Когда стихает зной

В этот раз при пробуждении меня потревожил не чей-либо голос, а свет из окна, падавший на крайне неудачно стоящую кровать. Открыв глаза, я тут же их от солнца и закрыл, заворочался в поисках неизвестно чего рядом с собой. Под руку попалось белокожое мужское тело. Всё-таки кровать совершенно не была предназначена для того, чтобы на ней умещалось более одного человека. Ещё вечером я не замечал, что мне тесно, из-за слишком сильного желания спать, а теперь наслаждался онемелостью в самых разных частях тела. А Морицу хоть бы что. Спит себе лицом к стенке, чуть ли не скрутился эмбрионом. Я аккуратно встал и зашагал к джинсам. Телефон с часами в нём должен был быть всё ещё в кармане. Я проснулся в шесть пятьдесят семь, помню как сейчас. Моей недолгой отлучки в ванную было достаточно, чтобы Мориц заметил, что чего-то не хватает, и проснулся. Комната встретила меня им же, горбившимся со сжатым в руках одеялом, а позже глянувшим на меня и выпрямившимся. — Доброе утро, — хмыкнул, вернувшись к нему на кровать. Тоже сел. — Доброе. Ты даже раньше будильника встал. — Какого такого будильника? — Я на восемь часов его поставил, когда ты уже заснул. На всякий случай. Вдруг азан не разбудит. Я снова посмеялся. — Так он никогда меня и не будит. Ты же заметил, что к нему привыкаешь за пару дней и спокойно дальше под него спишь? — Он согласно кивнул и выпалил что-то вроде «угу». — А я всю жизнь его слышу в почти любое время суток. Поэтому мы не по нему просыпаемся, а по обычным богохульским часам, так сказать. — У тебя сейчас нет никакого диссонанса в голове? Ну, мы тут такими вещами вечером занимались, а сейчас ты мне про молитвы рассказываешь. Не подумай, не осуждаю. Просто интересно. — Диссонанса у меня не больше, чем у «правоверных мусульман», которые молятся строго пять раз в день, но иногда позволяют себе поднимать руку на жену и детей, например. А я на следование всем канонам и не претендую. Смекаешь? Мориц смекал. Кивнул мне, потёр глаза, но бодрее от этого выглядеть не стал. — Могу я на кухне похозяйничать? — Даже так. — А ты думал. Ну, так что? Чем ты позавтракать хотел бы? — Если честно, мне совсем без разницы. Тем более, что там почти одни полуфабрикаты в холодильнике. — Ай-яй-яй, а ещё врач. — Ой, иди ты знаешь куда? Я с ироничной улыбкой на лице и удалился, но перед этим позволил себе поцеловать мужчину в макушку. Он не соврал: из так называемой здоровой пищи я тогда нашёл только несчастных пару штук яиц. Их и пожарил нам обоим, аккуратно избегая нахождения возле окна. Всем вокруг показывать, какой статный незнакомец возится у кого-то на кухне в одном белье, не очень-то хотелось. Только под конец я додумался завесить штору. Мориц пришёл ко мне из спальни, по пути застряв ненадолго в душе. Уселся за столом и лениво наблюдал, как я накладываю нам еду на две тарелки. — У тебя тоже в теле ломит слегка? — Уже нет. Подвигался и легче стало. Но в следующий раз ты спишь в гостиной. — Вот это гостеприимность, — заулыбался, подобравшись к нему и поставив яичницу нам обоим. — Кушать подано. Долго молча поесть не удалось. В моей голове возникла мысль, которой я обязан был поделиться, после первого же пережёванного куска. — Чтоб ещё был этот следующий раз. Когда ты уезжаешь-то? — Ну, кстати, ещё не очень скоро. Третьего января из Багдада выезд. У себя в голове я тогда прикинул, что ему осталось быть здесь девять дней, не считая даты выезда. И вдруг осенило. Сегодня двадцать пятое декабря. Для христиан вообще-то важный праздник, от которого Мориц будто отказался. Или я что-то напутал в голове, как тогда думал, но не мог же он аж на такое пойти ради меня, когда между нами ещё не было ничего, намекающего на отношения. Но нет, мог, как оказалось спустя несколько месяцев. «Я Рождество каждый год праздновал почти одинаково, не велика была потеря». — Как тебе? — Вкусно, конечно. Когда ты не сам себе готовишь, обычная еда вкуснее, — усмехнулся. — Не знаю, не замечал. Хотя логично, я почти никогда у плиты не стою. — Ну, вот. А мне приходится. Это я только тут хренью всякой питаюсь, дома-то все продукты мне знакомые. — Да, да, так я и поверил. — Чуть не добавил что-нибудь вроде «вот перееду и буду пристально за этим наблюдать». Вовремя стал дальше есть. — Слушай, — задумчиво протянул он, ткнув вилкой в пустое место на тарелке. Я думал, сейчас придётся объяснять, что это была шутка, но он свернул совсем далеко от темы еды. — Я знаю про тебя одну вещь от Юсуфа, всё никак не решался признаться в этом. Вряд ли тебе понравится, что он такое разболтал, но пообещай, что ничего ему за это не сделаешь. Клянусь, я это не использую ни против него, ни тем более против тебя. Это касалось моего полукриминального прошлого на войне, я сразу это понял. Ни о чём другом, что могло бы причинить мне вред, приятель не слышал и мог разве что догадываться. Но я решил сразу не выдавать себя. — Хорошо, допустим. Что ты имеешь ввиду? — выпрямился, поглядел ему в глаза настолько уверенно, насколько тогда смог. Он водил глазами по комнате, будто