Когда стихает зной

Окно большого уютного дома выходило на просёлочную дорогу, которая вела куда-то в сторону юга страны. В свете одного лишь фонаря она слабо, но была видна. Как была видна обветшалая постройка напротив, вроде чей-то прошлый дом, который после чьей-то там смерти больше никому не сдался. На улице — умиротворение, но в доме Адиля беспокоили старые часы, отбивавшие каждую секунду. Реликвия со времён ГДР, чёрт её подери. В остальном же ему нравилась глубинка Саксонии-Анхальт, родина отцовского любовника. Жители её, правда, бесконечно назойливы и совершенно не слышали о том, что сон — базовая человеческая потребность. Племянник того самого любовника, лежавший рядом, был почему-то совершенно бодр и полон сил. — Вы все там такие скучные в своём Ираке? Ой, простите, в Берлине, — смеялся Филипп. — Мы просто вечно устаём и вечно хотим спать. Так и запиши. — Да ладно тебе, нас же не разбудят раньше десяти. — Я всё равно дома даже на выходных рано просыпаюсь. Потому что папа с Морицем хлопочут то ли на кухне, то ли ещё где. — Бедненький. Ну тогда спи, спи, я колыбельку спою. — Избавь меня от этого удовольствия. Филлип вновь засмеялся. Наверное, слишком громко, потому что из соседней комнаты послышались шаги. Чья-то фигура в одних трусах приоткрыла дверь и сложила руки на груди. Один парень и так лежал с закрытыми глазами, а второй спрятался под одеяло раньше, чем увидел бы своего дядю. — Фил, ты за дурака меня держишь? Я знаю, что вы не спите. — Тут уже и Адиль открыл глаза. — Давайте потише, а то весь дом перебудите. С этими словами мужчина ушёл в свою спальню. Стало как-то жарко. Адиль первый скинул одеяло с торса, а за ним повторил и приятель. — Поздравляю, — шёпотом начал. — Больше я спать не хочу. Вы добились, чего хотели, господин Вайс. — Чудесно. Тогда ответь мне на такой вопрос. — Какой? — В чём смысл жизни? Смуглолицый подросток посмотрел на него с замученным выражением лица, а второй в ответ прыснул. Но уже тише, прикрывая на всякий случай рукой рот. — Неужели никогда не задумывался? — Даже не знаю. Наверное, в том, чтобы всё же попытаться поспать. — Эй, ты же расхотел! Кого я доставать буду, если ты уснёшь? Адиль не выдержал и усмехнулся сам. Теперь уже точно злиться на него было невозможно. — Может, посмотрим что-нибудь? Вроде фильма, — вдруг предложил Фил. — Если у тебя вторые наушники есть. — Блин. Нету. Ну и ладно. Часы продолжали тикать, а за окном проехал грузовик. Было какое-то странное ощущение, что вот-вот настанет рассвет, а они до сих пор ни на час не уснули. На всякий случай Адиль посмотрел время на телефоне и облегчённо вздохнул. Без двадцати один. — У меня тоже к тебе будет вопрос философского характера. Блондин такой инициативы от знакомого не ждал. Привстал даже, с интересом вглядываясь в его лицо. — У тебя когда-нибудь было ощущение, что ты ненавидишь просто всё? Не так, чтобы просто на пять минут после какой-то ссоры, а долго, днями, неделями. — А у тебя было, я правильно понимаю? — Ещё как. Парень вновь лёг, но теперь на живот, и продолжал внимательно смотреть на приятеля. — Мориц говорил, что твои родители развелись с большим скандалом, — напоминал скорее себе, чем сыну тех самых родителей. — Вроде того. Но... ты же умеешь хранить секреты? — Конечно. — В общем, они официально до сих пор в браке. Бюрократические сложности, разборки с имуществом, и всё с расстояния. — “Так ещё родственники оттуда палки в колёса вставляют”, чуть не добавил. — Не способствует это всё быстрому разводу, короче. Представляешь, несколько лет сидим тут со статусом беженца, а просто аннулировать штамп в паспорте никто не может. Мориц знает, остальным лучше молчать. — А-а. Так я думал, что это он о таком не должен знать. А остальным-то что? — Кто-то обязательно подумает, что не гоже ему водиться с женатым, согласись. — Соглашусь. Филиппу неловко было продолжать этот разговор, хотя Адиль и говорил обо всём с завидным спокойствием. Но любопытство взяло вверх. — А что за скандал был? — Измена со стороны отца. Не поверишь, с кем. Тихий смешок. А потом молчаливая задумчивость, с минуту длившаяся точно. — Стой. Он что, прямо в Ираке крутил роман с иностранцем, имея семью и совершенно не боясь тюрьмы или казни? Не знаю уж, что там у вас за это бывает. — Получается, что да. — Вот это у тебя папаша! — снова смеялся, и снова слишком громко. Но теперь никто не пришёл его усмирять. — Странно, что у сына нрав поспокойнее. — Я ещё просто не дорос. — Определённо. Ну, узнали остальные об измене. Что было дальше? В предательстве Валида все убедились уже после того, как они вдвоём внезапно уехали. Но в эти подробности вдаваться не хотелось. — Дед отца чуть не убил. Без шуток. То ли задушить хотел, то ли зарезать... Папа очень сумбурно об этом рассказывал. — Охренеть. — Не то слово. Внезапно пришёл за мной в школу, сказал, чтобы я взял дома свой паспорт из сейфа и бежал вместе с ним к другой квартире. У него такие дикие глаза были, возразить страшно аж. Уже в новой квартире я Морица впервые и увидел. Он мне представился как давний знакомый отца, готовый нас скрыть далеко-далеко от опасной семьи. Знаешь, как я узнал, что там не простое знакомство замешано? Ржать будешь, обещаю. — И? — Подслушал разговор, который начался с фразы “когда ты думаешь сказать своему сыну правду?”