Трещина в стене

— Ну мам! Ну я правда хочу того красивого котёнка! Давай заберём его? Пожалуйста! — Пытливо упрашивала маленькая девочка с причудливыми косичками своими васильковым глазками безумно спокойную или ужасно уставшую женщину, которая никак не соглашалась на авантюру. Это могло продолжаться до бесконечности, и, возможно, в конце концов мама бы всё-таки сдалась, однако произошло непредсказуемое — сама девчушка почему-то резко замолчала и задумалась, смотря при этом в куда-то в сторону, а когда снова повернулась к матери и сообщила: — Мам, думаешь, этому котёнку будет лучше здесь? — Уже без пытливого взгляда, голубые глаза не выражали ничего, даже любопытства, что очень характерно для детей её возраста, спросила она после размышлений. — Думаю, у него есть своя мама, и будет не очень хорошо, если мы заберём котёнка без её разрешения. — Удивлённо рассудила женщина, казалось, от этого потрясения одна из морщин на её лбу даже разгладилась. — Наверное... — Согласилась дочка, и они зашагали, вероятно, в направлении своего дома. ⟨— Однако у этого котёнка нет мамы...⟩ — Промелькнула мысль у наблюдавшего сверху за всем этим мальчика лет четырнадцати, сидящего на ограждении моста. Был обычный осенний вечер: сумерки уже спешили окутать всё тяжёлой тьмой, стараясь опередить городские фонари, а на помощь им, как некстати, пришёл тоскливый дождь, который всё никак не мог определиться: лить ему во всю свою мощь, порождая чувство тоскливости, серости на душе, или искрить каплями, создавая ужасную морось и раздражая тем самым неудачно оказавшихся на улице людей. В общем и целом, картина была совершенно приемлема для осени и невероятно не выносима для живых существ. В одном из домов, стройно вставших около моста, основным назначением которого было соединять две автомобильные магистрали, однако находившимся в «вечном ремонте» то ли из-за алчности директора проекта, то ли из-за ошибок, не исправленных при расчёте, в подвальном помещении, ещё с начала лета, поселилась кошачья семья: серая мама-кошка и четверо котят. В этот день они тоже были не в восторге от погоды, однако животики несчастных жалобно урчали, и заботливой матери не оставалось ничего, кроме как отправиться за едой. Выбравшись через разбитое окошко подвала, кошка оказалась на проезжей части и, выражая полное отвращение к погоде, направилась на противоположную сторону дороги, однако дойти она не успела. В это время на дороге появился старый грузовик, чёрт знает, как ездивший, которого занесло на мокрой дороге, и затормозить он не смог или даже и не собирался. А бездыханное кошачье тельце ещё долго мокло под громадой дождевых капель, пока его не просушило солнце, явившееся уже на рассвете, а жители дома, знавшие про эту семью, с горечью в сердце не обнаружили его. Кто же теперь будет заботиться об этих беспомощных комочках, с надеждой и сладкими мечтами о еде ожидающих маму? Пока это выяснялось, один котёнок умер то ли от голода, то ли от неудачной встречи с упитанной подвальной крысой. Двух других же, наиболее дружелюбных к людям, забрали к себе, а один так и остался один-одинёшенек, неравнодушные его, конечно, подкармливали, но с собой брать не спешили, да и сам котёнок был каким-то пугливым, хотя очень красивым — дымчато-серым с полностью белой лапкой. ⟨— Мы с тобой чем-то даже похожи. ⟩ — Разглядывал мальчик выползшего теперь на улицу поиграть с солнечным лучиком серого котёнка. Внезапно где-то, вероятно, по радио, заиграла музыка, причём исполняемая целым оркестром. Мелодия показалась юноше очень знакомой, но никак не получалось вспомнить, где же он мог её слышать. День приближался к своему завершению, а это значит, что стоит возвращаться домой, потому что в противном случае ему снова придётся слушать целую бессмысленную тираду... или оду? Ведь речь будет посвящена полностью ему, несмотря на то что обращаться к нему будут не как к великому. Стоило его ноге оказаться за порогом, как тут же раздался достаточно звонкий, но противный голос: — О, Синдзи! Это ты? — Тёмноволосый мальчик полностью показался обладательнице неприятного голоса из-за входной двери. — Тут твой отец звонил... — Глаза тёмно-синего оттенка ещё больше почернели. — Сказал, что хочет видеть