готов был передумать, но в последний момент не стал этого делать. — Когда война с коалицией НАТО перетекла в партизанскую, у тебя были связи в сопротивлении. И ты сам в нём участвовал, как и Юсуф. Это правда? Я встал, забрал со стола уже пустую посуду и вместе с ней подошёл к мойке. Без какого-либо намерения игнорировать, совершенно спокойно, и моего ответа терпеливо ждали. Получили, когда я поставил тарелки рядом с раковиной. — Правда. Почему ж нет. — Мориц подошёл сюда же, посуду поставил в шкафчик над раковиной. — А ты за свою жизнь переживаешь? — хмыкнул. — Я не трогал мирных. Лично я не трогал и ни с кем из тех, кто трогал бы, близко не общался. Ничем доказать не могу, но надеюсь на твоё доверие. — Это-то я знаю, — склонился над тумбой, повернулся лицом ко мне. — Не жалеешь сейчас? — Жалел бы, если бы не делал вообще ничего. Помнишь, я как-то делился тем, что хотел надрать зад террористам где-то под Мосулом? Те причины, которые я тогда тебе называл, мы ещё тогда с братом обсуждали. И тогда остановить было некому. Да и незачем. Хотя Адиль у меня уже был. Воспоминания о разговорах по дороге домой после того, как я узнал, что Динара не стало по горестной случайности, защемили сердце. Не как за любимого, уже как просто за хорошего человека, которого несправедливо унесла трагедия. Я опустил глаза, отошёл к окну. Вернее, к шторам, закрывающим его. — Про тюрьму ты, наверное, тоже слышал. — Какую тюрьму? — Да, согласен. Это была не тюрьма, а натуральная душегубка, — прислонился к стенке, тяжело вздохнув. Мориц вновь проследовал за мной, взяв за плечо. — Ты за партизанство в тюрьме и сидел, да? — Вроде да, а вроде и нет. Принесёшь сигаретку — наверное, смогу что-нибудь рассказать. — Давай тогда лучше на балкон. И оденемся сначала. Мужчина закурил вместе со мной, глядя на пустынные улицы. Зря я всё же сказал про эту чёртову тюрьму. На эмоциях и совершенно необдуманно. Я сначала не представлял, как скажу и хотя бы минимально опишу то, что со мной происходило в её стенах. Как на это смотрела моя семья, несчастные Адилевы глаза. Боже мой, да если они узнают о Морице, они точно подумают, что это у меня травма осталась, и я уже не могу ничего иметь с женщиной. Но раз уж начал, то увиливать будет как-то невежливо. Я покрутил в руках сигарету в ожидании его словесного пинка к рассказу. — Вроде да, а вроде и нет. Что ты под этим подразумевал? — За партизанство словили, именно за него. Я не знаю, какие у них там были доказательства или источники, но явно не слишком надёжные. Я не отбыл свой срок. Отпустили, потому что не нашли реального подтверждения моей вины. — Тебе повезло очень, что отпустили. — Да. Я просто всё отрицал. Очевидное отрицал, неочевидное. Мне рассказывали, что это некоторых спасало. Спасло и меня. Не приведи Господь мне там так и остаться было. До двадцати пяти я бы точно не дожил. — Там вроде нечасто до убийств доходило? — Нечасто. Но не про все случаи говорили, во-первых... А во-вторых, я бы с горя повесился. Вот не шучу. — Ничего. Главное, что всё это позади, — взял по-свойски за плечо, как мог бы взять и давний друг. — Если ты готов таким со мной делиться, то я готов слушать. — Готов, уж не сомневайся. Только с силами соберусь. Неизвестная мне птица защебетала вне поля зрения, а ветер всколыхнул пальмовые листья где-то вдалеке. Я затянул поглубже в лёгкие табачный дым, выпустил его прямиком в Багдад. — Что расскажу, то расскажу, дополнительные вопросы не принимаются. — Хорошо. Я и не рассчитывал. Я молчал всю дорогу в неизвестном направлении. Изолятор или сразу тюрьма? Если судить по выражениям их лиц, так вообще эшафот. Юсуф как-то говорил, что Алим перестал выходить на связь — уехал, мол, куда-то. — Ну что, расскажешь по-хорошему? — предложил бородатый светловолосый военный. Он посредственно, но говорил по-арабски. — Куда именно меня привезли, я не знал. Ни провинции, ни ближайшего города, ничего. Офицер, встретивший меня, предлагал рассказать что-то типа по-хорошему. — Рассказывай, чем ты занимался и с кем!!! Чёрт притянул к себе и одной рукой кинул в стену. Закружилась голова, поплыло зрение. В ушах был странный глухой звук, пока его не развеял тот же офицер: — Мы, по-твоему, тут шутки шутим?! — прикладом дал по голове. — Мы тут серьёзны, как никогда, так что лучше тебе не строить из себя дурачка!!! — Он долго терпеть моё молчание не стал. В стенку швырнул и чуть ли не завизжал приказным тоном. — Так и запишем: подозреваемый в содеянном не признался, возможно, признается его семья. — Не трогайте их, уроды!!! — срывал я голос. Вояка всадил кулак под дых и вновь ударил о стенку. Я уже чувствовал, что просто не выдерживаю. — Рассказывай!!! Сука!!! Всё!!! Ублюдок!!! За каждым словом следовала резкая боль. В конце концов я опустился боком по стенке и прижал к коленям голову. Спина, затылок, плечо; приклад, рука. Я скулил, как бездомный хилый щенок, но не признавался. Остатками разума вспомнил, как некоторым повстанцам везло, когда они всё отрицали. Я аж сожмурился, вновь погружаясь во всё это. — Солдат