sugarbaby

Феликс не мог не заметить перемен в поведении лучшего друга; он всегда чувствовал смену его настроения, потому что знал Хенджина достаточно долго, да и, кроме того, на его лице все читалось без особого труда. Даже когда тот пытался скрыть эмоции, держась непринужденно-равнодушно, не проходило и часа, как он в подробностях принимался делиться чем-то сокровенным или возмутившим, задевшим его до глубины души. Феликс находил эту эмоциональность очень милой, с готовностью выслушивая все беспокойства и чаяния, и, будучи достаточно наблюдательным, понимал их первоисточники, было ли то равнодушие со стороны матери или же пугавшее своей неизвестностью и неопределенностью будущее. Понимал он причину и сейчас, видя, как Хенджин светился от счастья. Да и гадать долго не пришлось: на одном из перерывов, когда они, истощенные интеллектуальным трудом, заняли свой привычный столик в столовой, причина предстала перед Феликсом воочию. – Привет, хен, – мурчит Хенджин, подставляя Минхо щеку для легкого поцелуя. – Привет, детка, – говорит тот, занимая место с ним рядом. – Привет, Ликси. Все было так, как Феликс себе и представлял. Узнав, что Хенджин расстался со своим возрастным ухажером, мысленно он сделал ставку на то, как скоро Минхо предложит свою кандидатуру на освободившуюся позицию. Тот воплотил это даже быстрее ожидаемого, так что поспорь Феликс с кем-то реальным, то продул бы двадцатку-другую. Тем не менее, невзирая на прочие немаловажные факторы, его внимание сместилось на более насущное, а именно на пластырь на лице Минхо, расположенный немногим ниже переносицы. – Привет, – говорит Феликс, звуча на удивление спокойно. – А что с твоим носом? – Подрался. Спасал свою принцессу из лап ужасного чудища, – ответил Минхо, и Хенджин, донельзя довольный, мягко коснулся его щеки, поглаживая ее и выказывая тем самым свое одобрение. – Но оно того стоило, – добавив это, он с нескрываемой любовью взглянул в сторону младшего, и тот смущенно зарделся: он вообще обожал подобные активные жесты, в отличие от Феликса, не поощрявшего насилие ни в какой форме. – Эмм… Что я пропустил? – Феликс задал неловкий уточняющий вопрос, хотя, конечно же, подобные нежности едва ли спишешь на дежурный дружеский обычай. Хенджин и Минхо загадочно переглянулись, словно это не они до раскрасневшихся губ отчаянно целовались в школьной раздевалке одну перемену назад и готовы были продолжать, если бы не начало следующего занятия. – Мы начали встречаться, – доверительно сообщил Хенджин, взяв Минхо за руку. – Вот уже несколько дней как. Видя их полные патоки взгляды, обращенные друг к другу, сплетенные пальцами руки, Феликс ощущает отголосок собственной влюбленности, нераскрытой и затоптанной, как цветок, к неудаче пробившийся посреди людной улицы. Цветок так никто и не заметил, и, вероятно, то было к лучшему – ему изначально не суждено было оформиться даже в бутон. Расцветши, он только смущал бы собой окружающих и совсем скоро увял бы без какой-либо подпитки. – Что скажешь?.. – осторожно спрашивает Хенджин: прежние его отношения Феликс забраковал, не одобрив, и потому он немного переживал из-за возможной реакции, пускай Минхо и представлялся, с какой стороны ни посмотри, прекрасным вариантом. – Что скажу… – Феликс задумчиво подпер подбородок рукой, изучая влюбленных взглядом. – Скажу, что по вам и так все видно, голубки. Я все думал, когда ты расскажешь. – Ну вот! – Хенджин словно бы даже немного расстроился, что сюрприза не вышло. – А я думал еще немного подержать интригу. – До каких пор? Пока я не позову тебя под венец? – усмехнулся Минхо. Услышав это, Хенджин немедленно покраснел, как девица перед первой ночью и кокетливо склонил голову набок: – А что, у тебя на меня такие планы? – Ну, если ты научишься включать еще и стиральную машинку вдобавок к уже имеющимся у тебя навыкам, то разумеется. – Я свидетель, – чуть поднял руку Феликс, подыгрывая парочке. – Сегодня же проведу Хенджини ликбез по бытовой технике. – Ликси, ты наш спаситель, – одобряюще сказал Минхо, легко отбивая предложенную пятерню. – Научи его пользоваться кнопочками «вкл» и «выкл», чтобы он не убился током, пока меня не будет дома. – Что тут еще за курсы невест без моего согласия?! – вмешался в их идиллию заочно сосватанный Хенджин. – Никакой свадьбы, пока я не построил карьеру. Да и домохозяйка из меня будет рукожопая, так что нет, благодарю покорно. – Да и секретарь, боюсь, тоже… – негромко произнес Минхо, чем вызвал хохот Феликса и очередную порцию деланного возмущения со стороны несправедливо обвиненного Хенджина. – А сколько вы уже встречаетесь? – отсмеявшись, поинтересовался Феликс через некоторое время, уточняя, вероятно, для того, чтобы узнать, сколько уже дней Минхо официально не может принадлежать ему. – С субботы. – А что случилось в субботу? Минхо изобразил рукой небрежный жест, передавая Хенджину возможность самому в красках рассказать о произошедшем, и тот, без утайки, поведал об их приключении. Он начал с похода в галерею, выразив свое мнение как о мероприятии в целом, так и о нескольких особо интересных экспонатах в частности, со смехом описал небольшой курьез одного из посетителей, решившего передохнуть на одном из арт-объектов, и не преминул упомянуть об экскурсоводе, показавшемся ему весьма загадочным; его лицо было гладким и бледным, бесстрастным, как у фарфоровой куклы. Его одежда была слишком теплой для погоды за окном, в то время как другие сотрудники позволяли себе короткий рукав. Мерным голосом вещая о тематике зала, он, казалось, едва ли был увлечен своей работой. Хенджин счел его занятным, а Минхо, напротив, сказал, что тот ему не понравился, и на его счету наверняка найдется парочка трупов. Сойдясь на том, что молодой экскурсовод с его безразличием к окружающему вполне отвечает упадническому духу современности, они продолжили