На хвосте кометы

      Низко склонившись над тетрадью с прописями, Оливер старательно выводил на белом словно облако листе заковыристую букву, похожую на черную змейку. Сравнив ее с предлагающейся в качестве образца картинкой в учебнике, мальчик с тоской и удивлением вынужден был признать, что его вариант написания никуда не годился и был едва ли похож на оригинал.       Разочарованно фыркнув, Оливер отступил немного вправо и вновь вывел на тетрадном листе непонятный ему иероглиф, по словам профессора Крейса, обозначавший первую букву его фамилии. В свои восемь лет Оливер, как ему казалось, неплохо умел рисовать, но когда дело касалось прописей был беспомощен как первоклашка, впервые взявший в руки перо.        — Сожалею, господин Вертран, но такое выполнение неприемлемо. Я вынужден попросить вас переписать все заново! — старый учитель вернул тетрадь, как только увидел фамилию на обложке. Оливер подозревал, что дело тут вовсе не в безграмотном написании прописных букв, просто жалкий старикан его не любит, вот и докапывается по всяким пустякам.        — Но профессор, я ведь выполнил все упражнения, как вы сказали! — запротестовал Оливер, упрямо подсовывая тетрадь обратно под нос учителю. Переписывать заново пять страниц сплошного текста ему совершенно не хотелось. Крейс лишь брезгливо отмахнулся от него и выдал в ответ давно знакомую отповедь, наставив на мальчика скрюченный палец с острым ногтем:       — Да, но главное это качество, господин Вертран! Когда качество письма будет хотя бы приближено к установленным академическим стандартам, я приму вашу работу. А до тех пор вам придется снова и снова переписывать все заново, юноша! Негоже в таком возрасте писать, как курица лапой!       На этом профессор Крейс счел тему закрытой и пригласил к столу следующего ученика. Когда Оливер, кипя от праведного гнева вернулся к своей парте, сидевший за соседним столом Кел, подмигнул ему. Мальчик через силу улыбнулся другу в ответ.       Он знал, что у Домиана никогда не было проблем ни с чтением, ни уж тем более с чистописанием, и Оливеру оставалось только гадать, где приятель находит время совершенствовать эти, казалось бы, не самые важные в жизни умения. При нем Кел никогда не занимался уроками, да и в целом об учебе они говорили мало. Последнее время у них и без занудных домашних заданий было слишком много проблем.       — Ну что, какая оценка? — вежливо поинтересовался Оливер, когда приятель вернулся от учительского стола и с сияющим лицом бережно уложил тетрадь обратно в портфель. Впрочем, зачем он спрашивает, тут ведь и так все ясно без слов. Залившись краской, Кел опустил глаза и признался:       — Пять с минусом, — сказал он таким тоном, словно говорил о чем — то неприличном. Впрочем, для восьмилетнего мальчишки получить пятерку по предмету, где прежде всего ценится внимательность и аккуратность, достижение и впрямь довольно сомнительное, так что его можно было понять. Другое дело, если бы Домиан получил пятерку по физкультуре или на худой конец математике. Поэтому о своих успехах Кел старался не распространяться, а если и говорил, то только тихо, почти шепотом, чтобы не приведи Бог не услышал кто-нибудь из местных хулиганов. В классе за такое можно было легко заработать оскорбительное прозвище, а в самом худшем случае, если тебя например при всех похвалил учитель, то пара ударов по лицу в ближайшем переулке за школой были практически обеспечены.       — Ну ты даешь, дружище, — усмехнулся Оливер, и, притворно удивившись, округлил от страха глаза. — Как же ты будешь жить с таким позором?       — Такому как ты этого никогда не понять, тупица, — шутливо проворчал Кел, поближе наклонившись к другу. Уже совсем другим, гораздо более серьезным тоном, он прошептал Оливеру на ухо:       — Ну что, на сегодня все в силе?       Оливер сокрушенно покачал головой. Очередной поход по городу в компании лучшего друга вновь откладывался на неопределенный срок.       — Нет, не сегодня, дружище. Вечером я помогаю профессору Кортениксу с его электромоторной установкой. Кажется, он опять проводит с ней какие-то эксперименты и завалил меня бумажной работой, — тоскливо пробормотал мальчик, предвкушая бесконечные часы в компании зануды профессора, который, скорее всего, едва ли заметит его присутствие.       