. — Фил, как и ожидалось, хихикнул в своей безмятежной манере. — Вот в первый же мой вечер в Германии это произошло. — Ты скучаешь по матери сейчас? Вопрос заставил скорее не задуматься, а просто немного помолчать. Вспомнить последний видеозвонок с ней, когда Валид случайно показался в экране, и она искренне ему улыбнулась. Когда стало понятно, что она смирилась, поняла, простила и даже готова приехать в гости вновь, но уже не скрываться от мужа. — Немного. Но мы часто в интернете общаемся. Один раз она приезжала даже. Папа не знает. Думает, я деньги, которыми ей помог, на девчонку какую-нибудь спустил, — хмыкнул. — Но в дни побега и первое время пребывания здесь до такого позитива было далеко, снова же. Сложно объяснить, что ощущаешь, когда вся жизнь разом повернулась вверх тормашками. Но Адиль попробовал. Больше говорил сухими фактами о том, как они воевали с иорданским консульством и как ужасно боялись, что пограничники заподозрят что-то неладное, а то и вовсе уже получили приказ арестовать беглецов и их пособников. Даже для иракской зимы день стоял довольно жаркий. Парень еле держался, чтобы не выпить разом весь запас питьевой воды. А вот есть не хотелось совершенно, хотя он не завтракал вопреки тщетным отцовским попыткам накормить его. — Ты, похоже, не до конца понимаешь, что дорога будет тяжёлая. — В дороге и поем. — С собой будет только перекус. Не надейся, что он заменит полноценную трапезу. — Я же сказал, меня сейчас тошнит от любой еды. — Яблоко хотя бы съешь! — Нет! — А я, наоборот, когда переживаю, могу съесть половину холодильника, — хмыкнул Фил. — Это не той же природы стресс был. Заедать пережитое хочется, когда это пережитое позади. А когда всё только начинается, не то, что есть, думать даже тяжело. Только и делаешь, что прокручиваешь в голове всё, что сказал отец. Вспоминаешь мать. Страшно негодуешь, что твою семью разорвало пополам, когда у тебя и личных проблем хватает. Распри в школе, влюблённость в соседскую девочку из курдской семьи и многое-многое другое. У всех по-разному в такой период. На блокпосту он сидел тише воды ниже травы. Наблюдал безучастно, как взрослые отдают документы на проверку, разговаривают с пограничниками, а водитель-ливанец в придачу жалуется на горячий руль. Валид тогда повернулся к сыну на секунду, а секунда обернулась чуть ли не вечностью. Всё не знал, что сказать на его каменное выражение лица. — Выходи, сынок, нужно погранцу показаться. — Ты сказал, что о матери думал. — Да. Но никого конкретно в этом не винил, хотя должен был, наверное, злиться на отца. На деле просто не знал, чью сторону принимать. Мысленно пытался вообще от всего дистанцироваться, подумать, остыть. Не получалось. В итоге злился я просто на всё, как уже сказал. Прежде, чем ночные откровения продолжились, Фил приподнял указательный палец, залез под кровать. Там оказалось две полулитровые бутылки пива. У рассказчика аж глаза на лоб полезли. — А нас не посадят? — Да какое посадят! С шестнадцати можно. — Адиль ответил только неосознанным междометием вроде “ого”. — This is Germany. Наслаждайся. Сорвался он на первой же заправке в Иордании. На безобидное предложение выйти размять кости выпалил: “Жарьтесь там сколько влезет, я пас”. На попытки Морица заговорить делал вид, что не понимает по-английски. Когда тот прекрасно знал, что это не так. Еле сдержался, чтобы не крикнуть на всю машину, что с ним всё в полном порядке, когда он же обеспокоенно попросил отца сделать что-то с его ужаснейшим настроем. Последнее сообщение от матери, полученное в аэропорту, так и вовсе вывело из себя. Пришлось надолго застрять в туалете и стоять в слезах над умывальником. А ещё отмахиваться от назойливого мужчины лет пятидесяти. Такая боль защемила сердце, что и сейчас тяжело было о том своём выпаде говорить. И не было ведь в тексте сообщения ничего революционного. Просто он вот-вот улетит совсем далеко от родного места и большинства родных людей. Против воли, сбегая от какой-то абстрактной опасности, совершенно не подготовившись морально. Как же ужасно он выглядел, когда плакал. На