изучать прочие залы. Затем Хенджин показал несколько сделанных им фотографий, где, помимо выставки, была еще одна локация в виде кофешопа и эстетичные кадры с миленько подписанными пластиковыми стаканчиками с холодным латте, которые, к слову, он уже выкладывал – «Феликс, заведи инстаграм!». После он перешел к заключительной части, в которой и преобладал экшн. Практически никак не разбавляя и без того насыщенный рассказ своими комментариями, Минхо выступал слушателем, давая Хенджину выговориться, потому что Феликс – первый, с кем тот делился всей этой историей. Теперь, когда они в отношениях, вполне закономерно, что первым, кто узнàет о чем-либо, будет партнер, и лишь потом лучший друг. В зависимости от информации, конечно, – Минхо все еще не был особо сведущ в нюансах эмоциональных качелей и потаенных уголков сердца своей новоявленной половинки, но, возможно, однажды они преступят и эту линию личного, достаточно сблизившись. Не только, как увлеченные друг другом, но и как любовники. Феликсу было немного грустно осознавать, что отныне и его друг, и объект тайной влюбленности будут отделены от него некой невидимой гранью, которая ощущается только тогда, когда оказываешься третьим лишним. Объективно, это было в порядке вещей, ведь, помимо дружбы, в жизнь неизбежно приходила пора влюбленности, и редко кто умел соблюдать баланс меж этими двумя чашами весов. Он не был уверен, по кому заранее тоскует больше, но особо разницы не было, ведь, по сути, на расстоянии так или иначе окажется он один. И если с Минхо он бесповоротно посеял свой мизерный шанс, то на счет Хенджина у него имелись некоторые сомнения. Теперь он наверняка будет чатиться допоздна не с ним, а со своим парнем. С ним же он будет подолгу разговаривать по телефону, и совместные вылазки вдвоем куда-либо перерастут в трио, а то и сократятся вовсе, потому что свидания – это все же про романтику, флирт и интимность, и Феликс, сидящий рядом в обнимку с большим стаканом содовой, несколько рушил бы всю атмосферу. Пожалуй, с этим оставалось только смириться. Феликс предпочел остаться ружьем, которое так и не выстрелило, и за неимением надобности его отложили в долгий ящик, откуда навряд ли уже когда-либо достанут. И все же, даже при таком раскладе он был рад за Хенджина. Они с Минхо действительно хорошо смотрелись вместе, эдакая эффектная парочка старшей школы. Они буквально не могли не сойтись – нужно было лишь время, чтобы расставить все по своим местам и побыть с другими, чтобы понять, кто нужен на самом деле. Крис как-то говорил, что среди людей, встречающихся на жизненном пути, нет лишних, и каждый из них по-своему помогает созидать личность. Когда Феликс писал одно из сочинений, вдохновленный этими словами, он невольно переносил главную мысль на двух людей, больше прочих, помимо семьи, оставивших следы на его душе. И ему было приятно знать, что для Хенджина он не просто случайный прохожий, а такой же особенный человек, что бы ни произошло. Предать лучшего друга – предать самого себя, и на это Феликс ни за что бы не пошел. Сохранить человечность и дружбу для него значило куда больше иррациональных эфемерных чувств. – Мне пора, котятки, – говорит Минхо, вставая со своего места. – Болтал бы с вами еще сто часов, но надо подготовиться к проекту. М-да, представляю, как на защите все будут любоваться моим носом. – Можно считать отвлекающим маневром. Главное, чтобы все остальное было на месте, верно, Хенджин-и? – с лукавой улыбкой ввернул Феликс, обращаясь к другу, на что Хенджин, прежде не слышавший от него подобных скабрезностей, в удивлении округлил глаза: – Боже, Ликси! Какие у тебя грязные мыслишки. Минхо же на подобное только посмеялся и охотно поддержал диалог: – Могу заверить, что с ним все в полном порядке. Но Джинни может проверить сам при случае. – При каком-таком случае? Ничего не знаю. Хенджин жеманничает, словно эталон целомудрия и воздержания, хотя, по существу, он очень даже не против удостовериться: они с Минхо и без того долго изображали исключительно друзей и одновременно с тем взаимно позволяли развиваться химии, которая не витала бы меж ними, не желай они потрахаться. «Всему свое время», увещевал он себя, не забывая, впрочем, о том, что Чанбину он дал в первую же встречу: впечатлительный и ранимый, он немного боялся, что Минхо, получив желаемое, остынет к нему, перегорит пылом чувств и оставит, подыскав кого-то интереснее, кого-то своего уровня. Однако помимо беспочвенных и глупых беспокойств его одолевали гормоны и страсть, телесная жажда, удовлетворить которую можно было лишь известным способом; он хотел ощутить Минхо, заняться с ним любовью. Его мысли так или иначе сводились к этому, когда он фантазировал о совершенно непристойных вещах, лежа в постели и переписываясь со своим – теперь уже – парнем. Конечно, Минхо ничуть не уступал ему в темпераментности, особенно во время их продолжительных влажных поцелуев: в одну из таких сессий он шепотом спрашивает, придет ли Хенджин к нему с ночевкой в эти выходные. «Кстати, моих родителей не будет дома», добавляет он, трогая младшего где ему вздумается. Хенджин тихо стонет, будто позабыв о том, что они в кабинке чертового школьного туалета, и думает, что согласился бы на ночевку, даже если родители Минхо решили никуда не ехать и находились бы в комнате через стенку: хен мог бы заткнуть ему рот любым понравившимся способом, и он позволил бы это, отдаваясь ему в их первый раз. Есть в этом нечто захватывающее, волнительное, что дано испытать с кем-то особенным. Подхлестывавший азарт, сподвигающий на необдуманные, спонтанные поступки, приятно обжигал изнутри. Молодость сумасбродна и отчаянна, но тем и прекрасна, и потому Хенджин, изголодавшись по трепету юности, без раздумий бросается в омут ее чувственных порывов. В обозначенный день, стоя у порога, он почти что полон