бил и бил. Очень больно было. Но до других, более походивших на пытки методов было далеко. До них у меня было ещё целых пару часов сна. Поспать в итоге удалось. Разбудил меня седоватый сокамерник. Он показал на надзирателя за приоткрытой решёткой. — Раздевайся и иди за мной. Догола. — На следующий день тоже выбивали хоть что-то. Перед этим приказали раздеться догола, когда я ещё был у себя в камере. — Мориц расширил невольно глаза и внимательно следил, не становится ли мне плохо. — Нос сломал. Повалил на спину, давил ногой ниже пояса, — сглотнул, отклоняя голову. Сделал ещё одну затяжку перед продолжением. — Потом вовсе в бедро выстрелил. В тебя стреляли когда-нибудь? Такой себе экстрим. Двух раз мне на две жизни хватит. Я так ревел, ты бы видел, аж мокротой давился. Мне был двадцать один год. Хотя нет, не надо тебе это видеть. Лучше не представляй даже. А он меня ещё и подушить тогда успел. — Ну, тебя предупреждали… Он меня, чуть ли не бившегося в конвульсиях, связал с помощью охранника по конечностям. Они о чём-то переговорили. Охранник пошаркал в мою сторону с дубинкой. Сознание путалось. Удары ложились всюду: на виске, боку, особенно на ноге. Кажется, она кровоточила. Я продолжал хлюпать носом и кричать. Кто-то из них на спину перевернул, привстал на мой живот. Я сжался весь, молил о чём-то невнятно. Им смешно было. — Герой какой, о, какой герой! Привиделась вспышка. А прихвостень его не останавливался. Пару раз надавил пяткой настолько сильно, что не знаю, как не вытряс из меня кишечник. И как он позже не вывернул мне его наизнанку неизвестно чем под мои волчьи завывания, тоже загадка. Меня совсем передёрнуло от последней всплывшей в голове картины. Уроды, уроды, какие же они уроды. Мало того, что страдал я, так потом ещё и моих близких вынуждали смотреть на моё унижение. Сейчас я даже подумал, не занесли ли мне тогда чего-то скверного в организм, но быстро это отбросил. Скверное точно уже дало бы о себе знать. Говорить прямым текстом, что меня насиловали, казалось пыткой не лучше самого насилия. — Прежде, чем опять в камеру отправить... знаешь, что сделали? Вот... то же, что ты! Только больно и... дубинкой. И не только. Я не знаю. А потом на это ещё и Адиль и Самра смотрели. Тоже вроде в какой-то тюрьме всё это время были, я точно не помню. — Знаешь, какой у тебя плохой папа? Стрелял в людей, бил, воровал, а теперь не хочет признаваться. Хочет, чтобы вы с мамой страдали. Он и вас когда-нибудь убьёт, знаешь… Если вы будете его покрывать. — Когда они присутствовали, вместо меня сначала хотели мою жену... того. Но я заступился. Поэтому... — Я потушил сигарету, выкинул её с дуру в окно да сел на пол, оперевшись о стенку. — Поэтому вот. Ещё много чего там произошло. Много. Но это всё я уже совсем мутно помню. — И не надо, достаточно. — Мориц наклонился ко мне, тактично обнял, укладывая голову себе на плечо. — Я не должен был, наверное? — Брось, моей идеей было это всё на тебя вывалить. — Не надо. Не вывалил, а выговорился. Один вопрос всё же можно? Не о твоём там пребывании, просто связанный с ним. — Можно, — усмехнулся, поднявшись на ноги вместе с ним. — Хоть кто-то понёс наказание? — Нет, конечно. Мне вообще-то и рассказывать обо всём, что там происходило, никому нельзя. Перед тем, как отпустить, дали какой-то непонятный договор подписать. Я глазами пробежался — вроде ничего такого, кроме молчания, не требовалось. — Не думаю, что он минимальную юридическую силу имел... Они же нарушили закон, в конце концов. Это как если я убью кого-нибудь из твоей семьи, а потом заставлю подписаться о том, что ты об этом никуда не сообщишь. — Да знаю. Закон-то на моей стороне будет. Но это закон, бумажки, теория, а реальным людям всё равно. Это ещё если они не станут копать глубже и не узнают, что меня не безосновательно задерживали. Мориц понимающе смотрел на меня и внимательно слушал. С глаз собственные не сводил. Я бы на его месте точно уговорил себя добиться хоть какой-то справедливости, а он смог об этом умолчать. Человек удивительного склада ума. — А ты как считаешь? — М? — Как ты сам относишься к тому, что я делал? Я абсолютно уверен, что не тем же образом, что я. — Сложно сказать. Я не то, чтобы одобряю целиком и полностью, зная, во что Ирак превратился после вывода войск. Но они действительно совершили кучу ошибок, мягко говоря. Да и вы вряд ли знали с самого начала, что за одной войной последует другая. Я горько усмехнулся. Грусти не было, просто тема не располагала и к искренней радости. Окрылённый после душевной ночи и не менее душевного, хоть и местами сложного утра, я вернулся в свой квартал на автобусе и совсем не замечал, какая же дикая в нём царит духота. Дома меня встретила Самра. Мне сначала показалось, что она чем-то крайне недовольна, но это обернулось простой паранойей. — И? Как прошло всё? — Нормально, — снял куртку, повесил около входа. По привычке хотел достать что-то из еды, но вспомнил, что вообще-то недавно завтракал. Вместо этого разместился на мягком диване. — Адиль уже в школе? — Да, Надим