Trick or treat

— Короче, знаешь что? — М? — Одна из девочек-гримёрок запала на меня. И, в общем, теперь на Хэллоуин у меня есть мантия Малфоя абсолютно бесплатно. — Это Рюджин, — перебивает его Чанбин, резко останавливаясь. Минхо подобное давно перестало задевать. Он дорожит их с Чанбином дружбой, а потому опять обо всем расспрашивает, советует, и даже высмеивает порой не самым дружелюбным способом, так как хочет для Чанбина только лучшего.  Минхо наблюдает за тем, как он опять сваливает к своему тайному поклоннику, ну или же к тому веснушчатому парню, который ему с недавних пор тоже нравится. Кипит же жизнь у него. Не то что у Минхо. Он абсолютно спокойно может разболтать всем про ту девушку, которую он так успешно привлек, но поделиться своими переживаниями насчет того, что воспользоваться ей ради своей выгоды — это отстой, он не может даже с Чанбином. Минхо знает, каково это. Знает, что происходит внутри, когда тобой пользуются, топчут чувства обеими подошвами и безобидно улыбаются на прощание.  Минхо не хочет так с ней поступать. А потому он не приходит на следующий день за своей абсолютно бесплатной мантией Малфоя. Он в одиночестве шагает по коридору колледжа в тот же день, заворачивает за угол и видит затылок Джисона. Узнает его. Тихо и быстро делает шаг назад, встаёт за стенку и прислушивается. Зачем? Сложно сказать. Но уж точно не для того, чтобы услышать что-то, что могло бы указать на то, что именно он — тайный поклонник Чанбина. Не для этого. Потому что уже очевидно, что это не он. И Минхо никому и никогда не признается, что безгранично этому рад. Он очень долго шел к принятию того, что ему нравится Джисон. Даже сам и не понимал сначала. За завесой неприязни сложно было что-то разглядеть, пока Минхо всерьёз не задумался, отчего и откуда эта завеса взялась. И чем больше он всё это отрицал, тем сильнее его к Хану тянуло. Тем сильнее хотелось с ним заговорить и услышать хоть что его голосом в ответ. — А если как у кота, такие, — говорит Джисон, подставляя два указательных пальца вместо ушей на голове. Минхо теперь и подглядывает.  Его друг, Феликс, в ответ пожимает плечами, — и усы ещё. — И усы ещё! — повторяет громче тот. Минхо вновь прижимается к стене и чуть не роняет телефон из рук, когда резко выуживает его из кармана, заметив студентов, направляющихся в его сторону. Палец нервно стучит по экрану, а зубы чуть ли не прокусывают щеку изнутри от злости. Он жмурится, пытаясь с этой злостью совладать, потому что Хан прав: Минхо — тот самый странный трусливый мальчик. Жмурится, потому что опять собирается сделать то, что наверняка в очередной раз выставит его придурком в глазах Джисона — прийти на Хэллоуин в таких же нелепых кошачьих ушах. Потому что Минхо не знает, как по-другому к нему подобраться. Потому что Минхо разучился всем здравым и адекватным способам. Минхо больше не хочет ни перед кем прогибаться. Пусть и на этот раз перед парнем. На долгожданной вечеринке он подходит к столу с выпивкой чаще, чем кто-либо другой. Он просто хочет напиться. Запить свою непонятно откуда взявшуюся тошноту. Он нервно потирает губу ребром ладони, когда замечает, что кошачьи уши сегодня всё-таки на Джисоне. Признаться, что они ему идут, сложно даже самому себе. — Тебе не идёт.  От ответного насмешливого взгляда Хана хочется сжать стакан рукой так, чтобы тот разломился на мелкие куски. У него не получается. Он давно не чувствовал себя таким жалким и не способным добиться желаемого.  