решимости, однако, когда вместо бойфренда дверь ему открывает хозяин квартиры, он невольно теряется, ощущая на себе его изучающий, но вместе с тем вполне дружелюбный взгляд. – Здравствуйте, – произносит Хенджин, робко улыбнувшись. – Я… – Знаю-знаю, – говорит мужчина, отступая на пару шагов и давая ему пройти внутрь. – Ну, проходи. Сын! К тебе! – громко возвещает он прямо над ухом гостя, отчего тот чуть вздрагивает. – Проходи, проходи. Хенджин, кажется? – Он самый, – подтверждает Минхо, быстро появившийся на оклик. Хенджин, все еще немного смущенный, отвечает на рукопожатие его отца. – Кстати, вы не опаздываете? Мам? – Опаздываем, конечно, – отвечает та из гостиной, после чего появляется и сама, довершая общий сбор. – Но как же мы бы тогда посмотрели на твоего мальчика? Привет! – она также приветствует Хенджина, но куда более своеобразно, обхватив его руку двумя своими и легко встряхнув на манер того же рукопожатия. Она кажется уверенной в себе; Хенджин сразу отмечает ее костюм, неброский, но, очевидно, дорогой, слышит парфюм, терпковатый для него, но подходящий для взрослой женщины. Супруг выглядел ей под стать: никаких лишних деталей, спокойный кэжуал в одежде и изучающий взгляд через очки в прямоугольной тонкой оправе как признак пытливости ума. – А фотки на что? Я бы скинул, – Минхо вопросительно изогнул бровь. – Между прочим, они существуют уже пару веков, а вот самолет вряд ли будет ждать вас столько же. – Все-все, уезжаем, – говорит отец, поправив очки и подхватывая небольшую сумку с вещами, стоявшую тут же при входе. – Было приятно познакомиться! – Взаимно! – спешно отвечает ему Хенджин, до того едва ли имея возможность вставить хоть реплику. – Хорошенький, – одобрительно сообщает мама на ухо Минхо, на что тот довольно заулыбался: – Никогда не был лишен вкуса. Когда же они остались вдвоем, Хенджин не без облегчения выдохнул, а после, вспомнив, в какой побывал ситуации парой мгновений ранее, поспешил выказать свое крайнее негодование: – Ну ты и обманщик! Я думал, что приду, когда твои уже уедут. Чувствую себя так глупо. Наверное, и выглядел так же. – Ерунда, ты им понравился, – примирительно сказал Минхо, улыбаясь, и притянул Хенджина к себе, чтобы поцеловать. Тот не особенно сопротивлялся, в общем-то. – Правда? – Ну конечно. Мама сказала, что ты красивый, да и папа тебя одобрил. Он, еще с утра, когда паковал вещи, спросил, какой галстук ему взять с собой. Я сказал, что не шарю в этом, в отличие от тебя, и он, знаешь, вздохнул так и, говорит, «неудивительно, такие, как он, разбираются в моде получше моего. Ну, ребята из твоей тусовки». Так что, гуру стиля, готовься в следующий раз оправдывать все гейские стереотипы. – Напомни, сколько твоему папе лет? – забавляясь, осведомился Хенджин притворно слащавым голосом, как бы намекая на прежнюю свою возрастную специализацию. – Ой, даже не думай, – со смешком фыркнул Минхо и огрел собеседника шлепком по излюбленному месту. Борясь с низменным плотским желанием скорее перевести их отношения в горизонтальное положение, Минхо, помня о том, что он, в первую очередь, просто хочет провести время со своим парнем, мысленно остужает собственный пыл и предлагает небольшую экскурсию по квартире. Хенджин, конечно, соглашается; ему нравятся большое пространство и обстановка, чуть менее «шумная» в плане обилия всевозможных безделушек и украшений, чем, например, квартира Феликса. Он «переболел» белой завистью еще в средней школе, когда впервые пришел в гости к лучшему другу и увидел «красивую картинку» в реальной жизни, а не на глянцевых страницах. Что ж, по крайней мере, в их с мамой квартире у них было по отдельной комнате, что, в некотором роде, свидетельствовало о не самом худшем финансовом раскладе. По комнатам, как тотемы, обосновались коты. Первого Хенджин увидел на кухне: под теплыми лучами солнца рыжий пушистик предавался послеобеденному сну на столешнице. Он лениво приоткрыл один глаз и, видимо, посчитав, что незнакомец не представляет особого интереса, вернулся в состояние дремы. Второй кот, примерно такого же окраса, что и предыдущий, но с белыми пятнами, встретил Хенджина в зале, расположившись на диване; широко зевнув, он также дал понять, что новый человек в доме его едва ли интересует, хотя он и не выказал неприятия, когда тот осторожно почесал его за ушком. Самый младший и самый активный кот, третий по порядку, тенью выскользнул из одной из комнат, придя на разговоры. – Суни, Дуни и Дори, – поименно перечислил Минхо своих питомцев. – Все мальчики. Хенджин засмеялся: – Бедная твоя мама. Сплошной сад пенисов какой-то. Ты принципиально не взаимодействуешь с девочками ни в каком виде? – Нет, почему же. Взаимодействую, и именно поэтому предпочитаю мальчиков. В частности, кое-кого конкретного… Минхо не мог удержаться; посреди школьной недели, заваленные заданиями по всевозможным дисциплинам, влюбленные вынуждены были довольствоваться тем малым количеством свободного времени, что им удавалось выкроить меж уроков и допов. Пускай молва о них постепенно расходилась, правила приличия все же держали в определенных рамках, возможность заходить за которые представлялась разве что свободными классами, раздевалкой, подсобными и кабинками уборной. Поэтому теперь, когда перед ними открывались выходные, хотелось как можно скорее восполнить все то, чего они были лишены. Стремительно сократив расстояние в несколько сантиметров, Минхо вновь хотел было припасть к Хенджину в поцелуе, однако младший, стоило только их губам соприкоснуться, непроизвольно замер, удерживая партнера. – Я… – он запнулся, не поднимая взгляда. – Я хочу принять душ, можно? И переодеться в домашнее. – Конечно, – согласно кивнул Минхо, не без сожаления размыкая объятия. – Могу составить тебе компанию, кстати. – Да я и сам справлюсь, хен, мне же не пять. – Ой ли? Джинни уже такой