его отвёл. Дома только я и Хаджар. Я кивнул, прикрывая глаза, будто уж очень устал за время дороги. Жена села рядом. — Я купила ему мороженное, кстати, — усмехнулась. — За это не переживай. — Ой, да? Я и забыл об этом. — А я на это и рассчитывала. — Не надо тут. Это первый и последний раз. По телевизору звучали голоса актёров на турецком, ниже их лиц — субтитры на арабском. Героиня, молодая девушка в красной блузке, что-то драматично объясняла своему кавалеру, заметно старшему. Самра уже наверняка не смотрела, да я и сам глянул лишь мельком. Прильнула ко мне и больше ничего не говорила, пока я не встал, дабы собраться на работу. — Удачи, — заботливо кинула, пригладив напоследок руку где-то в плече. — Ага. И тебе. — С чем это? — Не знаю, с ужином, например, — хмыкнул. На следующие несколько дней у меня резко прибавились часы работы в связи с большим наплывом посетителей и недостатком персонала. С Морицем я теперь мог только списываться и пару раз ненадолго созвониться. Только разок он выудил название моей забегаловки и немного прогулялся со мной после работы. Больше он так не делал по моей же аккуратной просьбе. Мне было до ужаса неловко, что он вышел на улицу аж в два часа ночи, просто чтобы проводить меня. — Перестань, я же, считай, на отдыхе. — Но ставишь себя под угрозу. — Ладно, ладно, как скажешь. — И обязательно напиши, как доберёшься домой! Дома всё шло вполне гладко, как мне сначала казалось. Бытовые разговоры за трапезами, теликом, походы за Адилем в школу и, наоборот, отводы его туда. Надим открыл собственную частную практику, а его жена нашла подработку в детском саду. Голодной смерти уже можно было совсем не бояться. Однако я так и не уловил в поведении отца прежний безразличный холодок. Вот тот же, что был до того, как я стал молиться пять раз в день без напоминаний. И это стало моей ошибкой. Погода в тот день оставляла желать лучшего. Я подвозил Адиля домой со школы на машине и слушал под барабанивший дождь, какие новости он принёс. Вроде бы ничего особенного: учёба, проделки одноклассников, злые несправедливые учителя — всё то же самое, что когда-то переживал я. Но мне было приятно узнавать о нём всё, что угодно, как приятно и сейчас. За беседами мы и доехали. Паренёк сразу сел обедать, а я направился к спальне, дабы переодеться. Меня остановил Махмуд по пути к ней. Он в тот же самый момент вышел из ванной и сначала просто следил за мной взглядом. — Не занят сейчас? — Да вроде нет, — недоумённо повернулся к нему. Встал прямо у входной двери в спальню. — Тогда поднимись к отцу. — А что с ним? Махмуд удалился в гостиную прежде, чем смог бы мне ответить. Мне сразу это всё как-то не понравилось. Даже не знаю, было бы хуже, если бы он прямо сказал, что разговор будет крайне серьёзный. Но выхода не было. Не явиться к отцу, когда он просит — нарваться на явно бо́льшие неприятности, чем те, в которых я уже был. Мужчина лежал в полудрёме, когда я побеспокоил его стуком и открытием двери. На звуки, конечно, сразу поднял голову. — Говорят, ты что-то хотел от меня? Он совершенно не спешил начинать. Приподнялся, поправил простынь под собой и вновь уставился на меня, вальяжно рассевшись на постели. — Закрой дверь и подойди ближе. Будто надумал меня тут убить с минимальным риском лишних ушей. Я сглотнул от одной только мысли об этом и действительно морально приготовился отбиваться. Дверь закрыл, ближе подошёл и даже сел рядом с ним на кровати, закинув ногу на ногу. Состроить скучающий вид не вышло. Отец встал, набрав побольше воздуха в лёгкие перед тем, как начать. — Если ты признаешься прямо сейчас, что у тебя с этим Мастуфой и вообще Мустафа ли это, я обещаю, что за двери этой комнаты данный разговор не выйдет. Ну, да, чего ещё можно было ожидать. Тем более, что позвал меня к нему именно Махмуд, раннее уже пытавшийся что-то у меня выяснить. — Да Богом клянусь, ничего, кроме того, о чём я сам тебе рассказывал. — Богом он клянётся, — скептически заметил, подходя к окну и на меня совершенно не глядя. Как сам с собой разговаривает. — Позвони ему. Сейчас же. И скажи, чтобы приезжал с документами. Чтоб доказал, что он действительно Мустафа и действительно из Басры. — Да ты что, думаешь, он все документы с собой носит? — нервно хихикнул, ибо не сдержался. — Ну, паспорт же он должен был с собой взять, разве нет? Вот его пусть мне и покажет. Я вздрогнул, думая, как же выкрутиться. А времени на это было считаные секунды. — Так у меня его номера нет. — А как вы связываетесь? — Через интернет. — Значит, в интернете ему и напиши. Хотя вот то, что у тебя его телефона нет, мне уже не нравится. Но ладно, дам ему шанс. Говоря это, он всё так же рассматривал в окне наш и чужие участки и был пугающе спокоен. Это совершенно на него не похоже. Хоть разок, но он должен был прикрикнуть или хотя бы строго смотреть мне в глаза. Или он это специально, чтобы я замешкался и со страха всё ему на блюдечке выдал? Нет, не на того напал. — А почему я вообще должен тут отчитываться, как маленький ребёнок? Если бы я изменял, как