывает рот, но ни звука проронить не может: горло сдавливает спазм, язык не ворочается, воздуха в лёгких критически мало; он не выдерживает взгляда, проникающего под кожу, опускает глаза в пол и наконец произносит хрипло: — Тебя - никогда. Сэмюэль хмыкает, высокомерно задирает нос, разворачивается на пальцах босых ног спиной к провинившемуся Люциусу, произносит уверенно и громко: — Потому что я не он. "Я не он" бьётся эхом в темноте пустой столовой, усыпанной стульными щепками, вибрирующей остатками магического выброса. — Я знаю, - шепчет в ответ Люциус, скользя взглядом по развороту неподвижных плеч, по стремящемуся к пояснице водопаду отсвечивающих огненными всполохами волос, по бёдрам вниз, к голым икрам, выглядывающим из-под струящейся ткани штанов, к узким щиколоткам с бесстыжей острой косточкой и дразнящей линией ахиллова сухожилия. — Ты.. совершенно другой. "Ты совершенный" - хочет добавить Малфой, но не смеет, прячет признание в сердце, желая прикоснуться к своему совершенству - немедленно, прямо сейчас, пожалуйста, когда он такой мягкий после пережитого всплеска, когда он снисходителен и снова ребячески игрив, старательно это скрывая. Люциус знает все оттенки его голоса, все контрасты его настроений; знает, что за чем следует, и терпеливо ждёт позволения, приглашения, намёка. Пожалуйста, Мерлин, пожалуйста. — Не забывай об этом, - Сэмюэль встряхивает головой, держит паузу, вздыхает тяжко, как человек, уставший от гнёта нелёгкого бремени. С длинным, тягучим выдохом в его фигуре словно рушится сковывающий мышцы остов, он обретает подвижность, живость, и Люциус понимает всё до того, как слышит: — Тебе придётся смириться с моей манерой вести дела, но если не нравится моя одежда, то.. ты можешь её с меня снять. Уже на последнем звуке ладони ложатся на худые, ключицами заострённые плечи, сжимают оголодало, впитывают тепло, таящееся под рубашкой. Люциус приникает телом к телу, утыкается носом в затылок, вдыхает горький полынный запах так глубоко, насколько позволяют лёгкие - он никогда не мог подумать, что на закате жизни будет дуреть от близости мальчишки Уизли, но он дуреет, пьянеет, плывёт, словно ему двадцать три, как и Сэмюэлю, словно он так же бессовестно молод и имеет право лишаться разума от страсти. Сколько ему на самом деле, Люциус вспоминать не хочет. Немеющими пальцами он отводит в сторону полотно волос, обнажая белую-белую шею, и, будто в омут ныряя, припадает губами к зефирно-нежной коже. Кончик языка ловит вкус душистого масла, ладонь скользит по кромке рубашки всё ниже, выпутывая пуговицы из петель, стаскивая хлопковую ткань с плеч, открывая лунным лучам больше и больше алебастрового тела - тонкого и гибкого, как ивовый прутик, сдобренного россыпью веснушек, подобным коричной пыли, украшающей пенную молочную шапку утреннего кофе. Сэмюэль выдыхает: — Люциус... - и роняет голову назад, льнёт по-кошачьи, трепещет; голос его совсем другой, не такой, как пятью минутами ранее: он тихий и умоляющий, хриплый от зарождающегося желания, само это жгучее желание пробуждающий, возводящий нетерпение в максимум, и потому, окончательно утратив без того истончённую связь с реальностью, оглушённый дрожащей просьбой в долгой бархатной "ю" его собственного имени и недвусмысленным движением задницы, притирающейся к набухающему в брюках члену, Люциус вжимается крепко, с треском и звоном скачущих по графитному мрамору пуговиц распахивает полы чудовищно огромной рубашки, выпутывает тонкие руки-ветки из рукавов и швыряет рубашку на пол, жадно окутывая собой вожделенное тело, белое, как сахар, сахарно-хрупкое, сахарно-сладкое, жжёным сахаром пахнущее. Пальцы