sugarbaby

С некоторых пор все изменилось. Хенджин буквально физически ощущал это, ложась с Чанбином в постель. Со дня вписки минула очередная неделя учебы, неделя вранья и заверений самого себя в том, что все в полном порядке. Хенджин плохо умел притворяться: эмоции всегда явственно читались на его лице, прослеживались в резких и нервных жестах, слышались в голосе и словах. Больше всего на свете он хотел жить с открытым сердцем, любить свободно и беззаветно, и идти вразрез с собственной идеологией казалось ему беспросветным мучением, на которое он самолично подписался. Он не был честен в своих нынешних отношениях: в стремлении угодить партнеру, он подавлял себя, свои интересы и взгляды, и все чаще думал, что превращается в куклу, удобную и бездушную, чья красота – единственное, что заслуживает внимания. По крайней мере, это именно то, что заставлял его чувствовать Чанбин, «воспитывая» под себя. С детьми так и поступают – хвалят, когда они ведут себя хорошо, и ругают, когда чинят неудобства. В качестве поощрения им покупают игрушки, а наказывая за капризы – отправляют в угол. Неожиданно для самого себя Хенджин оказался в ситуации, в которой у него не было права даже на малейшее волеизъявление, если оно шло вразрез с мнением Чанбина. Чанбин не хотел знать его настоящего – ему нравился покладистый Джинни, милая детка без всяких проблем, готовая обслуживать сексуально и эмоционально. Какие вообще сложности могут быть у такого создания? Любимую помаду сняли с производства? Так Чанбин даст ему денег на новую, ничуть не хуже и даже дороже. А остальная мишура, типа устремлений и интересов, не так уж важна. Устрицы были и впрямь неплохи. Хенджин почти принимает свидание как должное, представив себя персонажем дорамы про балованных чеболей. Об истинном положении дел он успеет вспомнить, когда его рацион не будет столь изыскан, но сейчас, в подобном месте, куда ему вряд ли посчастливится вернуться, он в роли. Будто завсегдатай таких ресторанов, он благосклонно кивает в небрежной признательности, когда официант, предложив, подливает в его бокал белое вино с труднопроизносимым французским названием – Чанбин сказал, что к этому виду устриц оно подходит лучше всего. Его игра продолжается и после, уже в отеле. Чанбин вновь не прикасается к нему там, и Хенджин это проглатывает. Происходящее кажется ему обыденным. Все тот же секс, только еще более механический, что первый, что второй заход. Вместо средоточия на чувственных ощущениях, в надежде улучить момент наслаждения для себя, он вспоминает их с Минхо поцелуй и невольно жалеет, что они не продолжили. Влечение вспыхнуло между ними яркой звездой, охватило тела и начало разгораться пламенем, чьи жаркие языки ласкали низ живота. Ему не хочется думать о формальностях, которые позволили им лишь момент такой близости, потому что он объят фантазиями и желанием, несмотря на то что в это же время его имеет другой мужчина. Впрочем, это даже не измена, безразлично думает Хенджин, когда в него толкаются чаще и болезненнее, – он все равно не кончил. Чанбин остается им доволен. Получив удовольствие, он позволяет Хенджину улечься к себе на грудь и приобнимает его за плечи. Хенджин без особого интереса смотрит за тем, как тот переключает каналы по тв один за другим, негромко комментируя скудность примечательных передач. – О, мой любимый фильм, – он несколько оживился, найдя на одном из кабельных каналов какое-то черно-белое кино. – «Касабланка», слышал? Эх, жаль, что уже больше середины пропустили. Посмотри со мной, – предлагает он Хенджину, высвобождая от объятий, дабы не затекла рука. Хенджин, конечно же, соглашается, хотя понятия не имеет, о чем картина. Уловить суть повествования, не смотря с самого начала, довольно сложно, поэтому Хенджин пытается проникнуться атмосферой. Старый Голливуд кажется ему очень театральным, отчасти из-за костюмов, отчасти из-за актерской игры. Джентльмены умны, циничны и хладнокровны, лощеные дамы чувственны и пусты. Сухое шампанское, которое не бьет в голову приятной алкогольной россыпью, а оставляет одно только кисловато-терпкое послевкусие. Чанбин бы хорошо вписался в этот мир деловых статных мужчин, курящих сигары, пьющих виски. Хенджин, на чьей шее красовалась бы нить жемчуга, играл бы в карты, просаживая мужнино состояние, и прикладывался бы к бокалу игристого, как и положено богеме; так же, как и главная героиня, он смотрел бы на Чанбина большими влажными глазами, полными искусственной любви, а потом припадал бы к нему в поцелуе, достаточно целомудренном, чтобы не вызвать шквал негодования зрителей по ту сторону экрана далекой середины прошлого столетия. И все же ему становится немного скучно. Оставив попытки вникнуть в сюжет и развитие истории, он берет в руки телефон, привычно проверяя мессенджер и улыбается, читая незатейливое, но всяко куда более интересное сообщение от Минхо. Со дня их поцелуя ни один не испытывал чувства неловкости, которое могло бы возникнуть при подобных обстоятельствах; они все так же активно переписывались, будто произошедшее на вписке не отдалило, а сблизило их еще