ты, наверное, считаешь, то мы с Самрой должны были бы разобраться в этом между собой, тебе случаем так не кажется? Он повернулся ко мне, отошёл от несчастной оконной рамы. Нагнулся вместо того, чтобы сесть рядом. — Нет, не кажется. По губам читай, Валид: я — твой отец. Не дружок, не старший брат, а отец. Я имею право и должен знать, чем ты, мой сын, занимаешься вне дома и несёт ли это угрозу репутации нашей семьи либо тебе лично. Не важно, три тебе, тринадцать или двадцать девять. Я отвёл глаза куда-то в бок, как только он договорил, и невольно отодвинулся. Давно не было так некомфортно от того, что мне смотрят прямо в лицо так долго. Родитель в это же время выпрямился и прислонился спиной к стенке, замученно поднял голову. — В любом случае мы уже с тобой выяснили, что это либо не Мустафа, либо он не из Басры. А то и всё сразу. Хоть в этом ты можешь не юлить? Надо быстренько сообразить, какой из вариантов будет помягче. Оклемавшись, я вернул взгляд на него, и тот тоже посмотрел на меня. Я придумал вариант получше выбора без выбора. — Пап, ты как это вообще себе представляешь? Он же тоже взрослый мужик и вряд ли поймёт какие-то просьбы приехать на этот адрес с паспортом и показать его моему отцу. — Всё он поймёт. У самого родители должны быть. Прекращай, а. У него другое имя? Он не из Басры? — Не из Басры, — выпалил я, когда выхода не оставалось. Странно это было, что вариант «она» он, в отличие от моего брата, даже не рассматривал. Хотя он о Динаре в своё время знал. Может, не так уж и странно. — Отлично. Уже прогресс. Может, будут какие-то пояснения? Почему ты соврал о городе, например? — Видимо, потому, что ты бы не воспринял информацию о немецком происхождении моего передруга, — чуть не сказал я вслух. На деле же молчал. Зря я вообще признался хоть в чём-то. Неужели забыл тогда в миг свой опыт тюрьмы и то, как отрицание очевидного меня спасло? Хотя отец физически ничем не угрожал, вот и адреналина, заряжающего мозг, в крови плескалось поменьше. Я без всякого стеснения схватился за голову, запустил один кулак в жёсткую шевелюру. Что же делать, что же делать, думай, думай, думай! Отец закопошился где-то в тумбочке, пока я сидел в раздумьях. Случайно повернул голову к фотографии, стоявшей на письменном столе. Молодая женщина в джинсах, футболке с длинным рукавом и тёмно-зелёном платке. Рядом — коляска и мальчик, только-только научившийся ходить. В чертах лица ясно узнавалась мама. Либо у меня проблемы с памятью, либо она никогда больше не одевалась так по-европейски после моего рождения. Чёрт его знает, почему. Я уже и забыл, почему тут нахожусь. А вспомнил, когда отец насильно, одной рукой повернул мою голову лицом к себе. — Ты же понимаешь, что если я на эмоциях перегну палку, то все всё равно будут на моей стороне? Дрожь прошлась невольно и крайне ощутимо. — О чём ты? — Если ты не признаешься в том, что опять загулял по мужикам, как много лет назад, то я сделаю такой вывод сам. И, уж поверь, пойду на любые меры, чтобы смыть с себя этот позор. Я не успел даже слегка отодвинуться. Он одной лишь рукой обхватил мою шею, прижимая к кровати. Я зажмурился, в панике вдыхая как можно больше кислорода, чтобы был запас, когда он начнёт душить совершенно не понарошку. — Может, хоть так более разговорчивым будешь?! На каждую попытку вырваться и освободить себя от оков отец только сжимал руку на глотке сильнее, а второй схватил в замок обе руки. Он в любом случае меня убьёт. Признаюсь я, не признаюсь. В чём тогда смысл? Почему он сразу этого не сделал? Благо, в голове всплыл вариант, как спастись. Я широко распахнул глаза, пытаясь показать, чтобы он убрал руки и дал мне хоть что-то сказать. — Всё расскажу, всё, пусти только! Он с недоверчивым выражением лица отпустил мою шею. Но вместо этого всё так же держал руки и левый бок прижатыми к постели. — Я слушаю. Всё, план провален. Я-то рассчитывал убежать, как только он полностью отпустит меня, а не только перестанет перекрывать воздух. — В общем, — максимально тянул я, — такое случилось... Мустафа, он... — Дед, тут звонят, тебя позвать просят! Адиль даже представить себе не мог, что спас тогда внезапным вмешательством мою жизнь. Он не открывал дверь, а только сказал это через неё. Отец недовольно фыркнул, встав с меня. Взглядом говорил: «мы ещё повоюем». Исчезнув из спальни, оставил меня в ней одного. Долго лежавшего на кровати и пялившегося без единой мысли в потолок. А потом как током ударило. Бежать надо, вот он, шанс. Причём не просто из комнаты. Надо взять паспорт и денег на комнату, квартиру, отель, что угодно. Телефон и так был в кармане. Сейф как раз здесь. Я вскочил, едва понял это. Код вспомнил сразу же. Я и не знал, что там было настолько много денег! Не считал, естественно, времени не было. Но взял оттуда половину всех средств точно. Или даже больше. Паспорт тоже прихватил, оттуда же. Засунул всё это в отцовскую сумку. Покидая комнату, заметил что-то с лезвием, лежавшее на кровати. С то ли украденным, то ли законно взятым я тихонько, быстрым шагом вышел из