Игры с огнём

Люциус смотрит внимательно, делает вид, будто раздумывает, - хотя тут совершенно не о чем раздумывать - и безапелляционно отрезает: — Нет. Сэмюэль перестаёт улыбаться и роняет разведённые в стороны руки. Чёрный шёлковый шифон широких рукавов опадает, как дым. — Да почему?! - Уизли едва ногой не топает от досады, и Люциус знает, что это будет долгий разговор, который, однако, кончится его безоговорочной победой. Ну потому что он, как обычно, прав. Малфой шумно втягивает воздух, наклоняется, сидя в кресле, ставит локти на колени, складывает ладони домиком, ловит взглядом обиженный взгляд лазоревых глаз, проникновенно произносит: — Сэмюэль, - держит небольшую паузу, видит, как вопросительно-нетерпеливо дёргается капризная рыжая бровь, и сообщает: — Ты в колготках, - таким тоном, будто бы это должно всё объяснить и не за чем больше касаться этой темы. И ведь это действительно всё объясняет, однако ж не для Уизли - Уизли выпаливает в раздражении: — Это леггинсы! - и, растопырив пальцы, указывает на свои ноги. Сакральное "леггинсы" не отменяет того, что Уизли, мать его, стоит перед ним в колготках. Люциус решает зайти немного с другой стороны: — Они жёлтые, - он ловит себя на мысли, что изъясняется очевидными фактами, пытаясь донести до сумасбродного ребёнка глубину его неправоты, и их диалог напоминает беседу кого-то здравомыслящего и терпеливого с кем-то не вполне здоровым. На секунду Малфою кажется, что нездоровый здесь именно он: у Сэмюэля на лице такое выражение, будто это ему необходимо доказывать Люциусу, что небо голубое, а земля круглая. В запале праведного негодования Сэмюэль восклицает: — Они золотые! - и вертит бедром, демонстрируя, как бликует в свечном свете ткань его проклятых золотых колготок. — Так это ж ещё хуже, - Люциусу иногда кажется, что они на разных языках разговаривают: он - на общепринятом английском, Сэмюэль - на самопридуманном и одному ему известном. Может, мальчишка прав и Люциус слишком стар, чтобы понять эту страсть ко всему вырвиглазно-цветному? Но ведь никто больше не одевается, как петух. Один лишь пришибленный Уизли. Даже Пандора иногда выпучивает глаза при виде очередной его экстравагантщины, но деликатно молчит - в противном случае, даже разделяя мнение Лавгуд, Люциус проклял бы её. Поэтому нет, это не он сошёл с ума, определённо. — Ты ничего не понимаешь в моде, - Уизли фыркает, складывает на груди руки, задирает нос, оскорблённый. Не имея сил возражать, Люциус проваливается в глубь кресла, чтобы там перевести дух, и прячет лицо в ладонях. Нужно сосчитать до десяти и успокоиться. Раз. Он просто заигравшийся мальчик. Два. Он всегда был ярким. Три. И Люциус потакал ему в этом. Четыре. Как и его родители. Пять. В школе Сэмюэль часто дрался из-за того, что имел смелость отличаться. Шесть. Поэтому Люциус не должен быть тем, кто осуждает. Семь. Он и не осуждает - всего лишь настаивает на соблюдении дресс-кода при официальных встречах. Восемь. В остальное время Уизли может хоть в платьях щеголять. Девять. Ведь ему крайне важна свобода самовыражения. Десять. И что бы он ни надел, Люциус всегда будет люб.. Тёплые ладони, скользящие от колен вверх по бёдрам, прерывают мысленную беседу с самим собой, и Малфой распахивает глаза, натыкаясь взглядом на хитрый прищур уже совсем не оскорблённого Сэмюэля: он сидит в ногах Люциуса, ползёт пальцами к его ширинке и кусает нижнюю губу, растягивая уголки розового рта улыбкой. — Что ты?.. - Люциус хочет возмутиться, но Уизли шепчет игриво "тише-тише-тише" и продолжает свой путь к ремню. Малфой произносит настойчивое: — Сэмюэль, - но Сэмюэль не внемлет: он уверен в том, что делает, и уже лязгает пряжкой, выпутывая металлический язычок. — Это не изменит моего категоричного нет. Уизли не смущён и не расстроен - расстегнув пуговицу, он тянет собачку молнии вниз. Маленький рыжий дьявол. — Ну, ты подумай хорошенько, а я помогу тебе принять правильное решение, - пальцы лезут за резинку трусов, освобождают полувставший член, ласкают, будоражат, пускают горячие импульсы по венам. Это бесстыжая, очевидная манипуляция, и Люциус на неё ни за что не поведётся: он позволит поиграть с собой, но ни