больше. Бесстыдство или беспечность – что бы то ни было, но Хенджин не считал это чем-то зазорным. Равно как и Минхо. Чанбин замечает его оживленное общение по сети вместо просмотра кино. Он хмурится и выключает звук, привлекая тем самым внимание Хенджина: – Что такое? – спрашивает тот, параллельно находясь в процессе набора текста. – Это я у тебя хотел спросить. С кем ты так активно переписываешься? Хенджин, искренне не понимая наезда, несколько растерялся: – С другом… Нельзя? – Нельзя. Не можешь хоть ненадолго оторваться и посмотреть со мной фильм? Прояви хоть немного уважения к моему вкусу. Что еще за друг, который тебе написывает? В любой другой момент Хенджин, пытаясь уцепиться за что-то важное для себя, пропустил бы первую часть мимо ушей и посчитал бы трогательным то, что Чанбин его ревнует (а это очевидно, ведь он наверняка не просто так взъелся!). Однако сейчас его тронуло совершенно другое. – А почему ты не уважаешь мои вкусы? – спросил он спокойным тоном, несмотря на то, что претензия его задела. – Мне просто не очень интересно смотреть такое. Ты же не поддерживаешь меня в том, что мне нравится, не ходишь со мной на выставки. – Я и не обязан. Я даю тебе деньги, поэтому это ты должен вести себя так, как я скажу и делать то, что захочу я. Не ты. Услышав это, Хенджин даже обомлел. – А мы… мы вообще обговаривали это? – спрашивает он, осторожно садясь на кровати и прижимая одеяло к обнаженной груди. – Это было понятно и так, если ты не глуп. Вероятно, я ошибался. «То есть, я не просто шлюха. Я еще и глупая шлюха», резюмирует про себя Хенджин. Он не просто разбит: казалось, только тронь – и он рассыплется на тысячу стеклянных осколков. Он пытается унять дрожь, волной прошедшуюся по его телу с головы до пят, и не расплакаться, что выходит из рук вон плохо, потому что он чувствует, как слезы застилают ему глаза. Смаргивая крупные капли, он вновь и вновь прокручивает в голове главную мысль: ты не нужен, нужно только твое тело. Тебя покупают, так что молчи и удовлетворяй. Не рассчитывай, что на тебя будут смотреть, как на личность, потому что ты – никто. – Ты просто моя содержанка, – жестоко подтверждает его мысли Чанбин, словно ставя тем самым точку в их былой недосказанности и указывая на его место. Разумеется, Хенджин видел их отношения в ином свете. Как и другие пары, они ходили на свидания и занимались любовью. Как и у других пар, у них были недопонимания и следовавшие за ними примирения. Разница в возрасте и воззрениях давала о себе знать, но Хенджин думал, что все поправимо и нужно идти на компромиссы, дабы сгладить шероховатости. Как оказалось, так считал он один: едва ли Чанбин собирался уступать. Сделав десять шагов, Хенджин ожидал, что его партнер сделает то же самое, но просчитался – расстояние меж ними осталось прежнее. – Раз так, то почему же ты не пользуешься мной вне постели? – спрашивает он о том, что беспокоило его помимо разрозненности увлечений. – Почему же ты не взял меня с собой на прием на прошлой неделе, когда можно было прийти со своей половинкой? Извини, что подслушал, но ты не особо скрывал. А что? Вывел бы меня в свет, как свою трофейную жену. Он знает, почему, прекрасно понимает причину, но ему занятно услышать ответ Чанбина. Благо, он его не разочаровывает: – С тобой все в порядке? Соображаешь, что несешь? – А разве папики не делают так со своими содержанками? – Ты кажешься умным, когда держишь рот закрытым, – Хенджин поймал себя на мысли, что ему по-мазохистски сумасшедше хорошо от оскорблений, которые он слышит в свой адрес. – Ты правда не понимаешь, что ты мне никто, чтобы чего-то требовать? Думаешь, мы настолько близки? Я не собирался брать тебя с собой, потому что твоя главная функция, малолетка, – это раздвигать передо мной ноги. Довел меня, блять, – не сдержавшись, ругнулся Чанбин в пылу ссоры. – Боже, папочка, скажи что-нибудь еще, пожалуйста! Мне так нравится! – Хенджин заходится смехом, когда из глаз у него брызжут горячие слезы. Он срывается с места, спешно принимаясь одеваться. – А тебе хоть нравилось со мной спать или ты превозмогал себя всякий раз, видя мой член? Так брезговал трогать меня, вау. – Потому что я не гей. – А я – да. Чанбин с деланым безразличием наблюдает за тем, как Хенджин торопливо дергает ширинку джинсов вверх; дрожавшие пальцы – не лучший помощник, они то и дело соскальзывают с упрямо не желавшей застегиваться пуговицы, цепляются за шлевки, когда младший неловко застегивает черный ремень с клепками. Несмотря на то, что он разозлен поведением любовника, он понимает, что здравомыслие есть единственное, что сможет разрулить создавшуюся ситуацию, и обязанность эта, разумеется, ложится на его плечи, взрослого и зрелого человека. – Выпей воды и успокойся, – ровным голосом говорит он. – Разве мы не договорились? Ты должен меня слушаться, и все будет в порядке. – Нет, не будет! Ничего я не должен, – Хенджин откровенно плачет, растеряв запал. Его показная насмешливость была ничем иным, как защитной реакцией, но и у него был предел. Ему было невыносимо больно: лечь в постель и проплакать все выходные