Когда стихает зной

Потолок, под которым Мориц ещё мгновение назад мирно посапывал, стал вдруг быстро приобретать чёткие очертания. Вот уже начинал осознавать, что вверху висит люстра, а сам он лежит в мягкой, прогретой собственным телом постели – вроде бы обычное утро. Зимнее, оттого тёмное и не внушающее желание в принципе покидать кровать, не то что вставать и идти готовить завтрак. Одно хорошо, что разбудил его не будильник: так бы пришлось ещё и мысленно ругать работу. Минуту спустя как током ударило, когда тот понял, что чего-то не хватает. Уж больно свободно можно было перемещаться под одеялом. Мориц встал, одевая «спортивки», висевшие на изголовье кровати, и хотел было пройтись по коридору к кухне, но заметил предмет своих поисков сидящим за письменным столом. Смуглолицый мужчина задумчиво подпирал голову ладонью. Смотрел в окно, хотя на глухом проулке вряд ли могло быть что-то интересное. Он подошёл тихонько ближе, провёл рукой по столешнице из светлой древесины. – Что-то случилось? – Проснулся всё-таки, – равнодушно прозвучало на это. Русоволосый сдвинул брови. – Это от чего? – Да просто не спится как-то. Проснулся, походил чего-то по комнате. Потом решил, что громко слишком, и сел, чтобы не будить. Ну, бесшумно сесть тоже не вышло. Ложись лучше обратно. С тихим вздохом он вместо посоветованного опустился и встал на колени, приобнимая его и кладя голову на плечо. Ничего лучше, чем ласково назвать Валида по имени, придумать не смог. Казалось, всё уже давно высказал, всё уже узнал о возлюбенном. Мориц чудесно понимал, что не спалось ему не «просто». Либо дурной сон, либо дурное воспоминание. Просидев так меньше минуты, он почувствовал ответное отрывистое дыхание у себя на шевелюре и руку на боку. Валид наконец нашёл в себе силы показать таким вот простым жестом, что бесконечно благодарен Морицу просто за пребывание рядом. За снисходительность, умение выслушать или даже понять без лишних слов. Это тронуло настолько, что тот улыбнулся и обнял его крепче. – У тебя ведь завтра выходной? – с надеждой спросил брюнет, помогая Морицу встать. В этот раз он повнимательнее всмотрелся в него, заметив, что короткие пряди после ворочаний на кровати выглядели не столько кудрявыми, сколько просто неряшливо. Но отнюдь не отталкивающе. Мило даже. – Да. Я всё равно предпочёл бы сон, но ты не оставил мне выбора, – улыбнулся. – О как. Я теперь до конца своих дней буду виноват? – Именно. Бог простит, а я запомню. Давай тогда кофе, сделаю, что ли, – решил, беззвучно направляясь на кухню. Вернулся он с двумя горячими чашками. В одной налит пресный напиток, в другой растворена в придачу ложка сахара. Отдал вторую сидевшему уже на кровати мужчине; он аккуратно её обвил руками. И посмотрел мельком в соседнюю спальню. Свет там был всё так же выключен и царила всё та же мёртвая тишина. Валиду вообще-то не была свойственна такая задумчивость, что аж перекрывающая базовые потребности. По крайней мере, там, на Родине. В Германии же, рядом с человеком, который ждёт откровенного признания в том, что ты чувствуешь, а не следования догмам, он как с цепи сорвался. Как бы он порой ни был горд своим этносом, он чётко понимал: арабский мир не во всём готов любить его в ответ.

