Когда стихает зной

Тёмноволосый мужчина стоял в одиноких размышлениях на балконе. В руке держал дешёвую, нагретую в микроволновке минералку, понадеявшись, когда наливал её, что отопьёт больше двух глотков. Но напиток, как это часто бывает, быстро наскучил Морицу. Он поставил стакан на подоконник, тихо выдохнув, опёрся о него же локтями. Несмотря на день, на улице под окном виднелась одна только парочка чернокожих дамочек, о чём-то оживлённо беседующих друг с другом. Ближе к перекрёстку дороги оживали, да и люди наверняка сновали туда-сюда, но их было уже проблематично разглядеть. Тишине не суждено было властвовать долго. В дверь постучали, и она приоткрылась. Голос вошедшего – не Валида, хотя похожий на его, только более мягкий – спросил: – Я тут пасту собираюсь готовить. Будешь? Поглядев на молодого парня, он улыбнулся. – Да, спасибо. Прошло ещё несколько мгновений прежде, чем его потревожил уже другой сожитель. Почти беззвучно. То, что это именно он, стало понятно позже, когда тот встал рядом, да в ту же самую позу, что и сам Мориц. Уловив взгляд на себе, посмотрел на него в ответ. Растрёпанные волнистые патлы походили на море, нет, маленькое озеро где-то на Севере, пострадавшее от утечки нефти, а глаза – на два зеркала, что отражали наступающие беззвёздные сумерки. Тихие и утомлённые, как люди, которые в такое время возвращаются с работы. – Рано ты сегодня. Валид отвёл их в окно после этой фразы и по-хозяйски отпил из стоящего на подоконнике стакана. – В честь чего? – А ты не рад? – ухмыльнулся, снова посмотрев. – Да нет же, не в этом дело. Просто... – Ладно тебе, я понял. Рано и рано. Смена так закончилась, да и автобус сразу приехал. – Вот и славно, – протараторил в ответ шатен, ложась к тому на твёрдое плечо и устраиваясь поудобнее. Оно в ответ дрогнуло слегка, но быстро расслабилось вместе со своим обладателем. На руку у себя на теле он ответил тем же галантным жестом. С минуту стояли, ища что-то в открывшемся перед ними пейзаже, и думали каждый о своём – но вероятнее об одном и том же. То было начало весны две тысячи двадцатого, и этим всё сказано. – Боишься локдауна? – Не больше, чем того, что кого-то из нас этот вирус возьмёт. Уж луше дома посидеть с месяц, другой. – Вряд ли это закончится так быстро. – Ну, я не врач, просто пытаюсь надеяться на лучшее, – усмехнулся. – Я бы точно с ума сошёл от слишком долгого сидения в четырёх стенах. Ты знаешь, почему. – Знаю… – Ладно. Я лично голодный как волк, так что буду ждать на кухне. Макароны были готовы чуть меньше чем через десять минут. Мальчуган унёс тарелку к себе в комнату оставшиеся двое ели в молчании. Не заговорили даже когда встали из-за стола. Друг за другом в одну комнату додумались как по ментальной связи идти без лишних слов. Мориц устроился за столом, дабы заняться рабочей документацией. Валид лёг, потягиваясь, на кровати и своей болтовнёй решил ему не мешать. Так почему же он бы сошёл с ума? Вероятно, потому что любой свободолюбивый человек на его месте сошёл бы. Это ведь ужасно – ради простого похода в магазин перекрывать себе свежий воздух маской, но ещё хуже – не иметь возможности просто туда сходить. А может, причина в том, что в его голове всё ещё живее живых две тысячи третий год, комендантские часы, пожары за окном и многое происходившее до и после. Но до этого далеко.