представлялось отличной перспективой. Он громко шмыгает носом и задирает голову, будто слезы остановят свой поток и по мановению вольются обратно. Как ни пытайся, трудно сделать хорошую мину при плохой игре. Актером Хенджин был неважнецким. – Какой же ты ребенок, – Чанбин тяжело вздыхает. – Думал, у студентов хоть немного в голове прибавляется, а ты даже не можешь в конструктивный диалог. – А я и не студент, – Хенджин выпалил это, уже нисколько не боясь разоблачения. Ему нечего было терять, особенно сейчас, когда Чанбин лишний раз проехался по его интеллектуальным способностям. Рвать, так с концами и без сожалений. – То есть? – Я не студент. Я учусь в школе. – Ты – что? – Чанбин напрягся, не до конца уверенный, серьезен ли Хенджин или решил поиздеваться. – То есть, ты врал мне все это время? – Получается, так. – Сколько тебе вообще лет? – Не бойся, не посадят, – зло хохотнул Хенджин, шнуруя кроссовки и заливая слезами прихожую. – Иронично, правда, что ты спрашиваешь об этом только сейчас? – Я спрашиваю, сколько? – Семнадцать. Чанбин поражен не только фактом лжи, но и цифрой. Хенджин не просто юн, он юн до неприличного, даже слишком. Ему сложно свыкнуться с этим, пускай, справедливости ради, он и не считал его сильно старше паспортного возраста. Однако осознание, что все это время он спал со школьником несколько выбивает его из колеи. Ни разу не из-за моральной составляющей, просто прежде его партнеры все же являлись совершеннолетними, и ни с одним разница не была столь масштабна. – Поверить не могу, что ты врал мне насчет возраста. – А я думал, что значу для тебя хоть что-то, но это ведь не так, правда? – бросает Хенджин, прежде чем взять свой небольшой рюкзак и хлопнуть дверью, покидая отельный номер. Ему плевать на то, что могут подумать окружающие: надев маску со смешными рисунками санрио, он пачкает ее косметикой, не будучи в силах собраться и перестать плакать. Подумать только – он обманывался в течение всего того времени, что они были в отношениях. Чанбину всегда было плевать на него, но все же он был честен. Если подумать, он никогда и ничего не обещал. Он исправно выполнял свою часть договора, не преступая дальше очерченной границы обязательств, и вполне закономерно ожидал отдачи без форс-мажоров. Сделка, в которой профессионал допустил промашку, не рассчитав, что ему достался не самый ответственный компаньон. Хенджин сам настроил себе воздушных замков, а теперь, лишившись почвы под ногами и потеряв всякую опору, стремительно рухнул вниз. Он сам придумал, что у них возможно будущее и поплатился за свою наивность. И ведь не просто так он ощущал какую-то тягостность, болезненно коловшую его с недавних пор: Чанбин почти не скрывал, сколь потребительски окрашена их связь, а ныне только подтвердил это, выкладывая правду без обиняков. Да он и сам догадывался, но намеренно закрывал на то глаза. Что ж, это будет ему жизненным уроком. Думая так, Хенджин чувствует отчаянное желание закурить. На удачу, у него не спрашивают айди, пробивая пачку Мальборо, и его сиюминутная прихоть удовлетворяется, когда он делает затяжку. Домой он добирается в куда более спокойном состоянии, словно абстрагировавшись от пережитого стресса. Он все равно будет мысленно возвращаться к произошедшему, но пока что решил дать себе небольшую передышку: слез совсем не осталось, только бессилие и апатия. Мама, успевшая за одно утро узреть уход и возвращение вечно блудного сына, сразу учуяла исходящий от него шлейф табака и, заметив его состояние, тотчас осведомилась, где тот шлялся. Хенджин не был расположен к прениям относительно своего досуга, поэтому, желая обойтись без очередной ссоры, устало вздохнул: – Мам, давай чуть попозже поговорим, ладно? Он уже успел поругаться с ней утром: вечными темами являлись его образ жизни, отношение к учебе и, разумеется, отсутствие помощи по дому. Хенджин пытался было терпеть и отмалчиваться, но в какой-то момент его словесно прорвало и они поскандалили, после чего он ушел и насилу заставил себя милейше улыбаться на свидании с Чанбином. Он не делился с ним подробностями жизни своей семьи, усвоив, что это сугубо его личное дело. Мама хмыкнула, не особенно довольная ответом, но, видимо, решив, что сейчас разговор действительно будет напоминать избиение младенцев, оставила сына в покое. Хенджин думает, что, должно быть, по нему и так все видно – то, какую жизнь он ведет. Если бы, не далее, как сегодня, его мать выглянула в окно двора, то увидела бы, как Хенджин, весь при полном параде, садится к кому-то в дорогую машину. Возможно, это лишь его домыслы, но было несколько неловко думать о том, что она могла знать, что ее сына кто-то трахает. Вкупе с тем, что после утреннего наведения марафета он вернулся весь зареванный, то, конечно, она, скорее всего, догадывалась, и потому, говоря об образе жизни подразумевала вполне конкретные вещи. Они не были близки, и Хенджин не спешил это исправлять, понимая, что вряд ли найдет поддержку, будь он хоть трижды круглым отличником и мастером чистоты в своем доме. Он уже предостаточно настучался в закрытые двери.