один минет не заставит его согласиться выпустить Сэмюэля к потенциальным спонсорам в прозрачной шифоновой блузке и золотых, да простит Мерлин его, грешного, леггинсах. Какая дурость. Воображение уже рисует Люциусу, как изумлённо вытягивается старушечье лицо консервативной, словно само воплощение всего отжитого, миссис Селвин, едва лишь Тёмный Лорд нового времени Сэмюэль Уизли вплывает в зал, сияя бёдрами, и приветствует её шаловливыми сосками, прикрытыми - да вовсе и не прикрытыми - тончайшей вуалевой тканью. Вряд ли она решит вложиться в его дело, каким бы многообещающим и правильным оно ни было. Её, скорее всего, сразу разобьёт инсульт. Но опять же с другой стороны извращенец Пембертон будет очень рад соскам и колготкам и, кроме суммы, пожертвованной на благо Магии и магов, накинет сверху Сэмюэлю на чулки. Люциус морщится: образ Сэмюэля в чулках перед мерзотным Пембертоном вызывает в нём дрожь отвращения. Люциус морщится снова, когда вспоминает, что они с Пембертоном ровесники, а сам он не раз брал Сэмюэля, одетого в одни лишь ажурные чулочки. Новость о том, что Малфой - старый извращенец, уже давно не новость, но каждый раз, убеждаясь в этом, он ловит искру стыда, благо искры со временем теряют яркость и скорее кормят пожар внутри него, чем будят покрытую пылью и благородной плесенью совесть. Его совесть успешно усыпляют ловкие пальцы на члене, скользящие по наколдованной смазке, от которой сладко тянет вишней. Очередное ребячество. Люциус выдыхает и, не сдаваясь, но дозволяя, погружается в процесс, заставляя себя забыть о деньгах и спонсорах, следуя за умелой ладонью в терпкое наслаждение. Уизли - змей-искуситель, кончик его влажного языка смачивает слюной губы, и удивительно, что язык у него не раздвоенный. Он дразнит и манит за собой в беспросветную пучину, обещает удовольствие, но умалчивает о цене. Глаза-сапфиры - хитрые, поблёскивающие острыми гранями, тёмные в глубине, как воды, прячущие в донном иле немыслимых чудовищ; гранатовый рот - горячий и мягкий, соблазняющий розовым жаром и медовыми речами, складывающий по буквам витиеватую ложь так же легко, как заклинание Люмоса; мраморно-белое тело - послушное, словно воск свечи, гибкое настолько, что способно опутать тугими кольцами и задушить. И ты будешь шептать из последних сил: "Спасибо, мой Повелитель, за радость избавления." Сэмюэль Уизли - наркотик, страшнейший из существующих. Он опасен тем, что непредсказуем: никогда не знаешь, какая доза тебя убьёт. Цветом волос, переливающихся раскалённой лавой, он будто заявляет, что приближаться к нему не стоит, так же, как древолазы, несущие самый сильный яд на планете, яркой окраской извещают зверей покрупнее, что сожрать их можно лишь со смертельным исходом. Но Люциусу яд мальчишки заменяет воздух, и он не мыслится уже в отдельности от этих глаз, волос, и тела, и рта, опускающегося - о проклятье! - на его пульсирующий от возбуждения член. Как же прекрасно, Салазар, как же хорошо... Люциус стонет, прикрыв отяжелевшие веки, сквозь завесу ресниц наблюдает незамысловатое путешествие губ вдоль ствола вверх и вниз. Наливающееся распирающим давлением в паху вязко-паточное удовольствие заставляет нетерпеливо податься бёдрами навстречу ласке, толкнуться в узкое горло, чтобы насладиться спазмом и мокрыми звуками, когда Сэмюэль, не справившись, давится. Он совершенно чудесный. В уголки глаз тут же набегают слёзы, веки краснеют, он жмурится, но продолжает прилежно нанизываться на член, языком оглаживая головку, слизывая вишнёвую смазку, стараясь взять всю длину, всхлипывая, кашляя, хлюпая обильно стекающей по члену слюной - так пошло, так восхитительно, так хочется, чтобы он, лишившись всего наносного и вычурного, раскинулся под Люциусом, раздвинул ноги, как последняя шлюха из Лютного, и умолял трахнуть его, умолял заполнить его жадную дырку. Хочется, чтобы он опустился до низменной похоти, чтобы стал скулящей подстилкой, чтобы сломался, разрушился, превратился в вещь. Хочется, чтобы он значил не больше, чем салфетка, которой вытираешь сперму с руки после дрочки. Хочется его уничтожить, чтобы почувствовать беспредельную власть и свободу от долгой, отравляющей