взрослый, что сам все умеет? Иди, но помни, что ты задолжал мне совместный душ. Хенджин отшутился в привычном духе, хотя от последней фразы у него заныло в паху. Он отлично представлял себе эту сцену, слишком отчетливо, чтобы просто встряхнуть головой и избавиться от пелены образа. Под горячими струями воды, объятый паром, он коснулся кафельной стены и, ощущая гладкую поверхность подушечками пальцев, на миг прикрыл глаза, фантазируя о моменте, когда Минхо прижмет его к этой самой стенке и позволит забросить руки на свои плечи. Он отнюдь не планировал оттягивать их близость, но, возможно, для первого раза ванная комната будет не самым удобным вариантом. Однако они всегда могут заняться этим утром, после пробуждения в одной постели. Он не проводит в ванной слишком много времени и появляется в гостиной через несколько минут, облаченный в свободную бежевую майку и шорты, не особенно облегающие, но весьма короткие. Он одет вполне по погоде, учитывая, какая за окном стоит жара, и вместе с тем недвусмысленно дает понять о своих настроениях – в гостях у Феликса он обходился куда менее фривольной одеждой, беря с собой комплект из майки и пижамных штанов. Оно и понятно, ведь Феликса он соблазнять не намеревался. В отличие от Минхо. Тот оценил: взгляд его немедленно прошелся по Хенджину, сосредоточился на крае шорт и, спустившись до тонких щиколоток, вновь поднялся к исходной точке. Хенджин скромно улыбнулся, будто это не на него только что смотрели, как на рождественский обед. – Не хочешь перекусить? – спросил Минхо (вероятно, подобная аналогия возникла также и у него). – Можем заказать что-нибудь. Не хочешь пиццу? Или что-нибудь другое. – Да нет, пицца отличный вариант, – дав добро, Хенджин сел на диван рядом со старшим и положил подбородок ему на плечо, наблюдая за тем, как тот делает заказ на сайте. – Эту не бери, лучше… Нет, эту тоже не хочу. Она как-то невкусно выглядит. Прокрути вниз. Да, вот эту. – Ну ты и капризный, однако, – Минхо усмехнулся, оплачивая покупку онлайн. – Но, как я уже и говорил ранее… – он подался к Хенджину, оставляя на его щеке легкий поцелуй, – Тебе это даже идет. Правда, когда ты выпендриваешься, хочется сделать с тобой что-нибудь ужасное. – Обещаю не пользоваться этим слишком часто, – заверил Хенджин с ангельским видом, подразумевая, конечно же, что с ним все будет совсем не так просто. Впрочем, Минхо не обманывался насчет его милоты, и это, в некотором роде, приятно подстегивало. Хенджину нравилось, когда его виктимность притягивала так сильно недостающие ему силу и настойчивость, и, получая определенную порцию агрессорства, он наслаждался своим жертвенным положением. Может, он отнюдь и не был против, сделай с ним что-то ужасное. – Сделаю вид, что поверил тебе. Ну а пока мы ждем, мы можем… Начать смотреть что-нибудь, – предложил Минхо. – Есть идеи? Хенджин принялся перебирать варианты, которые, как ему думалось, могли бы показаться интересными им обоим, и, наконец, вспомнил об одном фильме. Он читал пару рецензий и видел всего несколько кадров, но исходя из имени режиссера, чья дебютная работа своей эмоциональной реалистичностью оставила его под впечатлением, решил отдать предпочтение на просмотр именно ему. – «Том на ферме»? – переспросил Минхо, включив телевизор и вбивая название в поисковую строку стримингового сервиса. – Не слышал ни разу. Это что-то французское? Да? Я из французского видел разве что комедии. – Ну, это не комедия. Это драма. Фильмы Долана очень поэтичны, в них такой душевный надрыв… И они про геев, так что… – В общем, все как любит наша принцесса. Что ж, давай посмотрим, я не против. Старый кинематограф скуп и топорен, показывая однополые отношения. Геи в таких картинах либо по-театральному смешны, либо всенепременно страдают, ведь ничего кроме мучений относительно самих себя и своей дурацкой ориентации они не испытывают. О, и, конечно же, терзаясь из-за подобного «изъяна», они нисколько не беспокоятся о том, что по сюжету через их постель проходит немалое количество самых разных партнеров. Ведь это именно то, чем и занимаются геи – страдают и спят со всеми подряд. Ныне, впрочем, подобные сценарии являются не более, чем клишированным дурновкусием. Новая волна отличалась свежестью и вариативностью, показывая коммьюнити не только с точки зрения интимных предпочтений, но и раскрывая личность. Без всякого сомнения, ориентация определяет человека, и утверждать обратное – чертовски гомофобно. Хенджин с первых кадров втянулся в фильм. Дабы не нарушить ненамеренным спойлером всю завязку, он не особенно детально поведал Минхо о сюжете, ограничившись парой-тройкой фраз, тем более что он и сам едва ли мог предугадать развитие событий. Дом, куда приехал главный герой, был мертвецки холоден. Обстановка его была гнетущей, тошно-мучительной в своей напряженной тишине, и тем самым как нельзя лучше передавала атмосферу. Хенджин невольно вспомнил, что ощущал примерно то же послевкусие, когда лежал в одной постели с Чанбином в последний раз их близости, аккурат перед грандиозной ссорой, и фраза, помещенная в эпиграф, отзывалась в нем как нельзя лучше: «сегодня часть меня умерла». Чанбин мог бы стать для него больше, чем просто спонсор, в которого угораздило влюбиться, однако тот предпочел очертить границы доступного. Он не впустил его в свою жизнь и скрывал их отношения, равно как и парень главного героя, который в буквальном смысле унес тайну с собой в могилу, так и не выйдя из шкафа перед собственной матерью и даже не стремившись это сделать. – Он не рассказал семье… Так? – спросил Минхо, видя, как она расспрашивает гостя о выдуманной девушке своего сына и причиняет тому только бóльшую боль. Хенджин кивнул, безмолвно подтверждая его предположение. На некоторое время разум окутал мрачный флер фильма, невольно перекликаясь с его собственными мыслями, беспокоившими