***

И тем не менее, жизнь продолжается. Хенджин не один – с ним позабытое на время чувство собственного достоинства, поддержка лучшего друга и еще кое-что, чему он пока не может дать точного определения. Это «что-то» заставляет его напропалую кокетничать с Минхо, кружит голову, смакуя не самые позволительные мысли, отчетливо дает понять, что они уже совсем не просто друзья, а нечто большее. В почти постоянной переписке, ставшей за последнее время частью их повседневной жизни, они все чаще обмениваются более интимным, подчас балансируя между откровенностью и бесстыдством, но никого из них это не смущает – лишь сильнее подстегивает взаимный интерес. Помимо прочего, с Минхо очень комфортно. Хенджин впервые за долгое время не притворяется, пытаясь казаться кем-то, кем не являлся, и это ощущалось глотком свежего воздуха. Они очень подходили друг другу, и вместе с тем Хенджин невольно опасался нарушать тончайше сплетенные сети флирта и заходить дальше, ожегшись о свое прежнее любовное увлечение. Он не уверен, можно ли назвать их совместный поход в щиктан после уроков свиданием: Минхо предложил ему поужинать вместе, когда Феликса не было рядом (улучил момент или дело случая?), и Хенджин согласился. Посетителей было много, но даже так они сели за приглянувшийся столик. Радушная болтливая ачжумма, принесшая их заказ, не удержалась от комплиментов: – Айгу, какие красивые! Вы, часом, не айдолы? – Взрословаты мы для айдолов, – посмеивается Минхо. – Отстали года так на три-четыре. – Никогда не поздно, никогда не поздно. Зато, поди, уже девушки есть? У таких-то красавцев. – Предпочитаем компанию друг друга, – невинно сообщил Минхо. – Да, сладкий? Хенджин согласно кивнул, вторя ему: – Да, пирожочек. Ачжумма, растерянно захлопав глазами, вероятно, посчитала, что это у молодежи такое своеобразное чувство юмора, издала сдавленный смешок и поспешила к другим гостям. – Эпатируешь старшее поколение? – хихикнул Хенджин. – У нее чуть глаза не вылезли. – А ты бы хотел, чтобы я соврал, что у нас есть девушки? Вот уж спасибо. Поднеся ко рту пару пальцев, Хенджин состроил такое выражение лица, будто его вот-вот вырвет, давая понять, что придерживается той же позиции. – Вообще забавно, – продолжил Минхо, принимаясь за трапезу. – Насколько гетеронормативны бывают люди. Типа они даже не допускают мысль о том, что кто-то может быть нетрадиционной ориентации. – Знаешь, сколько мне пришло любовных писем на Валентинов день? Слишком много как для человека, которого не интересует женский пол. – Феерия. Ни в коем случае не хочу звучать как сексист, но иногда девочки такие… – Минхо насмешливо улыбнулся, подбирая наиболее политкорректный вариант, – наивные. Смотреть на тебя и думать, что ты предпочитаешь что-то иное, кроме членов. Хенджин в голос засмеялся: – Пусть выходят из своих фантазий. Ему нравится то, как Минхо бескомпромиссен в своей открытости. Спросили – ответил. Без всяких экивоков, уклонений и лжи. Ему и самому всегда казалось дурным тоном изображать натурала, пускай он был чуть менее прямолинеен. – Ты… всегда был таким? – интересуется он и, заметив, что Минхо вопросительно изогнул бровь, пояснил: – Никогда ни от кого не скрывал, кто ты есть? – Родители узнали первыми. Потом… – Минхо сделал небольшую паузу и нахмурился, будто вспоминая что-то в деталях. – Да такое не скроешь. Знал бы ты меня в средней школе. Приходилось драться за свое место в обществе. Нелегко, конечно, но дети жестокие существа. Поэтому я люблю котов, – он усмехнулся. – Увечий от них – только царапки. Ну, и поэтому я начал ходить на бокс. Пока Минхо рассказывал о своем прошлом, у Хенджина все будто сжималось внутри в переживании о том, каково ему пришлось. Пройдя через подобное, он ничуть не сломался, став, наоборот, только смелее и сильнее, готовым, в случае чего, дать отпор житейским трудностям и не скрываться. Все было при нем – отсутствие комплексов насчет ориентации, умение постоять за себя, ум, телосложение, внешняя привлекательность, да еще и кулинарный талант: наблюдая за тем, как ловко он обжаривает мясо на гриле, у Хенджина чуть не потекли слюнки от разгоравшегося аппетита. Просто не парень, а мечта. – Что ж, думаю, будет справедливо, если и ты расскажешь о каком-нибудь скелете в своем шкафу, – сказал Минхо, подцепляя палочками небольшое количество кимчи. – Пока я поем. – Ну, допустим, у меня все не так животрепещуще, – Хенджин, прикидывая, что бы мог поведать, решил остановиться на чем-то наиболее очевидном. – Да и не то, чтобы это скелет. Я живу с мамой, которой на меня плевать. Сколько себя помню, она всегда такой была. Наверное, потому что мой отец бросил ее, когда мне было два или три, не знаю… А, ну и, кстати, – добавил он беззаботно, – Я – всего лишь порванный презик. Родился по залету. Родители поженились спустя год, потом отец свалил, они развелись и теперь мы не общаемся. Зэ энд, – окончив свою не слишком жизнерадостную историю, он небрежно пожал плечами, мол, дерьмо случается. – Хуево, – подвел итог Минхо, чем вызвал смех Хенджина: – Честно говоря, самая емкая и точная характеристика всего этого. – И типа он свалил и не платит алименты? – Не, ну он платит за мою учебу. Мама в свое время жестко взяла его за яйца, поэтому я учусь в хорошей школе со всякими зажиточными крутышками вроде тебя или Ликси. Иначе был бы каким-нибудь ильджином из самой обычной общеобразовательной школы, ну, знаешь, для бедных. – Да ты сноб, Джинни. Можно подумать, учиться в обычной школе западло. – Уж кто бы говорил. Что-то не вижу Вас рвущимся быть поближе к народу. – Оставлю этот экспириенс всем желающим, – фыркнул Минхо. – Ну, в любом случае, немножко снобизма не делает человека хуже. А с твоей внешностью это, можно сказать, сам Бог велел. Разумеется, Хенджину было приятно это слышать. Не считая комплекса насчет финансового благосостояния, он был лишен терзаний относительно внешней привлекательности: он просто знал, что красив, не особенно, впрочем, задирая нос – ну, может, разве что самую малость. Однако была весьма существенная разница меж тем, когда комплименты исходили из искреннего душевного порыва оценить прекрасное и когда их делали с сексуальным, откровенным подтекстом. Кто и как, говоря в общем. В ответ на комплимент, Хенджин, как и положено, скромно потупил взгляд, опустив ресницы: – Что ж, может, это мой билет в жизнь. Маман считает, что учусь я через пень-колоду, что отчасти справедливо, конечно, так что придется найти другой вариант, если не поступлю в универ. Конечно, всегда есть колледж, но… Что скажешь насчет модельного? – приосанившись, он