дома. Наверное, все подумали, что я сошёл с ума, раз хотел прогуляться под тем шквальным ливнем. Я сбегаю из дома, как подросток. В промозглый холод, без верхней одежды, неизвестно куда. Как же по-идиотски со стороны выглядит. Но что я, должен подставляться отцу под нож, просто чтобы доказать свою взрослость? Или что там лежало на кровати, когда я смог это заметить? Я полубежал по частному сектору с целью выбраться подальше отсюда и поближе к центру города. Сообразил только по дороге, что мне совсем необязательно было брать с собой такие огромные суммы. Мориц же всё ещё здесь. А хотя, чёрт его знает, что ещё такого может случиться, что мне понадобятся деньги. Я присел на скамейке около лавки пряностей: под её крышей возможно было спрятаться от дождя. Звоню. В трубке молчание. Нет, не игнорирует же он специально. Занёс бы в чёрный список, если бы я сделал что-то не так. Занят, может. Я позвонил ещё раз, и ещё. Но ответа не последовало. Девушка с записи посоветовала оставить звуковое сообщение. Нет, лишнее. Есть идея получше. Юсуф ответил на звонок с первой попытки — Алло? — Привет. Слушай, срочное дело. Я смогу остаться у тебя на неопределённый срок? Дай Бог, на одну ночь. — Было сложно произнести такую длинную фразу из-за странной неконтролируемой дрожи. Холод, может, ведь футболка уже успела насквозь промокнуть. — Объясню, как приеду. — Нихрена себе. Даже не знаю. Ладно, раз срочно, едь. Разберёмся. Я до того диалога и не осознавал, насколько Юсуф был хорошим другом, которого я почему-то не называл лучшим. Он принял меня прямо на автобусной остановке около своего района. Дождь уже кончился, в воздухе стояла приятная свежесть, которой я не замечал. Идти нужно было десять минут, но он избавил меня от необходимости рассказывать, что случилось, прямо здесь, у всех прохожих на виду. — Дома все знают, что ты у меня погостишь. Но всё равно будь тихим. А то у нас что-то вроде сиесты. — А знают, что неизвестно насколько? — Я сказал, что ты с ночёвкой. Я удовлетворённо кивнул. По дороге мы скурили одну сигарету на двоих, последнюю у него в пачке. — В общем, дело такое, — начал я в небольшой гостевой спальне на чердаке, сидя у открытого окна и придерживая кальян. Футболка сушилась, вися на стуле. — Отец заподозрил что-то крайне неладное. Якобы у меня с Морицем роман. Точнее, он даже не знает, что именно с Морицем. — Что ты имеешь ввиду? — взял трубку у меня по-свойски. — Я представлял его ему как Мустафу из Басры. Типа вместе когда-то партизанили, а теперь он приехал и гостит в снятой квартире. Ну, в этом-то и врать не пришлось. — А дальше что? Заподозрить и моя хабибти что угодно может, но я из дома не убегаю. — В том-то и дело, что он не просто заподозрил. Он меня чуть не убил, ты понимаешь? Душил, чтоб я во всём признался, и... знаешь, что сказал? «Если вдруг я перегну палку, все будут на моей стороне». — Ну и дела... — А когда я уже из комнаты убегал, пока он отвлёкся, увидел, что на постели нож лежал. Да он крышей двинулся, понимаешь? — Что у тебя с собой сейчас? — Деньги. Много денег. И паспорт. Юсуф молча обдумывал всё мной сказанное. Выпустил тонкую струйку дыма куда-то в окно, тёмные глаза устремлял туда же. Я пока решил пересчитать, сколько именно у меня было при себе средств, но не успел закончить. — Ты уверен, что он просто подозревает? Неожиданный вопрос. Я поднял голову с банкнот на него. Тот смотрел уже на меня. — Можешь не говорить, я по глазам всё вижу. Давно у вас это? — Я неуверенно молчал, вновь опустив глаза, и услышал раздражённый вздох. — Поклянусь, чем хочешь, никто не узнает. Я всё прекрасно понимаю. — Да с самого первого дня его пребывания тут. — В смысле? Вот прямо как познакомил вас, так сразу? — Нет, нет, — посмеялся. — Этого пребывания. Хотя мне он как-то не по-дружески ещё до этого начал нравиться. Когда только переписывались. А ты так спокойно это слушаешь. — Сейчас, наверное, не поверишь, но я многих таких мужчин знал. Иракцев в том числе. Из опыта ясно, что вы обычные люди. Совершенно не дьяволы в человеческом обличии. Жаль, конечно, что и тебе Бог такое ниспослал. Я только прижался боком к стенке, тяжело выдохнул. От заботливо протянутой трубки отказался. Юсуф установил её на кальяне и похлопал меня по плечу. — Ничего. Выкрутимся обязательно. Тем более, что у тебя самое необходимое с собой. Молодец, что додумался не убежать голодранцем. Вновь переведя на него глаза, я столкнулся с добродушной усмешкой. В то же мгновение зазвонил телефон. Юсуф посмотрел на экран вместе со мной. Мориц. — Бери трубку и говори ехать сюда. От его квартала вроде шестнадцатый автобус идёт. Адрес он помнит? — Я растерянно пожал плечами. — Аль-Нуманийя, три. На случай, если ты тоже забыл, — хмыкнул. В то же мгновение я прислонил телефон к уху. — Привет. — Привет... Я вздремнул, поэтому не отвечал. Что-то важное? Ты вроде писал раньше. — Да. Кое-что случилось. Едь к Юсуфу, я у него сейчас укрываюсь. Ты знаешь его адрес? — Улицу помню. Аль-Номанийя. — Да. Третий дом. Ждём. Телефон приземлился на подоконник. Я