не так давно. Он и сам не мог открыть душу собственной матери, так что судить уж было явно не ему. Сбежать, как подросток, оставив ее в относительном неведении или разорвать последнюю связь каминг-аутом – оба варианта были болезненны и унизительны, и в обоих он предавал часть себя. Цугцванг ¹, как ни посмотри. Вскоре привезли пиццу, и его депрессивные мысли несколько убавили свою активную эскалацию: он не завтракал, и к моменту, когда Минхо принес с кухни снэки и открыл коробку, понял, насколько был голоден. Не слишком изысканно, да и без ресторанной подачи, но зато не придется держать лицо и есть недоваренную пасту, которую настоящие гурманы, к числу которых Хенджин, видимо, не принадлежал, называют «аль-денте». Перекочевав через середину, фильм все больше накалял градус тихой напряженности и между тем раскрывал персонажей. Городскому франту с копной пшенично-желтых волос противопоставлялся старший брат его умершего возлюбленного, грубый, жестокий, лишенный всякого человеческого сочувствия. Он танцует с ним танго, и в его действиях кроется неудержимое влечение, которое он подавляет, а в следующий миг его милость сменяется на гнев, и он отталкивает партнера от себя, оскорбляет, бьет, окрашивая губы кровью, преследует, словно дикий зверь и настигает добычу на поле перезревшей кукурузы, чьи холодные сухие листья в октябре режут, как ножи. Уязвимый гомосексуал, подверженный саморазрушению и токсично-маскулинный гомофоб, латентно питавший чувства к первому. Хенджину хотелось засмеяться от того, как кстати пришелся фильм. Конечно, все это очень условно. Чанбин бы никогда не поднял на него руку – унизил бы взглядом, словом, безразличием, и неизвестно, что хуже. В момент, когда главного героя прижали к холодной стене, смыкая руки на его шее, Хенджин вдруг подумал, что и сам хотел бы ощутить нечто подобное. Задыхаться от удушья, судорожно хватая воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба, пытаться отстраниться от мучителя, вцепившись в его одежду и чувствовать себя ничтожеством, с которым и не следует обращаться с участием. Должно быть, в некотором роде это даже приятно. Очевидно, что обе стороны были надломлены по-своему, как и они с Чанбином. У Хенджина не было к нему жалости – он сам решил разорвать их отношения, устав от «невидимости», а тот слишком легко отпустил его. Стало быть, едва ли он был ему нужен для чего-то большего, кроме как секс-партнер, которого, ко всему прочему, даже не явишь публике. В общем-то, это вполне объяснимо: подавляя опасения, что его личная жизнь станет предметом насмешек и пересудов, он ограждает себя от подобного стресса. Сколько бы Хенджин ни пытался, ему не растопить эту ледяную броню. Возможно, ему бы стоило немного отрефлексировать пережитое. Трещины на сердце, вне зависимости от их глубины, с попеременным успехом латаются, но не исчезают на совсем и служат извечным напоминанием о том, что пережил их обладатель. Но если в конце фильма герой нашел в себе силы вырваться из абьюза, в котором чуть не потерял себя, то и он может отпустить прошлое, менее насыщенное, но оттого ничуть не менее болезненное. И он не один – он влюблен, и потому думать про дела минувших дней кажется ему неправильным, в первую очередь, по отношению к самому Минхо. С ним ему хочется быть честным, открытым, быть самим собой без тени притворства. Хенджин прижимается к нему, обвивая руку, и под меланхоличную музыку финальных титров интересуется: – Как тебе фильм? – Вполне. Немного монотонный в самом начале, но, полагаю, это концепт? – Таково авторское кино. Мне нравится, хотя я и не то, чтобы прям знаток. Вообще, ну… – он замялся, отчего-то чувствуя себя несколько неловко, – Спасибо, что посмотрел со мной фильм. Я не был уверен, зайдет ли тебе, все-таки это индивидуально, но мне очень приятно, что ты не был против. Вот. Минхо чуть удивленно поднял бровь: слышать подобного рода смущение ему было в новинку, особенно от Хенджина, чья почти непотопляемая уверенность в себе и своих вкусах ничуть не уступала его собственной. Даже не будучи семи пядей можно было понять, что за этой чувствительностью, должно быть, что-то стояло – например, чье-либо отчуждение или намеренное пренебрежение интересами. – Разве за такое благодарят? – он ободряюще улыбнулся, легонько потрепав Хенджина за щеку. – Это ведь здорово – знакомиться с чем-то новым, особенно, если это нравится твоему партнеру. – Это так классно звучит… – негромко произнес Хенджин и подался ближе, целуя старшего; сказал ли он это потому, что к его увлечениям отнеслись положительно и потому он был признателен или же ему понравилось слово «партнер», сказанное в его адрес, было, в конечном итоге, равнозначным. Он ничего не имел против обращений вроде «котенок» или «детка», какими награждали его и бывший, и нынешний бойфренды, но именно «партнер», прозвучавшее от Минхо, значило больше, чем все уменьшительно-ласкательные эпитеты, подразумевая под собой желание связаться серьезными отношениями, а не поверхностной интрижкой. – Хочу тоже высветлить волосы и отрастить их, – сказал Хенджин, сменив положение и усаживаясь Минхо на колени, лицом к лицу. – Мне пойдет? – Тебе все пойдет, ты же красивый, – Минхо с готовностью прижал его к себе, устроив руки на линии бедер. – Ты вообще бы сошел за персонажа из подобных фильмов. Волосы покрасим, эстетично курить ты уже умеешь, разве что… как у тебя с французским? – Из французского владею только поцелуями… – игривый тон Хенджина и его абсолютно пошлый смешок в конце фразы располагали к, очевидно, проверке этого самого навыка, и Минхо тотчас выступил желающим подтвердить столь пикантное умение. Чем дольше они целовались, тем более лишней казалась одежда; напряжение охватывало их тела, концентрируясь в определенной области и настраивая на вполне конкретные дальнейшие действия. Хенджин знает, что