Впрочем, Оливер сам напросился к Кортениксу в ассистенты, как только узнал, что рядом со школой открывается его новая экспериментальная лаборатория. Какие именно опыты там будут проводиться мальчик не уточнял, но едва увидел объявление о наборе лаборантов, готовых оставаться до позднего вечера после уроков, сразу же отозвался. Кортеникса долго уговаривать не пришлось — очевидно, что желающих впахивать за простое человеческое спасибо было не много. И вскоре, несмотря на свой очень юный возраст, Оливер стал самым настоящим ассистентом самого настоящего чокнутого профессора.       — Никак не возьму в толк, зачем тебе вообще все это понадобилось? — искренне недоумевал Кел, усаживаясь обратно на свое место. Урок чистописания еще не был окончен, Крейс продолжал нудно и монотонно исправлять ошибки нерадивых учеников, а потому беседа двух друзей велась шепотом. — Раньше ты не был таким жадным до знаний, приятель.       — Раньше моим опекуном не был Кристиан Орвуд, — отозвался Оливер, грозно сдвинув брови к переносице. — Что угодно лучше, чем просиживать все свободные вечера с ним в одном доме.       — Да, наверное, ты прав, — согласился Кел, однако, уверенности в его голосе не было. — Но почему Кортеникс? У тебя еще крыша не поехала от его заумных речей? Серьезно, когда он начал преподавать у нас магию, я решил, что вдруг перестал понимать человеческий язык!       Повисло многозначительное молчание. Оливер не знал, чем можно ответить на столь справедливое замечание и просто возвел очи горе. Кел, видимо желая выразить свое сочувствие, с драматическим выражением на лице изобразил в натуре знаменитую картину кричащего человека, чем вызвал резкий и искренний взрыв хохота у ближайших соседей по ряду.       — Что там происходит? — поднял голову профессор Крейс и изучающе оглядел учеников на задних партах. В классе мгновенно воцарилось уважительное молчание. Наконец убедившись, что священный процесс выставления оценок не будет прерван очередной проказой, учитель позволил себе вновь углубиться в созерцание тетрадей с прописями.       — Фух, — выдохнул Кел, рукавом отирая выступившие на лбу мелкие капельки пота. Его карие глаза горели от возбуждения, как бывало каждый раз, когда он нарушал школьные правила. Оливер подозревал, что в глубине души его лучший друг совсем не такой паинька, каким хочет казаться. В общем-то именно поэтому, они и были так сильно привязаны друг к другу.       — Чуть не попался. Я уже думал придется разделить с тобой бремя внеклассных занятий!       — Этот клуб только для избранных, дружище, — прошептал Оливер, стараясь прикрыть расплывающуюся на лице улыбку ладонью.       Когда занятия наконец-то закончились и возбужденная вновь обретенной свободой толпа учеников разошлась по домам, Оливер пристроился на ступеньках центральной лестницы и помахал вслед удаляющейся спине друга. Кел помахал ему в ответ, отыскал в толпе разбредающихся по двору детей Дарину и предложил ей отправиться вместе гулять по городу. Светловолосая девочка брезгливо вздернула острый носик, но все же позволила однокласснику сопроводить ее до дома.       С непонятной для него самого тоской, Оливер наблюдал, как ребята покидают территорию школы. В голове роились неприятные мысли о том, что он больше не может, как они, вернуться после прогулки домой, к любящей его семье.       Мамы больше нет, отец пропал без вести и с каждым прошедшим месяцем все очевидней становился тот факт, что он уже не вернется. Единственным его оставшимся в живых родственником была Джинни, но пообщаться с ней Оливер мог только по телефону, да и то в строго отведенные для этого дни — расписание в ее школе было слишком плотным и не оставляло ни одной лишней минуты на бесцельную болтовню. Он остался один на один с целым миром и с трудом, преодолевая страх и новое для него чувство полного одиночества, учился жить в нем самостоятельно, не рассчитывая на помощь других. Ждать ее было просто не от кого.       Такие мысли часто посещали Оливера как только он оставался наедине с собой и неизбежно портили ему настроение, а потому мальчик шагал к стоявшему неподалеку от школы обветшалому зданию лаборатории Кортеникса с тяжелым сердцем.       — Добрый вечер, профессор, — поздоровался Оливер, прикрывая за собой высокую двустворчатую дверь.       