Потому что для того, чтобы чего-то добиться, надо чётко знать, к какой именно цели ты идешь. Минхо заливает в себя еще порцию алкоголя, закашливается и уходит в туалет. Стоит перед зеркалом, разглядывая своё разрисованное лицо. Криво хватается за него пальцами, жмёт большими пальцами на глаза до белых бликов, чтобы никакие идиотские слёзы и не вздумали появляться. Лучше бы он никогда и ни к кому ничего не чувствовал. Насколько бы тогда его жизнь была проще? Когда он замечает идущего в сторону туалета Хана, он стоит неподалеку. Нет, он его не высматривал, ещё чего? Он не влюблённая девчонка. Он влюблённый мальчишка. Джисон, как и он, пьяный, стоит, моет руки. Дергается, когда видит его в дверях через зеркало.  Минхо не совсем понимает, для чего пришёл. Для того, чтобы вновь с ним сцепиться на пустом месте, он чувствует себя слишком разбитым, а для примирения у него слишком много гордости. Только вот Хан ведёт себя слишком развязно, определённо его не боится. Его не поставишь на место никакими словами и, как выясняется, действиями тоже. Джисон, кажется, готов рассмеяться и плюнуть ему в лицо, пока как никогда кстати стоит так близко. Минхо ослаблено бьет кулаком в стену, но не из-за злости на Хана. Из-за ненависти к себе. Потому что всего этого могло не быть. Не так ведут себя влюблённые люди. Они заботятся друг о друге, покупают друг другу любимые сладости, меняют друг ради друга свои предпочтения, интересы и распорядки дня. Минхо пробовал всё это делать. Для Минхо не пробовали в ответ. — Подожди, ты что, плачешь? — слышит сквозь звон в ушах он. Сам и не заметил, как глаза позорно наполнились жидкостью. Сейчас он не сравнится даже с самым жалким брошенным котёнком. Котят любят, его — нет. Он хватается за его плечи в последней и самой отчаянной попытке. Губы Хана мягкие и расслабленные, не напрягаются от прикосновения. Минхо не чувствует от него сопротивления, но и ответных действий не чувствует тоже. Джисон спрашивает: «Зачем?», а у Минхо перед глазами рисуется пропасть. Джисон добавляет: «Зачем ты сказал Чанбину, что это я?», и эта пропасть вмиг превращается обратно во что-то ровное и гладкое, с надеждой на взаимопонимание. Джисон самым нечестным образом угадывает все его мотивы, которые Минхо даже сам себе боится признать. Джисон целует его по-другому. Пусть, обо всем догадавшись, пусть, возможно, проявляя жалость. Минхо уже становится плевать на всё это, точно так же, как и на сохранность рисунков на своих щеках. Он понимает, что ему отвечают взаимностью не во время самого поцелуя, а тогда, когда спустя несколько тягучих минут Хан наоборот отстраняется и не заходит дальше. Когда он сдергивает с него уши, бросая «это тебе как раз-таки не идёт», и убегает из туалета, тщетно пытаясь не смеяться. Вот тогда, когда он остаётся глупо стоять с взлохмаченными волосами, и чувствуется то, чего Минхо ещё никогда не чувствовал. Он вытирает мокрые щеки рукавом толстовки, замечая, что уголок губ сам собой дергается вверх, и уходит на его поиски. — Верни мне уши, — заявляет Минхо, находя его стоящим у окна с невозмутимым видом. Ёжится от того, что слышит в своей же интонации грубость. Всё это происходит само, по привычке.  — Какие уши? — Джисон забавно поднимает бровь, на него не поворачивается. — Отдай мне уши, у меня и так уже не осталось никаких отличительных кошачьих признаков. Хан продолжает молчать и забавно щуриться в сторону, держа руки за спиной. Когда Минхо тянется за его спину, чтобы вернуть свою собственность, его лицо опять ловят в ладони, опять притягивают к своему. Только это уже не ощущается как жалость. И, на удивление, не как игра на один вечер. Почему же Джисон это делает, он понимает только когда тот, как ни в чём не бывало, говорит: — Ты всегда казался мне горячим. Минхо прежде всего поражает его открытость, а потом уже смысл его слов. Сказать то же самое в ответ Минхо боится. Лишь усмехается, будто эта взаимность его вовсе не трогает и не заставляет хотеть задушить Хана в объятиях, тихо всхлипывая за спиной. Когда они, прежде найдя Чанбина на крыльце, втроём идут вслед за сбежавшим с вечеринки Феликсом, Минхо щекочет его локоть кончиками пальцев, будто проверяя, можно ли ещё, или всё как обычно закончилось в стенах коттеджа и в пределах вечеринки. Джисон одним лишь своим смешком показывает, что можно.  