выступает катализатором вспыхнувшего взрывом пламени, когда говорит томно, вкрадчиво, обвивая шею возлюбленного: – Покажешь мне свою комнату? Минхо подхватывает его под бедра, не успел младший ахнуть от неожиданности; Хенджин рослый, но худой и не тяжелый, так что путь от зала до комнаты не представляет сложности, особенно для человека, занимавшегося спортом. Хенджин, крепко держась за его плечи, смеется от искрящего упоения ситуацией, что оставляла в голове легкость и приятную взбудораженность. Когда его опускают на постель и он смотрит на Минхо снизу вверх, возбуждение горячим разрядом пронизывает его с головы до пят и захлестывает бурной волной. Когда Минхо трогает его под шортами, забравшись руками под свободные края, он всхлипывает от нетерпения. – На Джинни слишком много одежды, верно? – Минхо и сам на грани; его голос едва заметно дрогнул, пока, говоря это, он тянет шорты младшего к низу вместе с нижним бельем. Избавив его также от футболки, он не может отвести глаз от младшего, изучая каждый изгиб желанного тела. Хенджин не стесняется, лежа под ним, но все же хочет, чтобы они были «на равных» в своей обнаженности. Он привстает, становясь на колени, и помогает Минхо раздеться, находя в этом определенное удовольствие. Он задерживается взглядом на чужом члене, впрочем, ненадолго – в прелюдиях лучше всего оставлять сладкое на десерт, когда оба достигнут пика. – Я уже говорил, но твоя татуировка такая классная… Выглядит так горячо, – проводя по рисунку, ныне имея возможность лицезреть его полностью и не в потемках, он кружит кончиками пальцев близ напряженной плоти, но намеренно игнорирует ее саму, касаясь разве что жестких волос в паху. Минхо сдавленно выдыхает, и Хенджин вдруг замечает кое-что крайне очаровательное: – Да у тебя уши красные… – говорит он, коварно улыбаясь и продолжая свои истязательства. – Хен смущается? – Вот еще, – мгновенно реагирует Минхо, лишь подтверждая его слова. Хенджина это забавляет. Он позволяет себе провести пальцами по всей длине колом стоящего члена, пока что не обращая внимания на свой собственный, и, ощутив, как тот непроизвольно чуть дернулся от прикосновений, переходит на доверительный полушепот, будто раскрывает величайшую тайну: – Знаешь, тогда, на вписоне… Я хотел целоваться с тобой еще и еще, жаль, что было нельзя. Мне так понравилось, что потом я часто представлял, как мы занимаемся этим у всех на виду, и ты трогаешь меня, прижимаешь к себе, чтобы… – Доигрался, – прерывает его Минхо, решив, по всей видимости, что с него достаточно легкомысленных кокетств. Он подминает партнера под себя и трется членом о его, срывая с алых губ череду нежных вздохов. Хенджин негромко постанывает, жалобно, тонко, почти как в неприличных японских мультиках, и призывно разводит ноги. Не столь важно, подготовит ли он себя сам или же позволит любовнику помочь, главное – скорее почувствовать себя заполненным крепким членом, позволяя его обладателю сделать с собой все, что тот только пожелает. Минхо отстраняется, но только для того, чтобы занять иную позицию. Хенджин чувствует, как его сердце вдруг принялось отчаянно колотиться, когда он понимает, что хочет сделать старший. – Хен… Не надо, если не хочешь или тебе неприятно, – забормотал он взволнованно, – Ничего страшного, я– – Неприятно? Что? – Минхо, казалось, искренне недоумевал, заметив, как Хенджин переменился в лице. – Почему мне должно быть неприятно трогать член моего парня? Не зная, как облечь переживания в ответ, Хенджин промолчал, чуть отвернувшись и трогательно сведя брови к переносице, но Минхо прекрасно понял, что крылось в этих красноречиво-безмолвных мгновениях. Он цокнул языком и вздохнул, выказывая свое крайнее неодобрение: – Твой бывший все же такой мудак. Хенджин не представлял, что это может быть так хорошо. Ему нравилось брать в рот, но принимать такие ласки прежде еще не доводилось. Минхо имел или недурственный опыт, или природный талант; как бы то ни было, он не стеснялся в своем стремлении доставить удовольствие, несмотря на то, что предпочитал быть сверху. Собственно, кто-то не видел в том никакой проблемы и не считал это уязвлением своей мужественности, а для кого-то вопрос подобных действий воспринимался в штыки, болезненно и категорично. Испробовав первое, Хенджин навряд ли мог вновь вернуться ко второму. Минхо делает это не так влажно и шумно, как Хенджин, который, можно сказать, уже порядком привык к тому, что его могли грубо схватить за волосы и оттрахать в рот, получая одностороннюю разрядку. Ему нравилось то, чему он предавался, как и нравилось самому Хенджину: его стоны, полные наслаждения, были более, чем исчерпывающими. Услышав, в какой-то момент, как тот рвано выдохнул, дернулся и замер, Минхо крепче сжал его узкие бедра, не дав отстраниться, и под восхитительное всхлипывающее: «хен, я… я сейчас…» вобрал глубже. – Ч…черт… – хнычет Хенджин и кончает, пожалуй, впервые испытывая нечто настолько потрясающее. Мастурбация рукой или сторонними предметами, конечно, не самый худший вариант, но все же она меркнет в сравнении с тем, как это делает пылкий любовник. Как это делает Минхо. – Ты просто… Вау, – едва ли Хенджин в силах произнести что-либо еще, ощущая, впрочем, что тянущее желание в паху не ушло, а только усилилось. Минхо удовлетворенно хмыкнул, довольный тем, какое оставил впечатление, и ненадолго оставил младшего, вставая с кровати и подходя к небольшому шкафчику. – Ты так мило откровенничал со мной, так что, думаю, мне стоит ответить тем же, – произнес он, доставая смазку и презервативы. – Вообще-то я еще ни с кем не спал, так что… Это мой первый раз. Хенджин, если быть честным, не до конца понимает, что чувствует после этих слов. В том, что его партнер девственник не было абсолютно ничего плохого, напротив – его доверие подкупало, и это лишь больше сближало их, ведь