***

«Нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммад – посланник его», звучит главнейший, бесприкословнейший постулат Корана. «И даже эти двое не осмелились терпеть своих самых преданных последователей», добавил бы я, но иракцы такой юмор не оценили бы. Чего умалчивать, местами я не меньший иракец, чем они. К примеру, когда дело касается раннего детства. Особенно матери. Той самой для меня высокой, как финиковая пальма, а для взрослых маленьким жасмином, но для всех кроткой и любящей. Такой, к которой можно было прийти по любому поводу, спросить обо всём на свете, и она всегда знала ответ. Если я ломал что-то относительно дорогое – по-настоящему дорогого, кроме отцовского оружия, у нас в доме и не бывало на моей памяти – старшие братья рассказывали главе семьи, этот самый глава давал нагоняй, а она интересовалась, не поранился ли я осколками. Если я ввязывался в перепалку с дворовыми мальчишками, с весомым поводом или просто забавы ради, она первая нас разнимала и первая же становилась на мою сторону. Ладно, в этом случае и она пробовала мягко вправить мне мозги. Не стесняясь смеха приятелей надо мной. – Мама, давай дома поговорим, я разобраться хочу ещё с ними! – Миритесь лучше и больше друг друга не бейте. Совсем же необязательны такие опасные игры, правда? Я уверен, будь она сейчас жива, знай она о Морице, она бы даже в этом поддержала меня. Есть у меня теория, будто она была со мной особенно ласкова, потому что до последнего хотела третьим ребёнком дочь, которая не была бы под таким сильным влиянием отца и старших братьев. А родился я, но она не отчаялась. В этом и была её ошибка – воспитать из меня другого, не такого, как остальные в доме, мужчину. (Или если бы не это её воспитание, я бы до сих пор был несчастен?) До такой степени, что уже года в четыре было не особенно комфортно не то что делиться с ними чем-то по-детски личным, но даже рассекать перед ними нагим в физическом смысле. И хамам с его обжигающе приятной атмосферой я всё равно невзлюбил именно из-за этого, всегда стараясь скрыть тело в горячей ванне первым, уже потом, когда мне разрешали заходить самому. А сначала приходилось усаживаться на коленях у отца и быстро, с пошипыванием чувствовать, как вода накрывает чуть выше солнечного сплетения. Мама в это же время была где-то в женской части, и я чаще всего думал именно о ней. Но иногда вместе с остальными о чём-нибудь да разговаривали. В присутствии чужих людей разговоры эти обычно получались неловкими. Семья наша была в числе суннитской элиты, и даже под экономическим давлением нам жилось лучше, чем большинству населения. Отец долгое время служил в армии, и лет в сорок, когда на Ирак обрушились санкции после войны в Персидском заливе, а здоровье стало подводить, ушёл в связисты. Времени на семью, ради которой он и не вернулся на «гражданку» выращивать фрукты, больше не стало. Когда оно было, он всецело посвящал его трём своим сыновьям. По утрам в некоторые из таких дней мама готовила плотный завтрак на всю нашу компанию, такой, чтобы даже обедать потом не хотелось, и желала нам удачи. В баню мы ходили только по большим праздникам. Чаще отправлялись в город, а ещё чаще – за его пределы. Он выделывал экстремальные трюки на машине, учил нас стрельбе, беготне друг за другом и от самого себя – убегать я любил больше, чем гнаться за Махмудом или, того хуже, Надимом, которому на момент моего рождения уже минул десятый год. То ли дело просто делать ноги от чего-то абстрактного в такую же абстрактную пустынную даль. И хохотать при этом как психически больной, а не всерьёз представлять, что бегу я от чего-то страшного. Между делом рассказывал истории с двух своих мест работы. То про чей-то героизм, то про безграничную тупость. Нашлась у него только одна, которая меня по-настоящему впечатлила: про солдата, который попал вместе с ним в госпиталь весь в серьёзных ранениях и когда ещё пребывал в сознании, успел слёзно попросить, чтобы его не спасали. Как потом выяснилось, он сам выбежал под обстрел, а до этого был тихим и ничем не примечательным парнем. Никто его даже за это не травил. Причину такого отчаянного поступка он унёс с собой в могилу на следующий же день. Вряд ли все трое были настолько недалёкими, что и предположить не могли