***

Повзрослевшим братьям такие вот посиделки вскоре перестали быть интересны. Учёба, личная жизнь, свои друзья и какие-то их персональные разговоры теперь занимали больше времени, чем раньше, а я был тому только рад. Хотя родители иногда и могли отправить меня к ним на попечение. И такие случаи одинаково не любили как парни, не имевшие возможности спокойно пообщаться с друзьями без младшего отпрыска, так и я сам. Впервые это произошло, когда мне стукнуло одиннадцать. Я уже был чем-то средним между совсем «малявкой» и таким же, как они, подростком – не по возрасту, так по ощущениям точно. Средний сын тогда с такой силой закатил глаза на «возьми, будь добр, Валида с собой», что этим чётко написал у себя на лице, хочет ли он со мной нянчиться. Но без колебаний согласился, не признаваться же матери, что они там занимаются чем-то запрещённым. Но это я додумал уже потом, по дороге к месту встречи с другом Махмуда. Мы в основном шагали молча. Я пытался завести какой-нибудь разговор, просил, чтобы он рассказал мне про своего приятеля, а он только фыркал и выдавал что-то в духе: – Сам сейчас увидишь. Добился я только того, что звали его Давуд. А далее просто забросил эту затею. – Да, кстати, – начал, когда мы уже почти дошли до парка. Я поднял на него голову. – Если скажешь хоть что-нибудь про гашиш предкам, мы тебе вдвоём по башке настучим. Ясно, надеюсь? – Что такое гашиш? Парень простонал раздражённо и прикрыл лицо ладонью, но быстро взял себя в руки: – Тоже сейчас сам увидишь. Кроме травки, от которой у обоих глаза наливались кровью, а поведение становилось чуть развязней, познакомился я в тот день ещё кое с чем интересным. Нет, вру – кое с кем. И почти даже поверил, что случайностей в жизни не бывает. Как оказалось, у Давуда была младшая сестра, которую его родители будто в сговоре с нашими тоже заставили взять с собой. Мой брат аж рассмеялся, когда выслушал все разъяснения по этому поводу. – О как, невестка мелкому нашлась, значит. Ну и ты знакомься, – вытянул меня вперёд и представил по имени. Мы с Самрой только периодически подходили к своим предводителям. Просто чтобы те могли убедиться, что с нами ничего не случилось. Гораздо больше ходили вдоль реки или по зелёной территории, импровизированно играли в прятки и разузнавали друг у друга обо всём на свете. Рассказывал больше я, чем она, в то время как девочка скромно кивала и улыбалась. С новой подругой я чувствовал себя во много крат увереннее, чем с угрюмым Махмудом. Первая наша встреча была последней, где присутствовали посторонние. Больше Давуд её на наши с ним редкие встречи не приводил, но мне она уж очень чем-то понравилась. Просто она была приятной собеседницей и хороша внешне. Я плохо отличал дружеские чувства от чего-то чуть серьёзнее, а потому на все дразнилки гордо натягивал улыбку до ушей и молча убеждался, что мне завидуют чёрной завистью. Я приходил за ней сам. Выпытал каким-то образом адрес у старшего брата, осмелился даже попросить сходить разок со мной, чтобы я точно не заблудился, а тот, хотя и со снисходительным смехом, согласился. Чего я испугался, так это того, что она стала вскоре подавать взаимные, как ей казалось, знаки внимания. Детские и невинные, какие вообще были приемлемы в нашем возрасте, но крайне явные. Щёки, розовевшие под моим взглядом, я старался игнорировать, а иногда сам краснел, заражаясь от неё; на вздымающиеся уголки губ уже осознанно отвечал тем же. Не знал, что ещё оставалось делать, кроме как просто изображать, но иногда и честно отвечать теми же чувствами. Однажды даже тронула меня за руку, когда уже носила платок. То был школьный день, уже утром я был в приподнятом настроении, потому что знал: скучно сегодня не будет. Да и мама тщательно о ней расспросила и похвалила мой вкус, да чуть ли не декорации на нашу свадьбу уже выбирала – обычное дело для арабских матерей. Меня это тогда раздражало, но сейчас я не могу вспоминать об этом без улыбки. Пусть кривой, несчастливой, но улыбки. – Мы же просто дружим! – Да, да, знаю я это ваше мальчишечье «просто дружим», – усмехалась, растрёпывая мои волосы. – Попомни мои слова, ещё прибежишь ко мне за советом, как бы ей угодить. – И ты поможешь? – Ну, а кто ещё тебе тут поможет? Не папа же. Женщина я пока что в твоей жизни единственная, кроме Самры. Такой же единственной женщиной, на равных с Самрой, мать и осталась в моей жизни. Скорее всего, уже навсегда. После учёбы я побежал к подруге. В первую же минуту встречи та провела пальцами по моим. Случайно, кажется, но я решил их не отпускать – девочка спорить не стала, хотя ради этого пришлось отойти подальше от её дома. Мы сели на валуне где-то на краю улицы и сначала слушали отдалённый гул моторов и гудков где-то позади, иногда и людские голоса. В этот раз первой заговорила она с каким-то непонятным намерением пофилософствовать: – Папа недавно стал говорить, что в этой стране всё страшнее жить. Денег всё меньше, а цены всё выше. Я провёл свободной рукой по своей ноге, по ткани растянутых джинс, которые, вероятно, были старше меня на пару лет. Опустил на них глаза, а потом посмотрел вперёд. – Не сказал бы, что всё настолько ужасно. – Не знаю. Просто он вчера показывал, как там живётся нашему эмигрировавшему дяде за границей… Говорит, жалеют его очень, будто с войны настоящей бежал. Посмеялся так секунды