бросил томный взгляд и устроил руки на талии в изящном жесте на манер безликих манекенщиц, после чего игриво улыбнулся. – Звучит как перевалочный пункт в поисках папика. Лучше уж я возьму тебя в личные секретари, когда начну работать. Как раз родители планировали открыть новый филиал их фирмы в Сеуле. Умеешь варить кофе? – Да, босс. А еще я умею включать принтер. – Ну, видишь. Для модели ты слишком умненький. Нечего растрачивать потенциал. И вообще, не списывай себя со счетов раньше времени. Говорил ли Минхо, в действительности считая так или поддерживая в знак симпатии, но Хенджину оказалось достаточно и этого. По своему обыкновению, он заправил за ухо прядь волос, приятно смущенный. Что бы сказал Чанбин? Ах, ему Хенджин бы даже не смог поверить свои переживания насчет будущего. Он вообще не видел его рядом с собой в этом месте, слишком людном, слишком простецком. Кто и был по-настоящему снобом, так это Чанбин, предпочитающий исключительно дорогие и модные рестораны. Их отношения изжили себя, когда Хенджин понял, что они больше ранят, чем радуют. Первая не любовь, но влюбленность, глупая, детская. Он тщетно цеплялся за собственные иллюзии, уверяя самого себя в том, что все в порядке, но вот он здесь, с Минхо, и сейчас ему в самом деле хорошо, спокойно, свободно. Эйфория ли это от нового увлечения, но он чувствует подъем от душевного единения, какого не испытывал ранее. У него не было опыта в подобного рода отношениях, и, возможно, Чанбин был прав, назвав его ребенком, потому что будь Хенджин взрослее и мудрее, он принял бы текущее положение дел и не устроил бы безобразную истерику, поддавшись эмоциям. Однако именно эта размолвка открыла ему глаза на неприглядную правду, от которой, как ни пытайся, уйти не получится. Настойчиво завибрировал телефон – который раз за вечер. Бросив взгляд на экран и увидев, что звонящий все тот же, что и раньше, Хенджин вздохнул и перевернул мобильник, не желая выходить на связь. Минхо успел заметить имя контакта и не удержался от едкого комментария: – Что ж ты так нелюбезен с «папочкой»? Он названивает, а ты его игноришь. Не боишься схлопотать? Хенджин все еще не удалил его номер. Иной раз о присутствии чьих-либо данных в списке контактов невольно забываешь – есть они и есть, от него не убудет. После ссоры он долго думал, стереть ли ему любое упоминание или же на время оставить, как и полагается бывшим, чьи раны еще не затянулись окончательно. Очевидно, он остановился на втором варианте. – Мы все. Расстались, – ответил Хенджин и потянулся за бутылкой воды; неприятное волнение осушило его горло. «Почему же тогда ты не удалил его номер?», подумал Минхо, но не озвучил этот наглый и одновременно отчаянный в своей ревности вопрос. – Расскажешь подробнее? – как можно более нейтрально поинтересовался он. – В последний раз, когда мы виделись, он популярно объяснил мне, почему у нас ничего не получится. По сути, все это время он просто… – Хенджин невольно запнулся и закусил нижнюю губу, подбирая слова. – Пренебрегал мной. Но ладно. Сейчас я уже в порядке. Он легко улыбнулся, показывая, что с его гордостью все прекрасно, и ее нисколечко не втоптали в грязь. Ему не хотелось, чтобы Минхо отнесся к нему с жалостью – она всегда унизительна от кого бы то ни было. Отныне он свободен, как ветер в поле, и потому надеялся, что Минхо это поймет и вместе с тем не посчитает легкой добычей. Ничто иное, как игра, в чьих хитросплетениях немудрено запутаться, если не знаешь правил. Минхо предпочитал не играть, а действовать напрямую, но решил попробовать, коль это нравится Хенджину. – Вот как, – многозначительно сказал он. – Стало быть, Хенджинни опять в вольном плавании. Интересно. А какие у тебя теперь критерии отбора? Еще старше, чем твой бывший, или у молодого поколения появился шанс прельстить красавицу? – Смотря какие будут методы прельщения, – Хенджин не без удовольствия кокетничает, перекинув одну ногу на другую; он почти не разрывает их с Минхо зрительный контакт, смотря долго, двусмысленно, выжидая, каким будет чужой следующий шаг. – Тогда могу предложить свою скромную персону в качестве сопровождения на выставку абстрактного искусства в эту субботу. Так сказать, пища духовная после пищи материальной. Хенджин одобряюще кивает, все так же нарочито манерничая: – А Вы хорошо осведомлены в вопросе культурных событий. Пожалуй, отменю все свои планы валяться в теплой кроватке на выходных и соглашусь. – Окажи́те любезность. Прежде Хенджин даже не думал, что его сердце так легко растопить. И в сравнении с Чанбином, и без, Минхо относился к нему с куда большей внимательностью, позволяя отношениям развиваться постепенно, но не пуская на самотек; он проявляет инициативу, предлагая, тем не менее, варианты, и в Хенджине это отзывалось особым теплом – с ним считаются, в нем видят человека, а не куклу. Понимая это, он испытывает легкую взволнованность, особенно в конце вечера, когда Минхо довозит его до дома. Что последует за обменом фразами на прощанье, теперь, когда он свободен и старший это знает? Они нравятся друг другу, так что, может, они по-особенному тесно обнимутся или же соприкоснутся губами в легком поцелуе, или… Он чуть дрожит, когда Минхо проводит рукой по его талии; скользнув с выступающих лопаток ниже, он вовсю наслаждается изгибами чужого тела и, в какой-то момент ощутимо сжав бок, мягко и в то же время властно притягивает Хенджина к себе. «Сейчас», думает последний, и его сердце пускается в пляс, когда Минхо опаляет его ухо горячим шепотом: – У тебя такая классная жопа, – вдруг говорит он и отвешивает смачный шлепок по вышеуказанной пятой точке. Хенджин стремительно краснеет и непроизвольно отстраняется, аж подпрыгнув от такой неожиданности: – Ли Минхо, ты просто… ну ты и дурак! – выпалив это, он, ничуть, впрочем, не оскорбившись, заливается смехом и в шутку бьет старшего по руке, не оставаясь в долгу. Минхо тоже улыбается, забавляясь тем, как Хенджин ему «ответил»: ну чисто котенок выпустил коготки. – Бьешь, как девчонка. Всю силу вложил? – А мне нужно было сделать это больнее? Учту на будущее, маленький мазохист. – Ты такой милый, когда начинаешь выебываться. Знаешь, как таким нижним созданиям, как ты, закрывают ротик? – И как же? Ответ Минхо явственно читался в его взгляде на Хенджина, но он его не озвучил. Вместо этого он усмехнулся и сел на байк, небрежно взявшись за руль. – Оставляю все твоему богатому воображению, принцесса. Он не продолжил намеренно, оставив Хенджина в приятном томлении, которое испытывал тоже. Игра, значит игра. Кажется, он и сам входил во вкус.