банальную сытость по горло жизнью, которая постоянно под угрозой. Ну вот не понравится такое никому, он и набрался сил да прекратил эту каторгу сразу. Но никто этого вслух не высказал до моего тонкоголосого: – А если он просто устал? Перед этой своей маленькой вольностью я выждал, ибо нужно было сформулировать мысли в слова. Получилось из этого что-то общее, но каждому ясное. Несколько пар тёмных глаз уставилось на меня, и все разом будто обдумывали сказанное мной. – Устал, – повторил за мной Надим и ухмыльнулся. – Мал ты ещё и глуп. Я в недоумении уставился на нашего вожака. Ожидал объяснений. – Быть может, и устал. Быть может… Но ты бы сам совершил нечто подобное на его месте? Запомните, парни, раз и навсегда: поступать подобным образом мало того, что греховно, так ещё и малодушно. Я выдохнул тихо и опустил глаза, будто на самом деле был виноват в чём-то. Даже сам себе на тот вопрос я так тогда и не ответил. Предпочёл на время забыть о нём и углубиться вместе с остальными в другие темы. Я не зря добавил «на время». Ещё сутки после той пятницы, как только мы вернулись домой, вновь пытался ответить. В ночь с субботы на воскресенье я увидел первый в своей жизни кошмарный сон: как выбегаю из города, а в меня стреляет моя семья. Проснувшись в холодном поту, встал с кровати и поплёлся по тёмному коридору к окну в зале. Виднелось звёздное небо, тихие соседние дома и тусклый свет от каких-то совсем уж не досягаемых пешком частей столицы. В Берлине такое мало где можно увидеть, Было бы странно с улыбкой вспоминать из-за этого богом забытый Багдад, но именно этим я иногда занимаюсь. Просторы эти не были красивыми даже – просто привычными и родными. Стоял, смотрел на них безразлично и если сначала думал, насколько могу понять того солдата-суицидника своим семилетним мозгом, то позже устало смотрел в одну точку. Чуть было не заснул в этой стоячей позе, подобно жеребёнку, однако меня тронули за плечо. Это оказалась мать, которую испугала чья-то полуночная ходьба по дому. Я это понял по мягкости хватки ещё до того, как она подошла ближе и развернула меня к себе. – Милый, тебе ведь рано вставать завтра. Ложись спать. Я внешне туманно среагировал на её появление, но под давлением её глаз позже повернул на неё свои. Большего она от меня явно не ждала. – Не могу. – Почему не можешь? Ответа в моей маленькой головке не нашлось сначала. Такого, чтобы не было за него стыдно. Не могу, мол, и всё. Женщина мягко усадила меня в кресло, села передо мной на корточки и взяла за руки. Будто только вчера она меня подловила, словно лунатика, и стала зеленоватым взглядом искать что-то у меня в подсознании. Мурашки аж по коже пробегаются каждый раз, как думаю об этом. – Папа вчера рассказывал, как у них в больнице… Хотел было договорить, но увидел краем глаза, что мама нахмурилась, и это меня остановило. Она встала и села на диван рядом, скрестив руки на груди. Глубоко вдохнула с закрытыми глазами и выдохнула. – Вот прошу же его хоть иногда без своих армейских баек обойтись, не на французском же прошу! – Нет, я не поэтому не могу. Если мне будет очень тяжело, я могу попросить кого-нибудь, чтобы меня убили? Мать обескуражил такой серьёзный, хотя и просто поставленный вопрос из моих уст. Она вообще не желала менять недовольного выражения лица, но потом смягчилась. Подошла опять ко мне и теперь взяла к себе на колени, прижала крепко к груди, как младенца, которого хотят забрать. – Господи, как расскажет что-нибудь, – дрогнула сама даже, пока говорила и гладила мои волосы. Кроме неё до них вообще никто почти не дотрагивался: кудрявые они у меня и очень жёсткие были даже тогда. – Так всё же… – Если тебе будет очень тяжело, приходи ко мне. Выговаривай всё, можешь даже кричать и плакать, но умирать не надо, ты что. – Но ведь у тебя ещё папа, Надим с Махмудом. Она посмеялась, целуя меня в лоб. – Не глупи так! Я всех вас очень люблю и ни без одного не представляю жизни. Больше я так и не глупил, а после этой фразы впервые за ночь улыбнулся. Не глупил, правда, в том смысле, что чуть поменьше грузил мать своими мрачными впечатлениями от отцовских историй. А избавиться от мыслей вот так просто по щелчку пальца я не мог, как не смог бы любой другой маленький человечек на моём месте. Хотя и старался.