вновь взялся за трубку от кальяна, сделал пару затяжек, пока приятель с моего молчаливого согласия взял из руки деньги, дабы пересчитать. И делал это уж очень скрупулёзно. — Миллион пятьсот ровно. Не густо, но хоть что-то. Где-то около тысячи долларов. — Господи... — Что? — А если он что-то с Адилем сделает? — С чего бы? Не станет он. Виновник торжества же ты. Он и знать не знал о любовных рандеву папаши. — Мужчина выдержал паузу. — Я понимаю твоё волнение. Но он вообще здесь ни при чём, убеди себя в этом. Ума не приложу, почему он не спросил, не собираюсь ли я пуститься в дальнейшие бега вместе с сыном, почему ничего не говорю о том, чтобы выудить его к себе. Стеснялся, поди. Или понимал, что в первую очередь мне надо спасти свою задницу, а потом браться за чью-то ещё. Но надо было хоть как-то дать знать любимому сыну, что я в безопасном месте и скоро появлюсь с важной новостью. Хоть и о далёком переезде я практически тогда не думал. — Кому пишешь? — Сыну. Чтобы хоть он не переживал. — Покажи потом, что именно отправлять собираешься, а то напортачишь ещё. — Спасибо, не надо, мамочка, — огрызнулся против воли. — Мне тридцать годиков. Справлюсь. Юсуф не обижался. Только спокойно наблюдал, как я набираю текст сообщения, не подбираясь слишком быстро к экрану. «Со мной всё хорошо, не ищите меня». Нет, как-то слишком лаконично. «Со мной всё хорошо, не ищите меня. Я скоро вернусь домой». Вот так в самый раз. — Скоро — это когда? — почти тут же пришёл ответ. — Точно не знаю. Больше не пиши, СМСки нынче дорогие. Я всё расскажу, когда вернусь. Морица привёл всё так же мой приятель от остановки, уже после захода солнца. Первый сразу же кинулся ко мне, беспокойно осматривая каждый открытый сантиметр моего тела. — Ты как? Он ранить успел? — Ты уже рассказал всё? — повернулся к Юсуфу, пока левая рука исследовалась в чужих. — Фельдшер хренов, — хмыкнул тот. — Да, рассказал. Я аккуратно, не переживай. И о том, что я о вас двоих знаю, он тоже в курсе. — Вот об этом мог бы и умолчать на улице! — Не кипятись ты. Я же не кричал там про это. Курить будешь? — обратился уже к Морицу, снова усаживаясь рядом со мной. Немец повторил за ним. — Посмотрим. Он сел почти вплотную со мной. Юсуф долго смотрел на нас, как на каких-то подопытных крыс. Молчание прервал опять завибрировавший телефон. — «Извини, пожалуйста, за то, как всё вышло. Давай я приеду за тобой? Где ты сейчас?». Отец пишет, — проговорил, сразу переводя текст сообщения на английский. — Как-то настораживает. Я бы на его месте домой звал. — Это точно. Подозревает, что выйдет так на адрес «Мустафы». Хрен ему... Точно убить вас хочет. Молчи. — Не знаю. Я молчу в любом случае! Просто... всякое ж может быть. — Не рискуй. Я бы на твоём месте, знаешь... и вовсе бы уезжал как можно скорее. Из Ирака. Прямиком в Германию. Думаю, других вариантов у тебя и нет, — глянул мельком на моего возлюбленного. Уезжать. Из страны. Навсегда. Когда-то я об этом мечтал, и вот он, шанс, вот он, повод. Одно лишь осознание поместило меня в прострацию на несколько секунд, в которой я бы и пробыл час, если бы был один в комнате. Да, неожиданно, да, действовать надо было без лишних раздумий. Но это точно не сделает хуже. Тяжесть, она в простом выходе из зоны комфорта. Определённо. Тем более, что я не один. Забыв на секунду про Юсуфа, я взял руку рядом с собой, пока не выпалил: — Адиля забрать надо. — А сможешь? Чтобы быстро и чтобы ещё не подали в розыск. К тому же, ты в браке состоишь официальном. — У вас невозможен заочный развод? — встрял Мориц, пока я разглядывал штамп о браке в своём паспорте. Сам не знаю, для чего. — Возможен. Но есть свои сложности. Хотя да, это вариант. — Я даже не знаю, сможешь ли ты как можно скорее получить визу. Без неё вообще никуда. Даже беженцем чтобы оформиться, надо сначала в Германию хотя бы приехать. И даже «шенген» не поможет... надо как-то в Иорданию сначала попасть. К примеру. Или вам не нужны иорданские визы? — Нужны как раз. А из Багдада разве прямых рейсов не будет никуда в Европу? — Сейчас посмотрю, — вновь взял в руку телефон. — Но оттуда опасно будет летать. Я за Иорданию, если это можно сделать быстро. Никаких прямых рейсов, ожидаемо, не было. Можно было, конечно, лететь из багдадского аэропорта в любое место, куда не требовалась виза для иракцев, но это могло быть лишней тратой времени и денег. Ибо из мест таких более-менее цивилизованный мир — это Малайзия в совершенно другой стороне. Как же сложно эмигрировать, когда это требуется срочно. — А что за «шенген», кстати? — Грубо говоря, виза в весь Евросоюз. Открывается быстро, но я не знаю, насколько сложно у вас с подачей документов на неё. Я стал изучать и этот вопрос. Возможным оказалось записаться только на семнадцатое января. К этому времени моя ненаглядная семья уже должна двести раз нас найти. Я с лёгкой тяжестью на сердце сообщил двоим о своей находке. Да к тому же, требовалась справка о доходах, страховой полис, подтверждение бронирования отеля и прочее-прочее. — С последним не заморачивайся, я же