зависимости. Это желание походит на чувство, возникающее при взгляде на хрупкую цветастую бабочку, - чувство, когда внутри вспыхивают зависть и осознание своей сокрушительной силы, вынуждающие раздавить бабочку ладонью и смотреть потом, как осыпаются с пальцев обломки её крыльев. Желание мгновенное и пугающее, но маняще-приятное, и Люциус, ему следуя, наматывает на кулак разбросанные по его бёдрам облепиховые пряди, оттягивает болезненно и после давит на затылок мальчишки, вгоняя в него член до упора. Сэмюэль мычит, пытается совладать с рвотным рефлексом, пускает слезу по усыпанной веснушками щеке - и этого достаточно, чтобы удовлетворить внутреннюю жажду, достаточно, чтобы на смену ей пришло раскаяние за грубость, не сумевшее однако заглушить восторг от поруганной красоты, от тесноты горла, от иллюзии власти, вылившийся оргазмом в истерзанный рот. Сперма выплёскивается толчками, заполняя сжавшуюся глотку, и Люциус смотрит в блестящие от влаги глаза Сэмюэля, покорно принимающего в себя чужое семя. Уизли выпускает обмякающий член, тяжело сглатывает, вытирает припухшие губы, бросает на Люциуса взгляд, полный упрёка, и поднимается на ноги, поправляя растрёпанные волосы. Малфой убирает в штаны всё, что должно в них быть, застёгивает молнию и, пристыженный, смущённый безотчётным порывом, шепчет коротко: — Прости, - когда Сэмюэль садится боком на его колени, опутав руками плечи. Сэмюэль не просит - требует: — Не делай так больше. Его голос звучит небрежно, однако в нём таится угроза, лишний раз напоминающая, что Люциус никогда не обретёт власть над этим мальчиком. Служить ему, оберегать, наслаждаться позволением быть рядом - это всё, что он может, это всё, на что он имеет право, и, исключая редкие моменты туманящей разум алчности, всё, что он хочет. Там, где нет Сэмюэля, Люциуса не ждёт свобода - лишь пустота одиночества. Ладонь обхватывает талию за тонким шифоном и тянет ближе, чтобы согреваться теплом молодого строптивого тела, одетого в дикие тряпки, но Малфой для Уизли - тоже дань любви к экзотике, поэтому Люциус гладит пальцами позолоченные бёдра, раздумывает недолго и спрашивает без особой надежды: — А можно под блузку надеть майку? Чтобы ничего не просвечивало. Сэмюэль звонко цокает, тянет: — Но смысл как раз в том, чтобы просвечивало, - и расщедривается на сомнительный компромисс: — Я могу заклеить соски звёздочками из того нашего набора для... Люциус чуть не подпрыгивает в кресле. — Ох, Мерлин, нет! Ты серьёзно? - он вскидывает голову, смотрит в бесстыжие глаза - и там нет ни намёка на несерьёзность, одно лишь невинное недоумение. — Да что такого? Подумаешь, соски, я же не ведьмочка, чего стесняться? Это какой-то кошмар. — Ходить голыми неприлично как ведьмочкам, так и неведьмочкам, - неужели это действительно нужно кому-то объяснять? — На золотые колготки... — Леггинсы, - тут же поправляет Уизли. — Плевать. На золотые колготки я закрою глаза, но никаких демонстраций тела, Сэмюэль. Малфой надеется, что достаточно строг и твёрд, чтобы переломить упрямство юного эксгибициониста, и - аллилуйя! - тот сдаётся, рычит: — Ладно. Никаких сосков, - и куксится, откровенно недовольный. — И звёздочек, - уточняет Люциус, зная его змеиную натуру. Сэмюэль шипит: — И звёздочек. Унылая закрытая блузка. Ты победил, проклятый цензор. Окрылённый торжеством здравого смысла, Люциус ухмыляется и выгибает бровь. Он совершенно забывает о том, что всё же уступил Сэмюэлю колготки, и, глядя на босые ступни, свешивающиеся с подлокотника, решает поднять ещё одну щекотливую тему: — Что касается обуви... — Нееет! - яро протестует Уизли, не желая слушать ничего, касающегося пленения его драгоценных ног. — Сюда бы пошли сапоги... - терпеливо продолжает Малфой. — Скукотища! Никаких сапог! — ... на каблуке, - финально пришпиливает Люциус и слышит благословенную тишину в ответ. Это должно было сработать - и да, Мерлин, это работает: Сэмюэль осторожно интересуется: — Насколько высоком каблуке? Ура. Ура-ура-ура. На высоту каблука Люциусу совершенно плевать, поэтому он заявляет: — Насколько пожелаешь, - и любуется хитрой, предвкушающей улыбкой на мальчишеском лице. Кажется, не так уж он и победил.