Импровизированная лаборатория, снаружи больше напоминавшая сарай для хранения старой школьной мебели (чем она по сути и являлась), переливалась разноцветными огнями. Профессор уже начал работу и на экранах больших люминесцентных табло отражались десятки графиков и схем, то и дело мелькающих и меняющих показания. Эти подвижные изображения, значения и смысла которых Оливер естественно не понимал, были частью огромной машины, питавшейся от электрической энергии. Когда мальчик поинтересовался, что такое электричество, профессор без особого энтузиазма объяснил, что оно похоже на молнию и является источником питания, который использовали древние строители. В том числе и те, что создали метро.        — О, я знаю, что это! — поспешил блеснуть своей эрудицией Оливер, чтобы хоть как-то подняться в глазах старого ученого. Кортеникс смотрел на него с тем же интересом, какой большинство людей проявляет к муравьям под ногами — то есть с практически нулевым. — Это поезд, только он ездит под землей и у него еще есть раздвижные двери! Значит, он работает от этого… «электричества», так вы сказали?        — Да, — подтвердил Кортеникс, явно не впечатленный проявленными его учеником энциклопедическими знаниями. — Этот мощный источник энергии активно использовался нашими предками, об этом осталось множество архивный записей. Но после пришествия Чумного Короля о нем по каким-то причинам совершенно позабыли и сейчас он малоизучен, а потому практически не применяется в промышленности. Цель моих экспериментов в том, чтобы доказать его полезность и огромный потенциал, ведь молния — это поистине неиссякаемый источник энергии… Тебе все понятно, юный Оливер?        — Не совсем, — не стал врать мальчик.       Профессор сокрушенно покачал головой и вновь углубился в работу. Больше он не пытался объяснить юному ассистенту цели и задачи своих экспериментов, а Вертран старался не задавать лишних вопросов. Он все равно почти ничего не мог понять.       — Что у нас на сегодня, профессор? — спросил Оливер, заранее зная, что ответ едва ли ему понравится. Последнее время Кортеникс все чаще пытался воспроизвести электрический разряд в лабораторных условиях, и пока что его эксперименты заканчивались лишь перегоревшими до основания проводами, да запахом жженых волос, потому что из-за статического электричества все вокруг них билось током.       — План на сегодня: наблюдение и фиксация результатов, юный Оливер. Мы будем лицезреть одно из самых редких явлений, встречающихся на нашем небосводе, — с нехарактерным для него возбуждением вещал профессор Кортеникс, очищая заваленный бумагами рабочий стол и устанавливая на нем странного вида прибор.        — Хорошо, — немного неуверенно отозвался Оливер, не совсем убежденный в том, что это на самом деле хорошо. — А что это за штука, которую вы поставили на стол? Ничего подобного я раньше не видел.       — О, не сомневаюсь, — хмыкнул профессор, открутив крышку таинственного прибора и нацелив его расширяющимся концом прямо в стремительно темнеющее небо. Стеклянная крыша лаборатории, пропускавшая много дневного света, позволяла экономить на свечах, что по словам старого ученого и привлекло его, когда он искал подходящее помещение. Но сейчас, темным вечером поздней осени, когда солнце уже давно зашло за горизонт, и первые звезды высыпали на небосклоне, профессор все же вынужден был зажечь несколько свечей, и они словно восковые солдаты рядком стояли у необычного прибора.       — Это устройство называется телескоп, Оливер, — сказал профессор, энергично протирая блестящую поверхность выпуклой линзы. — По сути это длинная металлическая трубка с несколькими уровнями прозрачных стекол внутри. Как очки, только намного больше и позволяет хорошо рассмотреть объекты на очень далеком от тебя расстоянии. Он отлично подходит для наблюдения за звездами.       — Ага, — Оливер с некоторой долей сомнения наблюдал за хитрыми манипуляциями профессора с так называемым «телескопом». — Значит, вы хотите поближе рассмотреть звезды?       — Строго говоря да, но не совсем, — профессор наконец-то оторвался от мудреного агрегата и, удовлетворенный результатом, взглянул на мальчика. — Видишь ли, не все звезды можно увидеть каждую ночь. Некоторые звезды неподвижны, как глубоко вросшие в землю вековые дубы. По ним древние мореплаватели находили дорогу домой, возвращаясь из дальних походов. Но есть и звезды путешественники, они плывут в воздушном пространстве в сотнях километров от нас. Сегодня они здесь, а завтра, возможно, уже покинули пределы нашего мира и, огибая солнце по широкой дуге, держат путь в неведомые дали…       Такие путешествующие звезды появляются очень редко, иногда не чаще чем раз в поколение. Некоторые считают, что появление такой звезды несет беду, другие, наоборот, убеждены, что ее восход ознаменует начало новой эпохи. Но все легенды по сути сводятся к одному — такие звезды всегда приносят в жизни людей перемены.       — Что же это за звезды такие? — тихим шепотом поинтересовался мальчик, затаив дыхание наблюдая за старым ученым. Кортеникс очень редко бывал столь многословен, а еще реже в его речах можно было услышать так много мечтательности, даже страсти. Очевидно, тайны небесных светил интересовали его ничуть не меньше, а может даже намного больше, чем электричество и загадочные машины древних строителей.       — Их называют кометы или «хвостатые» звезды, — подвел итог своей лекции профессор и взмахом руки поманил мальчика к себе. Склонившись к самому уху Оливера, Кортеникс доверительно сообщил:       — Последний раз я видел комету больше двадцати лет назад. Тогда я был не в состоянии полностью оценить красоту и редкость этого природного явления, но уж сегодня точно свой шанс не упущу. И ты тоже, Оливер, смотри внимательно, скорее всего ничего подобного в своей жизни ты больше никогда не увидишь.       Оливер понимающе кивнул и снова отошел к телескопу, немного смущенный столь нетипичным для старого, замкнутого ученого поведением.       — А как вы узнали, что комета появится именно сегодня, профессор? — спросил мальчик, с интересом разглядывая мудреный дальнозоркий агрегат. Его так и подмывало подкрутить один из рычажков или вентилей, прикрученных к основанию телескопа. Но в присутствии профессора, он никогда бы на подобное не решился и просто бродил вокруг стальной трубы, тщетно стараясь понять, как она работает. — Вы сами говорили, что это звезды путешественники, которые никогда не стоят на месте и увидеть их можно лишь раз в поколение. Как же предсказать появление такой… движущейся звезды?       Профессор на мгновение замялся, а потом вдруг посмотрел на юного ассистента с непривычным для того уважением.       — Это очень хороший вопрос, Оливер, — похвалил его мужчина, поднимая седую голову к потемневшему небу. — На самом деле точно предсказать появление кометы очень сложно, я бы даже сказал практически невозможно. Просто ткнуть пальцем в небо в таком деле будет явно недостаточно, тут нужен точный математический расчет. А для того чтобы рассчитать некую искомую величину, нужен комплекс исходных данных. В нашем случае исходными данными будут расстояние, на котором комета проходит от нашей планеты, ее скорость и форма орбиты, по которой она огибает солнце. Зная все это, появление кометы можно предсказать с точностью до двух или трех суток.       — Мне не совсем ясно, откуда вы узнали эти… исходные данные, — спросил Оливер, ощущая себя нерадивым учеником на выпускном экзамене, к которому он забыл подготовиться. Астрономия была для него слишком тонкой и зыбкой почвой, поэтому в разговоре с таким знатоком как Кортеникс, мальчик чувствовал себя последним дураком.       — Все очень просто, Оливер, — ответил профессор, не отрывая внимательного взгляда от темного купола неба. Мальчику на мгновение показалось, что в его глазах отражается свечение сотен и тысяч звезд, всех тех, что когда-либо появлялись у людей над головами.       Оливер моргнул, и странное видение тут же исчезло. Учитель вновь стал самим собой и, когда он наконец обратил взор на юного ассистента, у него на лице играла задорная мальчишеская улыбка.       — Это та же самая комета, которую я видел двадцать лет назад, — произнес Кортеникс, усаживаясь на стул перед телескопом. — Она появляется на нашем небосводе уже третий или четвертый раз, согласно архивным записям, с периодичностью в двадцать два года, день в день. Комета зависает в северном полушарии на пару недель и под воздействием земного притяжения теряет немалую часть своей массы. В скором времени от газа и металлов, составляющих ее тело, ничего не останется. Это значит, что другого шанса взглянуть на нее скорее всего уже не будет.       Что же, тем более ценными для науки будут данные, что мы соберем сегодня, Оливер, не так ли?       С этими словами профессор приник к глазку в нижней части телескопа и затих, сосредоточенно рассматривая медленное движение светил на темном небе. Оливер размышлял над словами учителя, рассеянно вглядываясь в мерцающие холодным светом далекие звезды, и все никак не мог понять, почему при упоминании этой кометы у него так сильно затряслись руки. Мальчик не сумел найти ответа на свой вопрос и тихонько присел на краешек рабочего стола, заваленного целым ворохом многочисленных чертежей, схем, и исписанных длинным витиеватым почерком мятых свитков.       «Вот у кого никогда не было проблем с чистописанием», — подумал Оливер, перебирая заполненные непонятным текстом страницы.       И тут профессор Кортеникс резко дернулся на стуле и практически вплотную прильнул к линзе в стальной оправе телескопа. Оливер безо всяких пояснений понял, что произошло и, ощущая доселе незнакомое ему приятное волнение первооткрывателя, задрал голову вверх.       Чернильного цвета небо, с мерцающими тут и там светлыми точками далеких газовых гигантов, прорезала длинная полоска белого света. Она заканчивалась словно зависшим в воздухе, на невообразимой высоте шарообразным объектом, который, судя по взволнованному голосу профессора, и был той самой «кометой».       — Это она, — восхитился ученый, с трепетом всматриваясь в темное небо через линзы телескопа. Старик так сильно подался вперед, стараясь как можно лучше рассмотреть удивительную звезду, что чуть было не опрокинул телескоп на пол. Каким-то чудом мудреный аппарат удержался на месте, и профессор, на мгновение отпрянув от него, вновь подозвал Оливера к себе. Кортеникс жестом указал, куда надо смотреть и с удивительной для такого человека торжественностью уступил наблюдательный пост юному ученику.       — Смотри внимательней, Оливер, и хорошенько запомни все, что ты сейчас увидишь.       — Ого, ничего себе, — прошептал мальчик и, затаив дыхание, приник к линзам телескопа.       Нечеткие мерцающие огоньки небесных светил вдруг резко увеличились в размерах и ослепили Оливера ярким сиянием. Раньше мальчик и не подозревал, что небо может быть таким красивым, даже величественным. Лишь крошечный кусочек небосвода мог уместиться в линзе телескопа, а оставшаяся вне поля зрения гигантская глыба воздушного пространства давила на него своей первобытной мощью, заставляя замереть в неподвижности.       — Как красиво…       — Ты на комету смотри, балда, — резко осадил его профессор, разворачивая стальную трубу телескопа влево. — Потом полюбуешься звездами, а сейчас нас ждет работа.       Оливер кивнул, хотя слов учителя практически не слышал. Он не мог оторвать взгляда от яркой полоски света прорезающей ночное небо, словно огненный кинжал. Комета притягивала его к себе также неумолимо, как свеча манит насекомое.       Мальчик замер, сжавшись на жесткой седушке стула, и не в силах пошевелить даже пальцем, оказался прикован к завораживающему сиянию газового хвоста звезды — путешественника. Совершенно неожиданное ощущение легкости, невесомости собственного тела вдруг наполнило Оливера изнутри и сильно его напугало. Когда манящая к себе комета как магнитом потянула мальчика вверх, он резко вскрикнул. Но его возгласа, казалось, никто не услышал.       Где-то на самой границе восприятия, профессор Кортеникс продолжал монотонно вещать, то и дело всплескивая от раздражения руками:       — Когда ты уже оторвешься от этой злосчастной глыбы льда и начнешь записывать, Оливер Вертран? Слушай меня, когда я с тобой разговариваю. Нас ждет много работы в эту ночь, мальчик, необходимо задокументировать основные физические характеристики кометы, а также вычислить на каком расстоянии от земли она пролетает. Оливер, ты что не слушаешь меня?       Юный ассистент профессора Кортеникса замер, как будто находился в трансе. Он слушал и не слышал, дышал, но не чувствовал, как воздух проходит в его легкие. Внутри мальчика все тряслось от предчувствия надвигающейся беды, но он не знал, как заставить себя оторвать взгляд от все увеличивающегося изображения кометы в крохотном глазке телескопа. Глаза Оливера едва не вылезли из орбит от напряжения, когда ему все-таки удалось выдавить из себя:       — Мне плохо, профессор…       — Что? В чем дело, мальчик? Ты весь побледнел, — холодная рука учителя едва заметно коснулась лба Оливера, отчего тот зябко поежился. Все звуки вокруг мальчика были какими-то приглушенными, словно у него заложило уши. Даже голос профессора доносился как будто сквозь плотную толщу воды, был глухим и невыразительным. Чтобы расслышать хоть что-то, Оливеру приходилось сильно наклонять голову, подставляя ухо под действие слабой звуковой волны.       — Я вас не слышу, профессор, — пожаловался мальчик, ковыряя пальцем в ушной раковине. Не помогло. — Боюсь, меня сейчас вырвет.       — Я говорю, ты весь горячий, мальчик, — профессор склонился над Оливером и несколько раз щелкнул пальцами у него перед глазами. Не дождавшись никакой реакции, Кортеникс довольно резво для человека его возраста поднялся на ноги и твердым шагом направился к выходу. Уже прикрывая за собой тяжелую дверь учитель крикнул Оливеру:       — Будь здесь, я схожу за помощью!       «А что еще мне остается?» — мысленно фыркнул мальчик и попытался как можно удобнее устроиться на жестком стуле. Ожидание обещало быть долгим, в конце концов, где профессор сможет найти помощь в такой поздний час?       — Вот угораздило, — разочарованно шепнул себе под нос Оливер, запрокинул голову вверх, и смерил неприязненным взглядом зависшую над землей комету. Внезапно, он воспылал к ней такой искренней неприязнью, словно это она была виновна во всех бедах, свалившихся ему на голову.       — И почему тебя принесло в такое неподходящее время?       Комета упорно хранила молчание и ровным клином вспарывала ночное небо над Кройстхемом. Мальчик продолжил буравить мстительным взглядом путешествующую звезду, надеясь просверлить в ней ровненькую дырку точно посередине. Но все было тщетно, комета оставалась на своем месте, где ей, если верить словам профессора Кортеникса, предстояло находиться еще несколько недель и мозолить Оливеру глаза.       Не без труда смирившись с этим неизбежным фактом, мальчик устало вздохнул, прикрыл веки и прислонился щекой к прохладной стальной трубе телескопа. Гладкая поверхность приятно освежала горячую от внутреннего жара кожу, и Оливер немного расслабился. Его дыхание выровнялось. Уставшие от резкого, яркого света кометы глаза отдыхали в ночной темноте, а влажные от пота ладони были покорно сложены на коленях. Оливер уже подумывал о том, чтобы немного подремать, в ожидании, пока вернется профессор, но, очевидно, сегодня все силы вселенной были против него.       Со школьного двора, который в это самое время должен был быть пустым как заброшенное кладбище, донесся громкий, раздражающий шум.       — Ну какого черта? — тихо выругался Оливер, лениво приоткрывая один глаз.       И замер в оцепенении.       Лаборатория профессора куда-то исчезла. Вокруг мальчика больше не мигали многочисленные табло с графиками и схемами, питающиеся электрической энергией; словно сквозь землю провалился телескоп, еще секунду назад приятно охлаждавший его лицо; исчезли бумаги, в огромном количестве покрывавшие рабочий стол, да и сам стол как будто растворился в воздухе; не было даже старой школьной мебели, сваленной в кучу в дальнем углу сарая. Теперь Оливера со всех сторон окружали аккуратные грядки с какими-то незнакомыми растениями, а через стеклянную крышу пробивался теплый солнечный свет.       — Какого…? — мальчик беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба, внезапно выброшенная на берег. Постоянно оглядываясь по сторонам, стараясь не поддаваться нарастающему приступу паники, Оливер осторожно пробирался между грядками по направлению к тяжелой двустворчатой двери сарая.       «Что это еще за за бред? Куда все подевалось?» — вопросы мелькали у мальчика в голове как пули, выпущенные из автомата длинной очередью. Задрав голову к небу и хорошенько протерев глаза, Оливер вынужден был признать, что яркий солнечный свет посреди ночи ему не мерещится, хотя все окружающее и впрямь было поразительно похоже на сон. С трудом отодвинув в сторону створку двери, мальчик с паническим ужасом воззрился на представшую перед ним картину.       Школьный двор был полон детей. Они бегали, смеялись и играли, радовались очередному погожему деньку, а исходивший от них шум вполне мог оставить неподготовленного человека глухим на всю оставшуюся жизнь. Неподалеку виднелось давно знакомое здание школы, которое Оливер теперь узнавал с огромным трудом. Строение из темно красного кирпича как по мановению волшебной палочки стало ослепительно белым и уменьшилось в размерах как минимум на один этаж. Залитая тусклым осенним солнцем площадка, вся покрытая свежим льдом, недвусмысленно свидетельствовала о том, что совсем недавно здесь лежал снег.       «Нет, снег еще не выпадал. Я это точно помню, — размышлял мальчик, ощущая как его глаза медленно, но верно вылезают из орбит. — И ночь… Куда подевалась ночь, и комета? Почему сейчас светит солнце?..».       — Что происходит... ?! — во всю мощь своих легких выкрикнул Оливер в гудевший от шума школьный двор.       На звук его голоса никто не обернулся.