***

Поначалу Чанбин не желает даже думать о вздорном мальчишке, испортившем ему настроение на всю неделю вперед. Ишь чего вздумал, характер показывать! С ним такое не пройдет, ни давление, ни эмоциональный шантаж – для подобного Чанбину слишком много лет. Он знал почти наверняка, что Хенджин вскоре даст о себе знать – напишет или позвонит, прося, как и в прошлый раз, простить его. Конечно, Чанбин не будет столь же терпелив, как тогда, и будет игнорировать нытье любовника ровно столько, сколько посчитает нужным. Раз тот ведет себя, как чертов ребенок, кем, в общем-то, и является, то и отношение к нему будет соответствующим. Ожидания рушатся, потому что от Хенджина нет весточки на протяжении нескольких дней. Чанбин видит его онлайн в катоке, но, кажется, тот и не думает идти на мировую. Костеря его последними словами, мужчина испытывает сложные чувства; ему ничего не стоило расставаться с партнерами, если встречи с ними переставали приносить удовольствие. Прекращая общение, он обходился без скандалов, и потому сейчас, когда все шло не по привычному сценарию, ситуация выводила его из себя. «Он ведь не думает меня игнорировать?», размышляет Чанбин, заметив, что Хенджин сменил аватар в мессенджере: там, где прежде юноша был за работой у мольберта, в белой майке, пестрившей неаккуратными, случайными мазками, теперь была селфи, где он, без прежней хитрой улыбки, расслабленно приоткрыл рот, и краски теперь были на его лице в виде яркой помады и теней. «Показывает, какой независимый», с усмешкой думает мужчина. Он мог бы стереть его номер и не вспоминать, найти нового мальчика (предварительно ознакомившись с его документами на предмет года рождения), благо, желающие на его месте найдутся – был бы кэш. Загвоздкой было, разве что, то, что Хенджин ему нравился, и искать кого-то другого ему пока не хотелось. В нем органично сплелись красота, нежность и чувственность, и спорный вопрос возраста мерк перед этими весомыми характеристиками. Его еще можно приручить, и, отчасти, это даже придавало ему особое очарование. Чанбин не беспокоился о подобной крамольной мысли, возникшей у него: в конце концов, мужчинам свойственно выбирать юных партнеров, это закон природы, которую, как известно, не переделаешь. Понимая, что шага со стороны Хенджина не последует, Чанбин предпринимает собственные и звонит ему. Но ни на первый, ни на второй, и, уж тем более, на пятый раз абонент не соизволил снять трубку. В отличие от их последнего свидания, ныне терпения у Чанбина было хоть отбавляй, и он отнесся к сему по-философски стоически, справедливо считая, что нет ценности той крепости, которую взяли без боя. Он знает, что такого, как Хенджин, впечатлят напористость и красивые жесты, и потому, когда ответа не следует и на вторые сутки, решает поговорить с ним напрямую. Купив пышный букет роз, он ждет Хенджина у его дома. В машине звучит легкая музыка, фоновая, и потому ненавязчивая; надеясь, что приехал не зазря, Чанбин не сводит глаз с входной двери, и чем дольше он слышит ровные гудки, набирая один и тот же номер, тем сильнее его сомнения, стоила ли игра свеч. Хенджин вообще мог обретаться где угодно, раз уж он такой самостоятельный и свободолюбивый, и ждать его, в таком случае, было бессмысленно. Терять субботний вечер, отсиживаясь в машине, выглядело бесполезным расточительством свободного времени, и Чанбин уже было собрался позвонить еще один, последний (на сегодня) раз, как вдруг его внимание привлек шум мотоциклетного мотора, заглушивший и без того тихий женский вокал, лившийся из автомагнитолы. И, вероятно, то была сама удача, потому что вместе с неизвестным ему водителем был Хенджин. Они были немногим поодаль его машины, но даже так Чанбин увидел, как он, оживленно обсуждая что-то со своим спутником и смеясь, позволяет тому излишние прикосновения. Все это зародило в нем неприятные ассоциации, особенно когда незнакомец весьма по-хозяйски устроил одну на руку на бедре Хенджина, даже и не думая убирать ее. Чанбин начинает злиться. Вот, стало быть, и есть та самая причина, по которой все это время Хенджин его игнорировал: прямо сейчас другой парень оглаживал чужую талию так, словно ее обладатель всецело принадлежал исключительно ему. Наблюдая, впрочем, за тем, как его пассия не отвечала явным отказом на бесстыдные приставания, Чанбин наградил и ее нелестной характеристикой. Закипая все больше, он не торопится покидать место своего наблюдения, обдумывая дальнейшие действия. О том, чтобы прямо сейчас с силой вжать педаль газа и речи не шло – он хочет устроить маленькому изменщику очную ставку, и лучше сделать это без внимания третьей стороны. Про осторожность относительно своей частной жизни он тоже помнил, поэтому, невзирая на весь свой едва контролируемый гнев, не хотел постыдных разоблачений даже со стороны случайных прохожих. Парочка воркует еще немного, после чего Хенджин тянется к своему, очевидно, кавалеру, обнимая за шею, размыкает объятия и легонько машет рукой, прощаясь. Чанбин, понимая, что