тебя, заодно покажешь ему, чему научился. — Последнюю фразу женщина с большой родинкой в виде бородавки на носу проговорила особенно надменно, как будто была только её заслуга в успехах юноши. — Хорошо... Спасибо. — Негромко ответил Синдзи и отправился в свою комнату. — Завтра к 10 за тобой заедут. Будь готов. — Тётя буквально сверлила его взглядом. — Хорошо... — А! И не забудь свою скрипку. — Слегка хлопнув себя ладонью по лбу, вспомнила женщина. — Да... — Надеюсь, ты не забыл, как на ней играть. Не опозорься. На это Синдзи Икари уже ничего не ответил, а лишь закрыл за собой дверь. В такой обстановке он живёт уже 6 лет, поначалу было непросто привыкнуть к такому характеру, но сейчас мальчику было уже всё равно. Каждый его день был расписан, каждый день был достаточно наполнен и насыщен, однако всё, что чувствовал Икари — усталость и безразличие. Однажды, когда ему было 7 лет, его отец принёс ему загадочный красный чехол, подходивший для скрипки, позднее это оказалась виолончель. Синдзи изо всех сил старался научиться играть на этом инструменте, однако для восьмилетнего ребёнка это было непростым делом. Не успело пройти и года, как отец снова удивляет сына — отправляет к тёте. Причин не объясняет. — Пап, неужели я так плохо играю? — Со слезами на глазах умолял отца тогда Синдзи. — Не надо! Я буду стараться больше! Но ответа отец не дал, просто посмотрел холодным взглядом, как будто перед ним было пустое место. Конечно, какое-то время юноша чувствовал предательство со стороны отца и не мог поверить, что так может поступать отец с сыном, но потом Икари вспоминал, что отношение отца к нему всегда было таким и уже не злился. И вот... человек, который, как казалось юноше, покинул его жизнь навсегда, снова о себе напомнил, да мало того, просит встречи. В сердце, поведавшим тоску, злость, отчаяние и пришедшим в конце концов к смирению, снова загорелась неутолимая надежда. Невероятно! При тёте Синдзи не проявил никаких эмоций, так уж было заведено здесь — не хочешь скандалов, слушай старших и делай, что говорят, однако, перешагнув порог своей небольшой комнатки или иначе говоря каморки, Синдзи уже не мог сдерживать улыбки, и пускай по комнате уже разлилась темнота, в ней можно было различить два ярких огонька — так сильно желал сын встречи с отцом, так хотел верить, что отец переосмыслил их отношения и изменился в лучшую сторону. ⟨— Теперь всё будет по-другому! ⟩ — С такой мыслью Синдзи переместился на кровать после осмотра своего инструмента, спрятав его в чехол ярко-вишнёвого цвета, и закрыл глаза. Завтрашний день уже ожидал тут, за окном. Однако утро было не таким приветливым, как вечер: неудачное слово, брошенное за столом, и тётя тут же бросила свой завтрак и прочие важные дела, принявшись читать «морали», иначе говоря воспитывать. В 10 часов утра, как и было обещано, в дверь позвонили, и неожиданно для себя Синдзи буквально выпорхнул из своей комнаты и оказался перед входной дверью. Открыв её, он остановился, тёмно-синие глаза наткнулись сначала на седые аккуратно зачёсанные назад волосы, а потом и на светлую кожу — это был Кодзо Фуюцуки. Его Икари помнил очень неплохо. До своего исчезновения мать Синдзи, Юи, будучи прекрасной виолончелисткой, была обязана полным раскрытием своего таланта именно Фуюцуки. Да и основы игры на виолончели Икари тоже получил от Кодзо. Однако сейчас он не играл на инструментах и не взращивал новые таланты. — О, Синдзи... Ты так вырос... — Похоже человек по ту сторону двери тоже растерялся. — Господин Фуюцуки! Я не ожидал вас увидеть, но очень рад! — Придя в себя, воскликнул Икари. — Да-да, я тоже... Ты готов? — Мальчик уверенно кивнул. — Хорошо... Инструмент в порядке? — Снова утвердительный кивок. — А где же он? — У меня в комнате, мне за ним сходить? — Да, сегодня он тебе понадобится. Надеюсь, ты ещё помнишь, как играть? — Усмехнувшись, спросил Кодзо. — Конечно! — Тогда замечательно... Они вышли из парадной и направились к чёрному седану, за рулём которого сидел неизвестный Синдзи человек. — Марк, давай к отелю. — Скомандовал Фуюцуки, закрывая за собой дверь. — В отель..? — Неуверенно переспросил Икари, поглядывая то на старика, то на водителя. — Да, твой отец совсем недавно после мирового турне, а