Чувствовать себя слабым рядом с кем-то — странно и непривычно. Непонятно и ново, но Минхо старается не подавать вида. Он кусает уже откусанную Ханом пиццу, мотая головой так, будто тот ему опять успел надоесть. Спит на плече, будто оно просто было первым, что попалось ему под щеку, а не манило и притягивало с того момента, как они сюда сели.  Но чувство страха, что перед Джисоном он остался беззащитным и уязвимым, никуда не пропадает. Всё держится на тоненькой ниточке его надежды, которую Хан может разорвать в любой момент, и если так оно и случится, то Минхо, как и обычно, полетит вниз вместе со своими глупыми надеждами. И чем сильнее растет уровень доверия Минхо к Хану, тем тревожнее ему становится от того, что ждёт его в конце. Сам не знает, почему его обязательно должно что-то ждать, но это маниакальное ожидание очередного предательства чуть ли не забирается под кожу. Но ничего не происходит.  Вообще ничего, кроме мелких стычек их непростых характеров. Минхо сам не замечает, как рассказывает ему всё больше и больше моментов из своего прошлого, иногда срываясь на слезы и чувствуя отвращение к себе за свою же ранимость. Так Джисон и становится первым человеком в его жизни, который знает абсолютно все его слабые точки, но, на удивление, никогда по ним не бьёт. Не предаёт доверие, будто сам знаком с этим не понаслышке. Ведет себя как тот самый поддерживающий знакомый, которого все всегда рады видеть. И можно было бы подумать, что у Хана и вовсе нет к нему никакой искры, если бы не их общий чат, который в большинстве случаев первым обновлял именно Джисон. Минхо каждый раз начинал смеяться еще до того, как просмотрел уведомление, когда во всплывшей строке видел его смех капсом. В такие моменты он ощущал себя нужным. Это отличается от поцелуев, которые случались спонтанно в коридорах колледжа, и на удивление ни разу не переходили невинную грань. Джисон не давал им перейти. Никогда. Ему, выходит, нужен был сам Минхо, а не его тело или что-то еще. Оттого-то Минхо не сдерживается первый, совершенно случайно распуская руки в кладовке во время игры в «семь минут в раю». Не знает, на что надеялись те, кто их сюда отправлял, но тесное замкнутое пространство напополам с Ханом сыграло с ним злую, но, как оказалось, очень приятную шутку.  Он старательно отгонял от себя мысли, что после случившегося все изменится. Только не с Джисоном. Только не тогда, когда он особо сильно открыт для очередного удара по глупому сердцу. Но, наверное, чёрная полоса в жизни закончилась, потому что после не меняется абсолютно ничего. Нет, врёт, меняется. Теперь к его чувствам, что он ежедневно старается обуздать, прибавляется желание. Не совсем дикое, но достаточное, чтобы жертвовать гигиеной и зажимать Хана в туалете колледжа. А по вечерам добродушный парень его лучшего друга Чанбина так же добродушно приглашал их провести время вместе у него дома. В небольшой квартире, в которой он по сути должен был чувствовать себя чужим, но не выходило. Чувствовался только комфорт. — Ты чего завис? — спрашивает как-то Джисон, расставив руки от себя на подоконнике, когда в один из таких вечеров Минхо кладёт голову ему на плечо и вроде мягко, но одновременно с тем как-то угловато сцепляет руки в замок за его спиной. Он ничего ему не отвечает. Только шумно и медленно дышит носом, слушая, как в соседней комнате разбивается ёлочный шар, стонет Феликс и смеётся Чанбин. Минхо чувствует уже привычный, чуть сладкий запах от шеи Джисона, и свежесть от холодного мокрого окна позади. Минхо впервые за долгое время не чувствует одиночества.