Пена и кипяток

Вечерний обход замка как обычно закончился ночью. — Почему это делаем мы, а не старосты школы? — взвыла Парвати, когда они привычно пересеклись все вместе, перед тем как разойтись по гостиным. — Всем спать хочется, не ной, — бросил Финч-Флетчли. — Пусть Грейнджер сама ходит и выискивает малолеток в коридорах. — У вас сегодня никаких трудностей не возникло? — своим воздушным голосом протянула Луна, — Джастин? Драко? — Нет, — мотнул головой пуффендуец, — Если не считать блюющего пятикурсника. Но он уже у Помфри. — Драко? — Нет. — Славно! — заулыбалась девушка, но потом встревоженным голосом уточнила: — Драко, ты выглядишь хмурым. Точно всё хорошо? — Да, — бросил Малфой. Луна ему нравилась: мудрая наивность и чистая улыбка. И всё же он терпеть не мог подобные собрания, поэтому поспешил убраться прочь. В ванной старост к этому времени никого не бывает, поэтому самое время насладится одиночеством и тишиной. Собственно, это то, почему он вообще согласился принять значок старосты Слизерина — отдельная ванная. Одежда полетела на пол. Один из позолоченных кранов выпустил горячую струю. Малфой закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Парень никогда не говорил о своей боли, потому что за три года привык к ней настолько, что уже не мог представить себя свободным. А она ведь не прекращалась ни на минуту. В груди. В самом центре. Так, что даже встать с кровати иногда бывало проблематично. Но никто не знал. Никто и не узнает. Драко посмотрел на собственное запястье, которое омывала серебристая пена, отливающая розоватой радугой.

Гермиона Джин Грейнджер.

Неужели она, и правда, его судьба? Эта кудрявая выскочка, которая не смотрит на него без вызова и презрения? И похуй, что грязнокровка, но… Это бред. А значит, он обречён. И сколько бы он не пялился на девушку, на собственную руку, сколько бы не пытался свести чёртову метку: тёр её, проклинал, резал, всё равно оставался рабом собственной боли. Был только один способ прекратить всё раз и навсегда, но он не будет этого делать. Из принципа. Из-за уважения к собственной репутации. Из-за отвращения. К ней. К себе. Он почти заснул среди пены и кипятка, но его разбудил испуганный визг: — О господи! Малфой. Что за…

Этот голос.

Сука.

Драко быстро открыл глаза и нашёл её, стоящую над ним с палочкой в руке. Грейнджер. Он проследил за её взглядом и понял, что рука с меткой спокойно лежала на кафеле, позволяя девушке насладиться своим именем. Малфой быстро окунул руку в воду, но в этом уже не было никакого смысла. — Какого чёрта? — Мне… — Девушка ошарашено запнулась, не успев разложить мысли по полочкам, — Трейси в коридоре, в слезах, сказала что сюда зашёл тот, кто до неё домогался. — Домогался? Что блять? — Малфой, — Гермиона сглотнула, но её глаза по-прежнему сияли шоком, — Это выходит за рамки дозволенного, я обязана об этом доложить. — Я ни до кого не домогался. Не неси бред. — Драко снова закрыл глаза. Сердце стучало в ушах. Она видела. Она видела, что Малфой связан с ней, и продолжила нести какую-то чушь. Может, она спишет всё на помешательство? Ей показалось. Да, она не должна в это поверить. — Давно? — спросил вдруг девичий голос, разлетаясь по ванной хрустальным звоном. — Догадайся. — Третий курс? — Какая сообразительность. Малфой не собирался открывать глаза. Он не хотел верить, что всё это происходит на самом деле. Нет, нет и нет. Вот так просто какой-то вечер в ванной вывернул наизнанку тайну, длинной в три с половиной года. — Почему ты не сказал? — Что прости? — Тут Драко не смог сдержаться и снова нашёл её радужки, — Ты это как себе представляешь? — Но это и меня касается. — Каким это образом? Ты подыхала от боли всё это время? — Малфой… — начала девушка, опять состряпав училку из собственного голоса. — Отъебись, ладно? — Злоба маячила где-то глубоко, но пока не показывалась на глаза Гермионе. — Твоё поведение омерзительно. — Омерзительно терпеть твоё присутствие, пока я принимаю ванную. — Хватит со мной так разговаривать! Эта надпись говорит что-то не только про твою жизнь, но и про мою! — Мне от тебя ничего не нужно. Проваливай. Я не прикоснусь к тебе ни за что в жизни, ясно? — Ты просто так всё это оставишь?! — Да отвали ты! — огрызнулся парень. От досады на то, что он так тупо попался и запорол остаток собственной жизни, он врезал во всей силы в бортик ванной. Костяшки и так были разбиты. Это помогало не замечать боль в груди, ведь всё, что бы он ни делал, доставляло дискомфорт. Он, вашу мать, был ловцом. Бесконечные тренировки на метле, когда у тебя сводит рёбра, — так себе развлечение. Он помнил те вечера, когда отдал бы всё, чтобы поцеловать её, сидя на собственной кровати и не в силах уснуть.

Но теперь он к ней не притронется.

Нет.

Кровавые разводы пошли по воде бледным бордовым дымом. Он расслабил руку, но позаботился о том, чтобы скрыть метку от её глаз. Это ведь прямое доказательство того, что Грейнджер — его слабость. И то, что она теперь это знает, не просто абсурдно — это никогда не уложиться в его голове. Он снова закрыл глаза, потому что девушка притихла, и откинул голову на бортик.

Пусть это будет сном. Пусть всё это сейчас же закончится.

В ушах всё ещё лилась вода из крана. Ванна никогда не переполнялась, так что об этом можно было не беспокоится. Приятный бурлящий шум затопил слух и провоцировал медитативное спокойствие. Драко не слышал, не хотел слышать, как девушка села на пол рядом с ним. Придвинулась чуть ближе. И застыла. Он мучился три года. Гермионе было плевать, почему он выбрал такой путь. Хотя, в общем-то, причина очевидна. Грязнокровка. Заучка. Золотая девочка. Уродка? Считал ли он её некрасивой? Да всё равно. Малфой не переступит гордость никогда. Он будет мучится. Он будет разбивать костяшки в кровь. Она разглядывала его лицо. Его белые мокрые волосы. Подрагивающие ресницы. Длинный тонкий нос. Скулы. Напряжённые губы. И в какой-то момент склонилась прямо над ним. Речь не о них, а о нём. Она всегда считала это жуткой несправедливостью приравнивать чувства к боли, но так уж было заведено. Он не притронется к ней, зато она — да.

И она его поцеловала.

Как Грейнджер на это решилась? Хуй знает. Забыла подумать. Утонула в гуманности, в жалости. Неважно. Но её губы — на его губах. И вдруг заискрилась та лёгкость, которая была недосягаема. Блаженство. Чистый кайф. Небеса, сука, впустили его погулять среди ангелов и подышать свежим воздухом. Тепло быстро испарилось с его губ. И когда он открыл глаза, чтобы сказать хоть что-нибудь, кудрявая голова Грейнджер скрылась за дверью.