танцуют на лестнице рёбер, спускаются ниже, обхватывают талию, стискивают, алеющими следами впечатываясь в кожу, мнут, заявляя "моё"; губы скользят по беззащитной шее, оставляя багровеющие метки, которые Люциус обязательно сведёт, но это будет после - после того, как он насытится мальчиком, так откровенно-невинно предлагающим себя. Сэмюэль, конечно, такой же невинный, какой и бесхитростный: он - ядовитая змея, притворяющаяся ужом, сладкоголосая Сирена, песней заманивающая на погибель, и Люциус уже отравлен, уже им проклят, его дни сочтены, поэтому он не боится обманываться и позволяет себе верить, будто бы выходит в этой игре победителем. На самом же деле, Малфой давно проиграл. Проиграл в тот миг, когда ответил на первый, робкий поцелуй, когда поддался тлетворному соблазну, когда вместе с душой преданного сторонника вручил мальчику своё сердце. Люциус проиграл, но не хочет отказывать себе в удовольствии, пока летит в бездну. Его бездна пролегает в глубине зрачков васильковых глаз, и он с радостью примет в ней свою смерть, но сначала насладится полётом. — Сэмюэль, - зовёт он едва слышно, целуя нежную кожу возле уха, и, когда Сэмюэль поворачивается, ловит его губы своими, настойчиво проникая в приоткрытый рот. Он на вкус как сладкий чай с чабрецом, как клубничное пирожное, поданое за ужином, как помешательство, сводящее с ума; он выдыхает жарко и тихо стонет, и Люциус, сгорая изнутри, в одно движение сбрасывает с него ненавистные штаны и в который раз с неохотой признаёт удобной идиотскую манеру Уизли не носить белья. Сэмюэль обнажён совершенно, младенчески чист, чудовищно опасен; его член, напряжённый, налитый кровью, блестит от выступившей смазки. Люциус обхватывает его, оттягивает вниз крайнюю плоть и слышит длинный-длинный стон в поцелуй, чувствует, как вибрирует тело во власти его рук, и уже не может, искренне, по-честному не может терпеть: в нём кончается выдержка, истлевают остатки приличия, вышколенное самообладание летит к чертям - он отстраняется на мгновение, чтобы увидеть секундное замешательство в глазах напротив, и после давит ладонью между лопаток, понуждая Уизли лечь грудью на стол. Люциус тяжело сглатывает, когда видит Сэмюэля таким - готовым, жаждущим, предоставленным в его полное распоряжение. Обманчивая беспомощность и иллюзия контроля. Всё мешается в голове, сердце бьёт пульсом по ушам, возбуждение натягивает нервы; сквозь шум дребезжащего мира слышится заученное до автоматизма заклинание, и тут же тело, распятое на столе, вздрагивает, напрягается коротко и обмякает - это немного больно, да, но мальчик давно привык к необходимости опустошать себя. Теперь он чист, и остаётся только скользнуть ладонью по спине, перебирая позвонки, прямо к ягодицам, обхватить, развести в стороны, ох, Мерлин... Люциус ведёт пальцем по сжатому сфинктеру, обильно колдует смазку, проталкивается внутрь сразу двумя: там горячо, тесно, влажно, и он предвкушает, каково будет войти в него, каково будет ощутить на себе этот жар - чувство хорошо знакомое, обещающее фейерверк в финале, и потому отчаянно желанное. Сэмюэль мычит в ответ на вторжение, ёрзает, подаваясь назад, пока Малфой растягивает его; ногти скребут по столешнице, но он замирает, когда в тишине раздаётся звук съехавшей вниз собачки молнии. Острая волна прокатывается по нервам от ладони на члене, освобождённом из сковывающего белья. Люциус дышит поверхностно, поглаживая себя, не в силах оторвать взгляд от пальцев, исчезающих в мякоти узкой белой задницы, уже готовой к тому, чтобы принять его, и он наконец, облизав губы, приставляет головку ко входу, давит, преодолевая сопротивление мышц, погружается