Джинни и сам не так давно вступил во взрослую жизнь. В отличие от него, правда, Минхо поступил куда разумнее, и не стал делить постель с первым встречным, идя на поводу у неразумного спонтанного влечения. Не намереваясь, конечно, блюсти честь до какого-то часа Х, но и не размениваясь на хоть бы кого. Хенджин полагал, что он не «хоть бы кто», и, в некотором роде, это будто накладывало на него обязательства как на более опытного партнера. Они не тяготили его, но он счел занятным подобную «расстановку сил». И, к тому же, его несколько удивляло, что у Минхо еще никого не было: при его популярности, характере и внешности он мог бы заполучить любого, и это было бы само собой разумеющееся. В некотором роде это было даже по-своему очаровательно. – Только не думай, что я ничего не умею, – усмехнулся Минхо, возвращаясь к любовнику. – О, это я уже понял, – проворковал Хенджин, наблюдая за тем, как старший надевает презерватив. – У тебя уже был какой-то экспириенс? – С одним челом. Так, подрочили друг другу. – Он был симпатичным? Карие глаза Минхо блеснули озорством. Разумеется, его предыдущая пассия, старше его на несколько лет, хоть и была достаточно привлекательной, не могла сравниться с его нынешним любовным интересом. Он мог бы сказать, как есть, но не все же одному Хенджину поддразнивать его. – Возможно. Хенджин на это только капризно скривил губы, не питая, впрочем, какой-либо неприязни к незнакомому ему человеку – сугубо для поддержания реноме. Его отнюдь не волновало то, сколь хорош мог быть условно «первый» партнер Минхо, потому что по долгим, жадным, полным обожания взглядам он знал, что был лучше. Казалось, Минхо хотел испробовать с Хенджином все, о чем ранее знал только в теории. Он покрывал поцелуями его шею, оставляя небольшие, но яркие отметки засосов, касался темных сосков, прикусывая каждый поочередно и обводя их кончиком языка. Он сам подготавливает своего нижнего, делая все за него, словно Хенджин принцесса на подушке ² и предпочитает настолько пассивную роль, что хочет только лежать с раздвинутыми ногами, бездействуя. В некотором роде это представлялось весьма возбуждающим, но сейчас тот просто милостиво давал Минхо возможность претворять в жизнь то, о чем тот, очевидно, бурно фантазировал не меньше его. Беспокоясь, вероятно, о том, чтобы Хенджину не было излишне больно, он весьма щедро использует смазку с запахом, конечно же, – конечно же! – клубники: у него было достаточно времени изучить его вкусы, начиная с коктейля в тот самый день, когда они отправились в гей-клуб, и продолжая электронкой на пикнике у реки Хан. – Возьми меня, – Хенджин почти умоляет, соблазнительно изгибаясь в руках Минхо, и тот, приводя в исполнение не только свое собственное, но и желание своей детки, наконец, дает ему почувствовать себя внутри, неспешно и размеренно, заполняя собой по основание. Реальность оказывается еще лучше, чем он представлял; трахая Хенджина, ему нравится видеть его прекрасное лицо, исполненное сладостной истомой, слышать каждый вздох, каждый стон, слетавшие с пухлых губ, видеть, как тот сам подается в попытке подстроиться под заданный старшим ритм. Минхо держит его за тонкую талию, насаживая глубже, и наслаждается тем, какой Хенджин шумный, сладкий, тесный, он принимается вбиваться сильнее и резче, лишь бы слышать, как тот кричит под ним. И Хенджин срывается на громкие стоны, в трепетном жесте хватаясь за плечи любовника в полуобъятии. – Так давно этого хотел, – говорит Минхо, сбивчиво дыша и не прекращая двигаться даже на миг, – что смотрел порно и представлял тебя… Хенджин, лежа под ним, почти плачет от того, как ему бесконечно хорошо от Минхо, его грязных разговоров, его сильных рук и его члена; он, не прекращая, стонет и просит не останавливаться, что старший, впрочем, и не собирался делать. Минхо толкается вглубь еще некоторое время, пока, простонав, не изливается внутрь. Хенджин же, не так давно достигнув оргазма, не в состоянии повториться сразу же, однако само ощущение твердого, исторгающего сперму члена приводит его ни в чем не сравнимый чувственный восторг. – Все хорошо? – спрашивает Минхо, переводя сбивчивое дыхание; он чувствовал легкую возбужденную дрожь в теле любовника, она передавалась ему через всевозможные прикосновения, какими он осыпал его, и из-за того он испытывал особую нежность к Хенджину, словно это он был первым мужчиной младшего, а не наоборот. – Все прекрасно, – тот мягко улыбается и с удовлетворением принимает долгий влажный поцелуй партнера, будучи все столь же податливым для любого рода продолжения их ласок. И Минхо, кажется, ничуть не против: он все еще не насытился Хенджином в полной мере, не до конца изучил каждый сантиметр его тела касаниями рук и губ. Ему было до невозможности мало, но и делить особенные мгновения блаженной, согревающей неги, сплетаясь телами в одной постели, нравилось ему ничуть не меньше.

***

Все было бы значительно проще, закончись история на букете роз, однако призраки прошлого извечно настигали с упрямой неизбежностью, когда о них стараешься забыть. Хенджину бы хотелось не вспоминать о былом, но звонки и сообщения прежнего возлюбленного не давали этого сделать и только сильнее бередили душу. Подсознательно, пожалуй, он был готов к расставанию с того самого дня, когда Чанбин проигнорировал его существование, не удосужившись даже рассказать о мероприятии, воистину ставшем впоследствии, помимо кучи прочих нюансов, отправной точкой. Хенджин мог бы смириться с тем, его не пригласили – тому были весьма разумные причины, и, подостыв, он, как и положено взрослому человеку, обдумал и принял их в качестве доводов, невзирая на попранное самолюбие. Главным образом, куда более важную роль сыграл тот факт, что для Чанбина он так и остался никем, и в дальнейшем не изменилось бы ровным счетом ни-че-го. Они расстались не самым