всю жизнь запомнит своё кислое отражение в зеркале. — Чего ты так долго?! Вылет через..! — хотел было разозлиться родитель, но ребёнок неудачно скрыл красноватые глаза. Вряд ли их родители одобрят то, что они разговаривают по душам за слабо-, и всё же алкогольными напитками, но им и знать необязательно. Парень отпил ещё немного после того, как закончил очередную часть тирады. — До этого пил когда-нибудь? — Было дело разок. И всё равно не понимаю, чем вам нравится такая редкостная дрянь. — Ничего, ничего, скоро привыкнешь. — Алкоголизм заработаю, хочешь сказать? Оба засмеялись. О сне совершенно не думали. Адиль сидел по-турецки у стенки, Филипп — у неё же в практически такой же позе. — Предложи тост какой-нибудь. Или ты ещё чем-то хотел поделиться? Первый задумался, оперев подбородок о горлышко бутылки. — После тоста. За то, чтобы нам хватило одного часа сна для завтрашнего дня. Сегодняшнего, вернее, — протянул её к приятелю. К моменту прибытия в новую квартиру злость сменила смутная тоска. Паренёк уже ясно замечал, что с ним действительно хочет наладить контакт новый знакомый, видел, что он не желает их семье никакого зла и лишь помогает им. Но это не приносило большого счастья, как не приносила новая комната с видом на центр города где-то вдалеке. Он смотрел на окно, кровать, письменный стол и собственные вещи, новые и привезённые. Ощущал какую-то дереализацию. Неужели это действительно с ним происходит? Нет, должно быть, они скоро вернутся домой, как только Валид помирится с семьёй. Или хотя бы убедится, что они их не найдут и не причинят им вреда, и обеспечит им жилплощадь в другом городе. В маленьком, но красивом, вроде Наджафа. Да, нужно такое предложить. Прямо сейчас, пока прилив сил не покинул его безвозвратно. Мысль исчезла, стоило ему услышать обрывок их разговора. Тот самый, про правду. — Когда потребуется, тогда и расскажу. Ты прекрасно видел, в каком он состоянии. Пусть сначала смирится с новым местом жительства, язык подучит, а потом про нас с тобой узнает. — Думаешь, он не догадается? Я бы не жил с вами в одной квартире, уж тем более не спал бы с тобой в одной кровати, если бы был простым посредником. А так ты хотя бы будешь с ним честен. Сам говорил, что не хочешь ему врать. — Тут другая ситуация. — А мне так не кажется. — Полностью согласен, — съязвил Адиль, появляясь в их поле зрения. — Такие дела. Я, естественно, так тогда разорался, будто это я — отец, а он — мой сын. Зато выкричал сразу всё и уже утром было... не то, чтобы всё равно, но немного легче на душе. — И как всё дальше шло? — Потихоньку, — отпил уже инстинктивно, а не от наслаждения вкусом. — Про школу для беженцев ты в принципе знаешь. А в эмоциональном плане я просто с каждым днём всё больше смирялся с положением. Больше ничего интересного. — Тогда есть у меня одна идея, как бы нам потратить ещё где-то час на что-то, кроме сна. — Я заинтригован. И как же? — Плавал когда-нибудь в реке... — Естественно. — ...ночью? Адилю ничего разумнее в голову не пришло, чем для вида посмотреть на него как на сумасшедшего. Хотя он ничего против неожиданной идеи не имел. Ночи сейчас тёплые, да и они же явно ненадолго. — Не плавал, правильно. Тогда я за плавками, ты за полотенцем. И тихо! — приоткрывая окно, предупредил ещё до того, как выпрыгнул в него. Почему он не мог выйти через дверь, как нормальный человек, непонятно. Адиль отправился в ванную, почти на цыпочках и достаточно медленно. Смысла от этого оказалось мало: там уже горел свет. И стоял, умываясь, не самый ожидаемый человек. Парень подошёл к порогу, уже над тишиной не стараясь. — Чего ты не спишь? — прошептал на родном языке. Мужчина вздрогнул, подняв голову на него. Тут же выпрямился, выключил воду. — А ты? — В туалет хотел, — быстро придумал. — Теперь ты. — Так и я. — А чего дверь открыта? — Ты смотри, ученик превзошёл учителя, — хмыкнул, выходя из комнаты совсем. — Ладно, у меня голова просто разболелась, вот я и решил освежиться. Валид думал было пойти назад в спальню, но его сыну показалось, что без должного конца этот разговор получился какой-то странный. Эффект от рассказов о переезде, наверное. — Постой. — Валид обернулся. Ждал, пока сын объявит, что хотел ему сказать. — Мама приедет в конце июля. Мы же сможем её принять у себя, да? — Конечно. Я ей уже так и сказал. Теперь и его собеседнику стало неловко вот так просто уходить. Он всё ждал продолжения, но его не следовало. Подросток только подошёл ближе к нему, обнял крепко. И ему ничего не оставалось, как ненадолго обнять в ответ. — Спокойной ночи, — в конце концов сказал, направляясь назад. За полотенцами Адиль всё-таки зашёл, а на вопросы Фила о задержке только загадочно улыбался.