могу написать официальное письмо-приглашение и указать, что ты будешь жить у меня. — А с остальным что делать? Я бы хотел как-то минимальными расходами обойтись. — Так не получится. Резонно. Я смотрел на несчастную стопку полутора миллионов динар, на паспорт и на телефон. Остальные тоже, видимо, были в глубоких раздумьях. Пока Мориц не выпрямил спину, беря ту самую стопку. — Сколько здесь? — В долларах где-то тысяча. — Отложи с них на страховку для себя и Адиля и визовый сбор. Об остальном я позабочусь. Невероятных усилий мне стоило не раскашляться до потери пульса. «Всё остальное» точно стоило как мой заработок за год. Если он так уверенно перенимал это на себя, для немецкого врача это должны быть копейки. Я смотрел на него круглющими глазами несколько секунд. — Что такое? — Что такое?! Мориц, серьёзно? Да я же в неоплатном долгу буду перед тобой! — Не начинай. У нас выхода нет. — Но и ты меня пойми. Это, конечно, круто, спасибо и все такое, но мне ужасно неудобно. Мужчина вздохнул, и вся серьёзность вместе со вздохом из него вышла. Он заулыбался лучезарно. — С первых зарплат в евро отдашь, раз уж так. — Перед вами ещё одно дело висит, — напомнил Юсуф. — Прямые самолёты отсюда не летают, как мы уже выяснили. Надо пробовать договориться с иорданцами, чтобы они побыстрее визу дали. На основании заявки на шенгенскую визу в Иордании, например, вот! Посмотри, какие даты свободны там. — Ты же из Иордании и должен вылетать скоро, так? — обратился к Морицу. Страница нужного нам сайта ещё только загружалась. — Да, но придётся сдавать билеты, скорее всего. Если вы там, конечно, за четыре дня не договоритесь. — Я тебя умоляю, и за два договаривались! Правда, с сирийцами, — уточнил приятель, после призадумавшись. — Но это неважно. В посольствах всё равно наши работают. Мориц смутился, что-то прикидывая в голове. Пока мы ждали его вердикта, ещё раз угостился кальяном. Я уже успел увидеть, что из соседней страны подать заявку можно было уже второго января и несколько последующих дней. — Каким образом договорились? Не взяткой ли? — Нет, нет, всё чисто. Я в своё время просто показал приглашение от родственников. Пошли на встречу. Я даже и не знаю, насколько консулов возможно подкупить. — В Ираке всё возможно, если есть деньги, — повторил я когда-то сказанную им самим фразу. — И то верно. Столько бюрократических вопросов нужно было решить за один вечер, что у меня чутка разболелось голова. Виду я не подал, ибо одновременно был рад, что у нас вырисовывается чёткий план действий. Мы переночуем здесь, а утром направляемся к нему в квартиру. Тогда же я пытаюсь добиться от посольства Иордании того, чтобы у меня приняли документы послезавтра и обработали их как можно скорее, в идеале в следующий же день. Что касалось сына, то я должен был забрать его со школы во второй половине дня, после оформления страховки, и сразу же отвести к Морицу, всё объяснив. Он же в это время напишет письмо-приглашение и, как только дипломаты войдут в моё положение, займётся билетами. Новыми, ибо на тот же рейс мы точно не успеем. По настоянию Морица я даже всё это записал. Юсуф отправился к своей семье, пожелав нам обоим добрых снов, где-то ближе к полуночи. Я долго не отпускал его, рассыпаясь в благодарностях, а он всё повторял, что благодарить его не за что. Заснуть долго не удавалось. Сначала я думал о том, что должен был бы переместиться на другую кровать, а не спать на одной с другим гостем. Мало ли кто-то лишний зайдёт и засвидетельствует такую картину. Потом вспомнил, что дверь закрыта на щеколду, а ломиться никто не станет. Да и с ним под боком было спокойнее. Эти мысли забылись, я с чистой душой прижался поближе к нему. Он крепче и обнял, уткнувшись устало в шею лицом. Но на смену старому пришло новое навязчивое волнение. — А если Адиль просто откажется со мной ехать? — произнёс шёпотом. — Тут же вся его семья, кроме меня. Но раз я сам улетаю куда-то в лучшее место, то не хочу просто оставлять его здесь. Он же зачахнет совсем. Рука переместилась с живота куда-то на плечо, а сам он приподнялся на мгновение, лениво открыл глаза. — На твоём месте я бы прямо сказал, что с отцом что-то не то и от него лучше держаться подальше. В случае чего приврать, что он и против него настроен. — Не буду я ему врать. А в остальном возможно. Но у него же вопросы будут, почему с нами едет не мама, а какой-то левый мужик. Он хмыкнул, но увидел, что мне не до шуток, и вновь улёгся, приобняв. — Да и мне самому совестно Самру тут оставлять. Мы сможем когда-нибудь вытащить её, как ты думаешь? — Всё мы можем. Если тебе что-то сделает легче на душе, то я всегда поддержу чем смогу это что-то. — И как же ты никому не достался ещё до меня. — Берёг себя специально для одного арабского принца. — Ой, началось. Давай спать теперь. Мориц не смог не посмеяться вновь. Прежде, чем шёпотом пожелать спокойной ночи, поцеловал в затылок, в котором я тут же от неожиданности сжался. — А ещё знаешь что? С днём рождения. Я отчётливо чувствовал, как он улыбается мне всё в тот же затылок.