квартира ещё не готова. — Пояснил седовласый человек, но заметив ещё более не понимающий ничего взгляд из-под тёмной чёлки, продолжил: — Когда твоя мама пропала, Синдзи, твой отец долго мучился, думая, как ему теперь тебя воспитывать. Поэтому он решил отправить тебя к тёте, своей сестре, чтобы она позаботилась о тебе... Не держи зла на отца... — Кодзо несколько секунд изучал Икари, а затем продолжил — За это время он успел стать дирижёром оркестра «Нерв»... Эх... — Какая тоска была в этом вздохе... Или боль? — Поэтому теперь у него совсем не было времени ни на личную жизнь, ни на тебя в том числе... Не держи зла... — Старик смотрел уже теперь куда-то вдаль, впереди машины, не то рассматривая высокие здания, державшие в тени почти всю городскую зелень, не то устремив свой взгляд на оживлённую дорогу. — А сейчас, вернувшись из мирового турне, Гендо решил заняться ремонтом квартиры. Помнишь её, Синдзи? — Их взгляды встретились. — Конечно, помнишь... Всю остальную часть дороги они ехали молча, лишь когда прибыли, Фуюцуки сообщил юноше: — Прости, дальше ты сам, Синдзи. У меня есть дела, нужно заменить покрытие у барабанов... Мисато жаловалась... И ещё есть дела... — Задумчиво вспоминал Кодзо. — Ничего-ничего. Конечно, езжайте. Я доберусь сам. — Улыбнувшись, заверил Икари, при этом сделав про себя вывод: ⟨— Похоже, теперь Фуюцуки лишь специалист по инструментам... Как жаль, а ведь он очень хороший учитель...⟩ Проводив взглядом седан с Кодзо, мальчик обернулся к зданию, называвшемуся отелем. На первый взгляд и не скажешь, что это отель, скорее какой-нибудь дом будущего, по мнению фантастов. Множество безликих окон и балконов рассматривают тебя каким-то стеклянным взглядом, а ты теряешься, не в силах понять, куда смотреть, где сосредоточить свой взор, чтобы не показать, что боишься. Наконец поражённый, точно громом, взгляд Синдзи скользнул ко входу, над которым яркими буквами красовалось название этого места, туда юноша и направился. Стоило только ему произнести свои имя и фамилию и к кому ему нужно, как милая постоянно улыбающаяся девушка-администратор сразу же объяснила, где искать нужный номер. Поразмыслив недолго над чем-то, он двинул в глубь отеля. Его встречал каскад причудливых белоснежных рыб, управляемых невидимыми ниточками, от чего те будто бы парили в воздухе. Переведя взгляд сверху вниз, Синдзи обнаружил у себя под ногами серые складки, будто волны — дополнение к чудесному произведению искусства. ⟨— Вот он. ⟩ — Про себя отметил Синдзи, стоя перед дверью из красного дерева. Уже не останавливаясь, чтобы подумать, он постучал и дёрнул ручку. Покорно открывшаяся дверь не издала ни звука, а только выпустила наружу ароматы номера. Такие разнообразные, многие из них тёмноволосый мальчик не узнавал. Когда преграда в виде двери была пройдена, Синдзи не сразу же увидел отца — в номере, судя по всему, было несколько комнат, а он был в чём-то, напоминающим прихожую, где была обувь, верхняя одежда Гендо и ещё некоторая мелочь. Тёмно-синие глаза переместились чуть выше и увидели дверь из светлого дерева, чуть приоткрытую. Спустя пару мгновений оттуда же послышался очень приглушённый голос... голос отца... Как же давно он его не слышал! В первую минуту Синдзи ничего не понял, просто продолжал стоять в исступлении, не веря, что там, за дверью, действительно его отец! Человек, которого он не видел столько лет, человек, который любит его, однако не знает, как и не может показать этого. Но он старается! Правда старается... ⟨— Эта встреча всё изменит! ⟩ — Икари-младший уже отводил в сторону дверь, мешавшую увидеть отца. Комната оказалась чем-то вроде гостиной: её середину занял низкий прямоугольный стол с подушками в традициях Японии, над ним возвышался светящийся шар, возможно, копирующий солнце, а может, думающий, что он гораздо лучше этого горделивого светила. Слева от мальчика расположилось большое окно, обильно накачивающее всю комнату светом, что получалось не очень, не смотря на все старания. Возможно, причиной тому был пейзаж за окном — высокий водопад, находящийся весь день в тени и размеренно шумевший, совсем не отвлекая при этом, а даже наоборот, расслабляя. Наконец, юноша понял — отец в следующей комнате, дверь в