наступил подходящий момент, резко хватает букет и выходит из машины, хлопнув дверью. Он явно застает Хенджина врасплох, не дав ему юркнуть в подъезд. – Что-то ты поздно, – Чанбин, без преамбул, подходит сразу к делу. – Как погулял? Хенджин ошарашенно смотрит то на букет, с которым старший особо не церемонится, грубо пережимая стебли, то на самого Чанбина, пышущего злостью. Он не ожидал, что тот будет поджидать его у собственного дома, хотя, учитывая количество звонков, на которые он не отвечал, это было даже закономерно. Хенджин не был уверен в том, что им есть, о чем говорить, в особенности после сцены в мотеле, когда, казалось бы, все маски были сброшены. – Зачем ты пришел? – только и может, что произнести он. – Подарить тебе это, конечно же, – Чанбин буквально впихивает в руки Хенджину букет; шипы болезненно ощущаются даже через крафтовую бумагу, и тот невольно ахает. – Красивые? Нравятся? Ну, значит, не зря прождал тебя здесь битый час, пока ты развлекался со своим дружком. Быстро себе нового нашел, да? Особо не скучал, как я вижу. Смотри на меня, когда я с тобой говорю! Он с силой сжимает запястье Хенджина, встряхнув его, словно тряпичную игрушку. – Эй, свали от него! – Минхо, как нельзя кстати решивший задержаться, подоспел на место ссоры почти аккурат к ее началу. Насилу расцепив хватку, он двумя руками толкнул Чанбина в грудь, отстраняя его от Хенджина и закрывая младшего спиной. – Не трогай его. Чанбин, не ожидав вмешательства со стороны, на пару мгновений опешил, но после оценил расстановку сил и вновь сделал несколько решительных шагов навстречу оппоненту, оказываясь перед ним лицом к лицу. – Я с ним разговариваю, а не с тобой, – недовольно цедит он сквозь зубы, вновь переводя взгляд на Хенджина, выглядывавшего из-за плеча новоиспеченного защитника. – А ты только с малолетками такой смелый? Так давай, я по возрасту тоже подхожу, – отвечает Минхо, ничуть не тушуясь. Поставить на место зарвавшегося бывшего было уже делом принципа, учитывая, что тот явно не пытался уладить конфликт. – Наши отношения не твое дело. Если думаешь, что пару раз покатав его на своем байке, ты имеешь на него какие-то права, то ты заблуждаешься. Или что, – Чанбин вдруг обращается к Хенджину, – Ты уже успел ему дать, а, Джинни? Отвечай! С каждым брошенным словом он закипал все больше, забывая в горячном запале о своей изначальной цели, которой не добиться пустыми оскорблениями. Его не останавливает даже шок от подобных высказываний на лице Хенджина; в очередной раз услышав, какого Чанбин о нем мнения, он, задетый до слез, только и может, что сдавленно произнести: «Козел». Он, не безоговорочно влюбленный, как прежде, не влюбленный вообще, чувствует, как ему становится больно от такой грубости, ранившей не хуже шипов на подаренных ему розах. Минхо окатывает старшего ледяным презрением: переходить на личности в словесных перепалках казалось ему омерзительным, гадким, бесчестным, тем более, когда один совсем взрослый, умудренный жизненным опытом человек, а другой и порога совершеннолетия не перешел. Абсолютно неравные силы. – Ну ты и мудак, конечно. У вас больше нет отношений. Не думаю, что Джинни есть до тебя дело, особенно после таких слов, так что съеби, пока есть такая возможность. Ну, или, – он показательно размял кулаки, – Пока я тебе не помогу. Для Чанбина это стало последней каплей. Физической расправой ему не угрожали со времен пылкого юношества, когда ведомые гормонами мальчишки вовсю сражались за внимание понравившихся девчонок или же отстаивали личные границы, отсеиваясь на лидеров и лузеров. Он не стал бы драться, не будь он так взвинчен, однако его порядком задетое самолюбие решило по-своему. Не намереваясь терять лицо перед какой-то самонадеянной выскочкой, чье бахвальство наверняка вызвано родительскими деньгами, он вкладывает в не самый ловкий удар всю силу, воспользовавшись тем, что Минхо не ожидал нападения. – Ну, значит, будем по-плохому, – тот, довольно быстро сориентировавшись, выдохнул и нанес собственный удар, сильный и точный, отработанный годами тренировок и школьными потасовками за свою честь. Он приходится мужчине прямо в скулу, отчего тот, ругнувшись, бьет в ответ наотмашь, по лицу, не чураясь уловок нечестного спарринга. – Перестаньте, вы, двое! – вскрикнул Хенджин, судорожно пытаясь понять, что ему делать в такой ситуации. – Хен, пожалуйста! Боже, у тебя кровь! Ударив Минхо в нос, Чанбин немало расслабился и это стало его ошибкой: Минхо, по большей части драки державший блок, стараясь воздерживаться от излишнего рукоприкладства, улучил подходящий момент для расплаты той же монетой и ударил гораздо, гораздо сильнее прежнего, мазнув кулаком по носу в ответ. Чанбин глухо стонет от боли и, не удержавшись на ногах, приземляется на пыльный асфальт. Оглушенный ударом, он еле улавливает, как Хенджин, не умолкая, встревоженно крутится вокруг своего нового объекта симпатии, вцепившись в его рубашку, видимо, дабы тот не продолжил начатое. – Надеюсь, мое объяснение было достаточно