две и посерьёзнел резко. За весь оставшийся вечер ни слова не проронил. – Мы тоже тогда убежим, если надоест. Самра аж руку мою отпустила и отодвинулась, расширяя глаза. – Что такое? Взгляд забегал, его обладательница усмехнулась нервно: – А как же семьи наши? Там мы чужими будем, Валид, а тут нас ждут всегда, любыми, только чтобы были. – И бог с ними. Если сможем, возьмём их. Нет – так на нет и суда нет. Я тогда не придавал большого значения собственным словам. В тот момент я имел почти всё, что мог иметь иракский ребёнок. Разве что семьи чиновников были богаче нашей. Зачем же мне думать о немедленном побеге? А если я буду жить хуже за бугром? – Ты настолько не любишь своих родителей? Я не сразу понял суть её вопроса. В голове не укладывалось, в чём связь между нежеланием жить в условиях хуже имевшихся и равнодушием к родителям. А когда наконец уложилось, нахмурился слегка, но злился больше на себя, чем на подругу. Была ведь матушка, которую без меня съели бы остальные домашние и без которой они съели бы меня. – Возьму только маму, нам не место тут вдвоём. А остальные переживут. – С чего так? – Долго рассказывать… – А ты коротко. Опять глядя на неё, я подсел ближе и хмыкнул. – В общем, люблю её больше отца с братьями и всё. Будто ты готова абсолютно всех домашних с собой взять. – Готова, не поверишь. А хотя нет, Давуда не готова, он типичный мальчик и придурок. Возьму, но живёт пусть отдельно. – Ничего себе! – засмеялся я оскорблённо. – Вообще-то я тоже мальчик. – Ага, и придурок. Эй, я шучу. Я и не обиделся тогда особенно, а просто раздумывал над новой темой. – Лучше знаешь про что расскажи мне… Каково это, учиться среди одних девчонок? – Примерно так же, как тебе среди мальчишек. – Какой кошмар! Вы там, наверное, поубиваете друг друга скоро. – Что, серьёзно? Рассмеявшись, я заверил её, что это «художественная гиперболизация». Моя неусидчивая натура не могла так долго оставаться на одном месте, поэтому вскоре мы ходили по оживлённой улице. Я рассказывал Самре о школе, приятелях, комментировал всё происходящее вокруг и в любой вывеске, любом прохожем мог найти что-то смешное. Она теперь почти что только хихикала, пока не вернулась к всё той же песне: – Так всё-таки, что не так у тебя с ними? Я не стал спрашивать, с кем именно, а последняя усмешка сходила потихоньку с лица. – Захотел бы, так давно уже рассказал бы, ладно? Нет у меня сейчас настроения на что-то унылое. – Пообещай, что я когда-нибудь это узнаю. – Хорошо, хорошо, обещаю. А вообще, не будь такой упёртой, раздражает, что ужас. Меня вообще частенько в детстве раздражали похожие на меня, упрямого и эгоистичного холерика, люди и просто похожее на моё собственное поведение. Лицемерно, сказал бы кто-то, но я хотя бы честно в этом признавался себе и другим. Тем более, не принято у меня в родных краях девицам быть такими – но это уже совсем другой разговор. Домой я тогда возвращался поздно, точное время сам не знал. Просто вдруг понял, что небо совсем стемнело, а людей даже в центре становилось всё меньше – провёл Самру и едва не понёсся к себе, придумывая на ходу оправдание. По «сельской», окраинной части города бежал уже вместе с лаями чьих-то полудохлых сторожевых псов. Потом он сменился кварталом поприличнее, в котором я и жил. Остановился я около забора и отдышался прежде, чем войти на территорию. Свет горел только в одном окне, а по периметру суетливо ходила высокая мужская фигура – то ли отец, то ли Надим, то ли оба. Ни о чём из ряда вон я тогда не подумал, если подумал о чём-либо вообще, и прошёл ко входу с другой стороны. Около него стоял средний сын и уже не помню, что конкретно, но прикрикнул, а услышав мои быстрые шаги, обернулся на меня. И нахмурился. – Не заходи пока что. – Почему? – Не заходи, кому говорю! Я попробовал было забежать в дом, но парень подхватил меня за футболку и отвесил подзатыльник, отталкивая назад. С такой силой, что у меня ноги подкосились и корпус свалился на землю. Мало того, что я не понимал происходящее, так теперь было ещё и неприятно физически. Я скривился, но стонать или плакать не стал. Махмуд подошёл ко мне, цокнув, и небрежно поднял на ноги. – Тебе не надо этого видеть, без шуток. Просто посиди на крыльце, будь хорошим мальчиком. После этой приторно нежной фразы зашёл и запер за собой дверь. Тело моё заставил трястись, как осиновый лист от боли, прохлады и желания раскричаться на него. Кроме как разглядывать ссадины под тканью футболки на боках и на ладонях, а потом подсматривать, что там вытворялось в соседних домах, заняться мне было больше нечем. Внутрь меня впустили только через четверть часа, если судить по чувству времени. Отец посмотрел на меня равнодушно и кивком пригласил войти. – Только тихо. Маме плохо, она в гостевой спит. – Да что там случилось?! – вскочил с громким шёпотом. – Я только что объяснил! Марш в свою комнату и спать!!! Он тоже отвечал шёпотом, но таким тоном, что было предельно ясно: мог бы, заорал бы на меня так, что весь район разбудит. На цыпочках я и прошёл наконец в прихожую. Разулся и даже в спальню должен был следовать под надзором отца. На маму глянул только мельком, и убедился, что мне не соврали. Она действительно мирно лежала на диване под толстым одеялом. И, кажется, спала. Но какое-то странное внутреннее предчувствие всё же давало о себе знать.