которую смотрела на него. Следующая комната оказалась спальней, где вид из окна тоже захватывал в силу своего размера — во всю стену. Кровать стояла как раз против окон, поэтому, засыпая, можно было наслаждаться садом за окном: многоликими клёнами, нежно цветущими сакурами, маняще пахнущими магнолиями, если сезон их цветения, конечно. Перед кроватью расположился небольшой, тоже низкий столик, за которым как раз и сидел Гендо или, вернее сказать, восседал, потому что поза, принятая им, складывала в голове юноши ощущение, что он зашёл не к отцу, а к будущему начальнику на собеседование. — Здравствуй, сын. — Сухо, сидя всё в той же позе и даже не поднимая головы, сквозь зубы процедил Икари-старший. — Здравствуй... папа... — Неуверенно пробормотал сын, отводя свои глаза от какого-то напряжённого взгляда отца. — Ты все эти годы играл на виолончели, как я и просил? — Не меняя тона, продолжил отец после недолгого молчания. Ответом Синдзи был кивок, дар речи он окончательно потерял. — Отлично. Сыграй мне что-нибудь. Всё так же, без слов, Икари-младший достал из чехла инструмент, смычок, немного настроил его и сыграл небольшой отрывок, хорошо выученный им за этот время, проведённое наедине со своими чувствами. — Отлично. — Не выражая никаких эмоций, закончил жестом руки отец. — Теперь ты будешь играть в оркестре вместо матери. — Наконец Гендо выпрямился и, на секунду посмотрев в окно, будто подсмотрев свои слова, сказал: — Ты можешь отказаться, если хочешь. Сквозь затемнённые очки, которые так любил носить Икари-старший, на Синдзи смотрели глаза и смотрели они леденящим душу взглядом. Почему-то захотелось разреветься и броситься к отцу в объятия, расспросить обо всём, но эти глаза останавливали, предупреждали. Юноша почувствовал себя беспомощной маленькой мышкой, которую настиг огромный питон, и сил выбраться из его лап у неё уже нет. — Я хочу играть в оркестре. — Быстро отводя глаза, громко сказал Синдзи. — Отлично. Тогда завтра в 9 за тобой заедет Фуюцуки. Некоторое время они смотрели друг на друга, окидывая взглядами с ног до головы, но не соприкасаясь ими. — Ты свободен. — Не выдержав этой паузы, тоном начальника произнёс отец, и сын покинул комнату. Домой было идти порядочно — впереди лежала почти половина города. Конечно, можно было бы проехаться на транспорте, которого было предостаточно, но Синдзи просто шёл пешком, не обращая внимания ни на что. Все его мысли сейчас остались там, в номере, рядом с отцом. ⟨— Почему? Почему он так холоден? Он ненавидит меня? Но за что? Что я сделал не так... Может я слишком долго шёл к нему, и он разозлился... А игра на виолончели? Ему понравилось? Нет. Но он сказал «отлично»... Хотя как сказал... Только чтобы сказать что-то... И зачем я согласился на это? Какой оркестр! Я ненавижу виолончель! Но отец... Неужели откажись я, я бы больше его никогда не увидел? Да... Наверное, так и есть... Выходит, он позвал меня только по этому поводу... Он видит во мне лишь инструмент, но не живого человека...⟩ — Глаза Икари-младшего то наполнялись солёными слезами, затуманивая взор, то высыхали так сильно, будто песок в пустыне. И лишь только ощущая эту сухость, Синдзи моргал, снова собирая слёзы у уголков глаз. Он был обижен? Расстроен? Нет. Это не те слова. Синдзи был раздавлен собственными ожиданиями. Он видел светлую яркую встречу, наполненную солнечными лучами, улыбку отца, означавшую начало новой главы, хорошей главы, воссоединение двух потерянных, но родственных душ. В реальности же ни лучей, ни улыбки, ни воссоединения. Только холод, напряжение и страх. Тёмноволосый юноша боялся снова потерять надолго отца, поэтому надеялся стать лучшим в оркестре, чтобы заслужить внимание и уважение отца — увидеть наконец ту улыбку, ощутить то воссоединение и услышать слова: — Ты молодец, сын! Горжусь тобой! Придя домой уже вечером, Синдзи, продолжая всё и всех игнорировать, ушёл к себе в комнату. Рухнув на кровать, он почувствовал сильнейшую боль в ногах, и слёзы покатились по щекам, а потом по подушке... Из-за боли? Или полного ощущения разбитости? Да какая, впрочем, теперь уже разница. Этот день, который изменит жизнь семьи Икари, имел светлое, наивное начало и серый, грубый конец. Однако это всего лишь день.