доходчивым? – Минхо, не собираясь пинать лежачего, шмыгнул носом и наспех утер кровь тыльной стороной ладони, после чего позволил Хенджину увести себя в сторону подъезда. А Хенджин – Чанбин не сводил с него глаз – даже не обернулся. Прикрывая рукой такой же кровоточащий нос, он тяжело встает и отряхивает запачкавшийся дорогой костюм от пыли. Голова все еще гудела от удара, но его гордость, нужно признать, пострадала куда больше. Сцепиться с каким-то сопляком и получить от него было крайне унизительно, да еще и перед Хенджином: теперь, в его глазах, он выглядел слабаком. Не сводивший прежде влюбленного взгляда, он не удостоил его даже толикой внимания, всецело и, отчасти, справедливо отдавая его тому, кто победил. Чанбин зло ударил по рулю, подумав, что идея о примирении вышла ему боком, реализовавшись куда хуже задуманного. Он только зря рискнул своим положением, позорно поддавшись на эмоции. Но кто же знал, что мальчишка обзаведется личным телохранителем? Нет, если и разговаривать, то без свидетелей, с глазу на глаз. Хотел ли сам Хенджин воссоединиться волновало мужчину меньше всего: в конце концов, он еще сущее дитя, только и делал, что, как трусливый зайчишка, прятался за чужой спиной, словно и не считая себя хоть сколько-нибудь виноватым. Именно он ворвался в размеренную, спокойную жизнь Чанбина, перевернул все с ног на голову, а теперь полагает, что можно скрыться, не идя на контакт, и тогда творческий беспорядок, оставленный им в душе старшего рассеется как ни в чем не бывало. Чанбин, позволивший это, виновен ничуть не меньше: как последний дурак, он дал на то Хенджину карт-бланш, до последнего оправдывая все его красотой. Он оправдывал тем и его, и себя, пожалуй, впервые в жизни пленившись столь сильно. Он спешно уезжает, оставляя двор совсем пустым, и лишь брошенные Хенджином розы алели на асфальте стыдливыми пятнами, заставляя прохожих гадать о прервавшейся здесь любовной истории.

***

– Подожди, я сейчас принесу что-нибудь из морозилки! Руки Хенджина все еще трясутся после пережитого стресса; суетясь, он даже роняет небольшой сооруженный им комок из кухонного полотенца со льдом по пути в комнату. Минхо, сидя на его кровати, зажимает нос, чтобы приостановить кровотечение и чуть морщится, когда прикладывает импровизированный сверток к ране. – Прям как в былые времена, – комментирует он, пока Хенджин, принесший аптечку, перебирает ее, выискивая необходимое для оказания первой помощи. – Да не переживай ты так за меня, не хрустальный. Твоему я тоже вмазал будь здоров. – И вовсе не «моему». Зачем вы вообще сцепились, – вздыхает Хенджин. Минхо действительно держался вполне невозмутимо, так что оголтелое волнение немного отпустило его. – Будет щипать, – предупреждает он, принимаясь аккуратно обрабатывать раны. Минхо смиренно терпел все манипуляции, что с ним проделывали. Хенджин в это время едва ли может унять охватывавшее его чувство благодарности вперемешку с бесконечным восхищением. Не медля ни мгновения, Минхо вступился за него, без раздумий закрыл собой, защищая, и, не желая терпеть чужих притязаний на его, нанес удар. Никто еще не дрался за него, и, вероятно, потому нечто агрессивно-животное, присутствовавшее в этом поступке, так сильно его впечатлило. Хенджин покорен и хочет отплатить своему победителю. Он мягко берет его лицо в свои руки и поглаживает щеки большими пальцами. То, что он хочет сделать понятно и без лишних слов. – Хей… – негромко произносит Минхо, разумеется, понимая, что за этим последует. – Не делай это из благодарности. – Нет… нет… – говорит Хенджин и приникает к его губам, целуя совсем так же, как тогда, на вписке, но гораздо более глубоко и сладко, не из дежурной признательности, но вкладывая все те чувства, что владели им. Не скромная награда храброму рыцарю, отстоявшего честь принцессы, но шквал эмоций, страсти, желания, заключенные в любовном жесте. Минхо чувствует это и притягивает Хенджина к себе, позволяя тому занять его крепкие бедра. Охотно отвечая на поцелуй, руками он вовсю оглаживает гибкую спину и претворяет в жизнь давно желаемое действо, скользнув под просторную футболку и проводя по телу. Совсем позабыв о боевом ранении, в какой-то момент, когда Хенджин невольно задевает его нос, он болезненно шипит, чем заставляет младшего отпрянуть в крайнем смущении. – Прости, пожалуйста, я не нарочно! – тут же извиняется он, немало обеспокоенный, и участливо спрашивает: – Сильно больно? Извини! – Да все в порядке, хватит извиняться, – Минхо, казалось, испытывал сожаление не из-за случайных ощущений, а потому, что пришлось прерваться. – Ты можешь, кхм… Вернуться, – куда именно, он подсказал, легонько шлепая себя по ногам. Хенджину не стоит пояснять все дважды, по крайней мере, в подобных случаях. Улыбнувшись, он вновь прильнул к Минхо, продолжая то, чему они с таким упоением предавались ранее. Неумолимое время будто приостановилось и двигалось иначе. Жизнь казалась полнее и ярче. Не хотелось терять ни минуты. Он, наконец, понял, что искал.