внутрь и стонет низко, слыша другой такой же низкий стон. В Сэмюэле так захватывающе хорошо, что хочется качнуться назад и с места сорваться в неистовый темп, но Люциус выдыхает, мнёт жадными ладонями молочные ягодицы, раскрывает, смотрит, как восхитительно выглядит его член, заполняющий Сэмюэля; это до дрожи сладко - быть с ним одним целым, ощущать терепет и жажду юного отзывчивого тела. Он выходит наполовину и входит опять, следя за тем, как движется член в блестящей от смазки дырке, судорожно сжимающейся вокруг него; Люциус заворожен этой картиной, он мог бы раскачиваться в нем вечно, улавливая краем сознания божественные звуки, которые тот издавал: вздохи, стоны, всхлипы, просьбы, но мальчишка вдруг умоляет: — Быстрее, пожалуйста! - и сам насаживается, раздувая пламя внутри пошлыми движениями бёдер, стирающими напрочь иллюзию невинности. И Люциус больше себя не сдерживает. Ускоряясь всё сильнее с каждой фрикцией, он вбивает член в мягкое, тёплое нутро распластанного перед ним Уизли, и словно в тумане видит, как того подбрасывает от его нетерпеливых толчков, сквозь гул в голове слышит натужный скрип стола и стон, перемежаемый очередью из непрерывных "дадададада". Сэмюэль поднимается на локтях, выгибается, подставляется; он такой красивый, что страшно сломать и в то же время хочется усыпать отметинами; он такой бесстыжий, что одним своим видом рушит все нормы приличия и оковы морали. "Так нельзя, он слишком юн для меня" уже давно не волнует Люциуса почти так же, как и "я знаю его с трёх лет, он мне всё равно, что внук." Сэмюэль, сын ровесника Драко, вполне мог бы быть ему внуком, но он не внук и не тот, кто зависим, не тот, кто преклоняется перед возрастом, статусом, авторитетом Малфоя. Сэмюэль - его Повелитель. В самом широком смысле, в самом желанном смысле. Тот, кто стал ему семьёй - не заменил утраченную, а подарил новую вместе с целью и значимостью. И иметь возможность владеть им - как иметь возможность прикасаться к божеству: это немыслимо, и восхитительно, и хочется ещё и ещё. Люциус толкается быстрее, сильнее вдавливает пальцы в кожу, почти не дышит в преддверии грядущей развязки, неумолимой, неотвратимой, всепоглощающей. Он чувствует наконец, что готов упасть, что ноги становятся ватными и единственная опора в неустойчивом, разваливающимся на осколки мире - это образ мальчика, лежащего перед ним, его голос, его тепло под пальцами, горячая узость разработанной задницы и пламя, которым он щедро делится. Протяжное "Люциууус" толкает Малфоя в пропасть. Он входит до упора, наваливается, кончает глубоко-глубоко с ласковым и тихим "Сэмми" на губах - непозволительное обращение, прорвавшиеся сквозь ослабленный контроль: Люциус его боится, но Сэмюэль страстно любит. Тяжёлая истома разливается по мышцам, голова пустеет, и Люциус решает оставить самобичевание на потом, когда будет чуть более не всё равно, когда хотя бы дыхание придёт в норму и стихнут отголоски оргазма. Всё потом. Он выходит, выпуская струйку спермы, помогая Сэмюэлю подняться, и тут же падает на колени перед ним, смотрит снизу на ниспадающие волны волос, лицо, скрытое тенью, льнёт к ласкающей ладони, опустившейся на щеку, наслаждается прикосновением пальцев, скользнувших в волосы, сжимающих, вынуждающих податься вперёд и взять в рот аккуратный розовый член. Сэмюэль запрокидывает голову, шумно выдыхает и проталкивается в горло; ладонь давит на затылок, не позволяя отстраниться, Люциус расслабляется, чувствуя, как по нёбу прокатывается солоноватая нежная головка - туда и обратно. Руки вцепляются в бёдра нетерпеливого Уизли, язык очерчивает рельеф горячего члена, и даже делать ничего не надо - только разрешать нещадно трахать свой рот, и Люциус разрешает, слушает всё нарастающие стоны, терпит яростный темп и снова ощущает всплеск возбуждения внутри, когда, приближаясь к пику, Сэмюэль не стонет уже, а часто-часто выдыхает, мелко двигается и с дрожью кончает, войдя до предела, изливается в горло так, что Люциус даже не улавливает вкуса его семени. Член во рту сокращается, пока не исходит последней каплей, и Уизли в изнеможении опускается на колени перед ним. Ошалевше счастливый, с мягкой улыбкой, он шепчет: — Назови меня так, - утыкается лбом в лоб Люциуса, обнимает ладонями его шею, усмиряет дыхание, просит снова: — Ещё раз назови меня так. Люциус сглатывает и прикрывает глаза. Слабость блуждает в теле, мысли лениво ворочаются, путаются, теряются, и он молчит, только сжимает пальцы на чужих бёдрах. — Пожалуйста, - не унимается Сэмюэль. — Назови. Как в детстве, ну же, пожалуйста. Силы находятся лишь для короткого: — Нет. Он не хочет звать его, как в детстве. Именно поэтому и не хочет. Это неправильно. — Умоляю, Люциус, - сухие губы тычутся в скулу, снова и снова. — Всего лишь один раз, прошу тебя. Один раз. Ему это не нравится, Мерлин, он так не любит эту его дурацкую просьбу и то, как хочется отозваться на неё, как иногда срывается с языка "Сэм.." и приходится приложить усилие, чтобы выдавить полагающееся "..мюэль". В нём живёт неискоренимая потребность оберегать его, защищать своего мальчика, своего маленького Сэмми, и это отвратительно по-родительски, это поднимает с глубин всю ту грязь, которую Люциус так старательно прячет: отеческое "Сэмми" из его уст обличает, пятнает их, заставляет снова окунаться в ощущение, будто они совершают богопротивный инцест. — Не проси, - отрезает Люциус. — Я не должен так обращаться к тебе. Его слова звучат твёрдо и возражений не терпят. Сэмюэль и не возражает. Он роняет голову на плечо Малфоя, окутывает руками-ногами, бесформенно растекается и держится только за счёт ответных объятий. Он молчит и дышит еле слышно. Обдумывает что-то, как кажется Люциусу, не особо приятное, но произносит в итоге: — Я надену тунику на приём через неделю. Люциус гладит его по волосам, опускаясь ладонью на влажную от пота спину. — Ни за что, - шепчет на ухо и целует в мочку, усеянную дырками для серёжек. — И коралловые бусы. — Только через мой труп, - нежно отвечает Люциус и уже двумя ладонями оглаживает бока, прикидывая, хватит ли его на второй раунд. Сэмюэль отстраняется, смотрит внимательно прямо в глаза, не моргает даже. — Никто не заметит, - уверяет он. — Только ты так зацикливаешься на этом. Совершенно точно хватит. У него уже встаёт от вида искусанных губ. Люциус едва касается их своими. — Мужика в платье заметят все, - и тут же целует в самый уголок рта, затем правее, ниже, подбираясь к шее. — Это не платье, - тощие ноги Уизли охватывают крепче, он притирается ближе, открывает шею, блудит пальцами в прядях белых волос. — Это туника. Люциус произносит угрожающе низко: — Однохуйственно, - и лижет солёную кожу на ключице. Он ругается постоянно, часто грубит, но матерится в редких, исключительных случаях, поэтому Сэмюэль вздыхает, сдаваясь. — Значит, никакой туники, - печально заключает он, ловко расстёгивая пуговицы на рубашке Люциуса. — И коралловых бус, - издевательски добавляет Малфой, после чего Сэмюэль со стоном разочарования опрокидывает его на спину, прижимая собой к холодному мрамору, шепчет в самые губы: — Тиран, - прокатывая вибрирующую "р" во рту, и целует жадно, влажно, властно. Представляя Сэмюэля верхом на своем члене, взмокшего, охрипшего, ласкающего себя, Люциус, улыбаясь в предвкушении, отвечает на поцелуй.