лучшим образом, и после вынужденного разоблачения и сцены ревности под сенью летнего вечера все «такое» превратилось в едва ли поправимое «хуже некуда». Хенджин не понимал, почему Чанбин упорствует в своем намерении пойти на мировую и не представлял, в каком случае они могли бы сойтись вновь, учитывая все то, что старший о нем думает и кем считает. Ну, и так, на секунду, у него уже новый парень, с которым он обрел гармонию и с которым, с перерывами на сон и еду, на отличненько протрахался все выходные, пока не пришлось возвращаться в родные пенаты, ибо в понедельник в школу. Им было не о чем разговаривать с Чанбином, так зачем тот настаивал на новой встрече? Тем не менее, Хенджин согласился: не только казаться, но и быть взрослым значило не убегать от трудностей и уметь брать на себя ответственность. В его случае это напрямую касалось неразрешенности отношений, в которых ни одна, ни другая сторона не обозначили точки, словно нарочно вверяя партнеру установить какую-либо определенность. Игнорируя чужие попытки выйти на связь, Хенджин только расписывался в своей незрелости, и эта мысль ему ни разу не нравилась. Уж лучше встретиться и поговорить, и тогда, возможно, конфликт будет исчерпан, и они даже смогут разойтись на хорошей ноте, как двое рассудительных людей, не имеющих друг к другу претензий. Не пытаясь малодушно умолчать, он сказал Минхо о том, что собирается встретиться со своим бывшим, ныне исключительно по деловому вопросу и в последний раз. – Все и так вышло крайне некрасиво, а нужно выйти из положения с достоинством, – пояснил Хенджин, будто собирается, ни больше ни меньше, на королевское чаепитие, а не на измождающий разбор полетов. – Я поговорю с ним, раз он так хочет. – Да он опять хочет затащить тебя в постель, о чем речь. Не понимаю, зачем ты так мягок с ним и вообще даешь шанс тому, кто тебя ни в грош не ставил. Минхо был весьма недоволен тем, что настырный ухажер никак не мог отстать от его Хенджина, и пару раз пытался намекнуть последнему на то, что было бы славно заблокировать, наконец, ставший ненужным номер. Он не мог запретить ему встречу, хотя и очень того хотел. Хенджин был свято уверен, что на этом все закончится и не видел ничего зазорного в такой ситуации, несколько двоякой, стоит отметить. – Очень мило, что ты напомнил мне об этом, – младшего несколько задели его слова, пускай тот и сказал, как есть. – Мне все равно, что он хочет, это важно нормально закончить для меня. Я не хочу выглядеть трусом. – В его глазах? Зачем? – В своих собственных. Минхо вздохнул и примирительно приобнял Хенджина за плечи, несмотря на то что все равно придерживался иного мнения. – Не сердись. Я просто не выношу все эти разговоры, но если для тебя это важно, все в порядке. Поговори с ним, а после я заберу тебя, договорились? Стараясь быть честным, он надеялся не звучать излишне грубо: в его цели уж точно не входило намерение обидеть Хенджина неуместным давлением. Безусловно, он ревновал, как ревновал и Чанбин, не просто так ввязавшийся в конфликт с рукоприкладством: он не желал отдавать свою сахарную детку и, судя по неуемной настойчивости, готов был побороться за нее, вот только соперник оказался не в пример силен. Минхо был уверен и в себе, и в своем избраннике, и все же сердце, иррациональное в своих переживаниях, подбрасывало на размышление не самые приятные сценарии. Хенджин, чувствуя его беспокойство, поспешил заверить старшего в том, что волноваться не о чем; ему было приятно, что его парню не все равно, пускай он и не вкладывал в вынужденную встречу никакого особенного значения. С лихвой хлебнув безразличия в прошлых своих отношениях, он научился ценить чужое внимание. – Надеюсь, мне не придется драться с семью твоими злыми бывшими ³, – усмехнулся Минхо. – Или..? – Ой, ну уж не так много их у меня было! – рассмеялся Хенджин, не слишком прельщаясь сравнению с типичной «мэник пикси». – Но ты бы смог, я уверен. Зная, как ты дерешься… Он был слаб перед подобными полупервобытными проявлениями чувств, считая их куда более показательными и честными, чем порожние обещания и красивые слова. Витиеватый мед он мог лить и сам. В день встречи Хенджин облачен в воздушную черную блузку, что сидела на нем, словно на викторианской куколке. Из выделявшихся элементов – только аккуратное тончайшее кружево и помада красивого пудрово-красного оттенка на губах, не слишком яркая и не слишком темная – идеальная. В его образе – дразнящая полупрозрачность легкой ткани, приталенный силуэт и закрытый при том строгий воротник. Смотри на то, что потерял, но не трогай. Честолюбие не позволяло одеться ему абы как (никогда не позволяло), так что старался он не ради бывшего, а для того, чтобы соблюсти собственный имидж. Чанбин, отдав предпочтение свободной рубашке с коротким рукавом и светлым брюкам, на его фоне выглядел куда проще, да и уместнее, учитывая летний полдень. Одарив младшего комплиментом, он, все с той же обходительностью, открывает перед ним дверь и занимает водительское сиденье следом. – Куда поедем? – спрашивает он; очевидную в их ситуации неловкость было не так-то просто преступить. Раньше паузы заполнял Хенджин, весело щебеча, как вешняя пташка, обо всем и ни о чем, теперь же, не слишком заинтересованный в развитии диалога, он снял с себя сие полномочие. – Куда хочешь, – пожал он плечами. У них не свидание, чтобы всерьез раздумывать над тем, где приятно провести вместе время. – Обычно ты разговорчивее, – заметил Чанбин, заводя двигатель и трогаясь с места. – Совсем никаких пожеланий? – Я бы выпил холодный кофе. – Уже лучше. Кофе, так кофе. На миг Хенджину показалось, будто все было как раньше. Чанбин, спокойный и немногословный, вез его, по изъявленному пожеланию, за кофе, ныне вместо дорогого ресторана и постельного продолжения. Остановившись на светофоре, мужчина хотел было, по обыкновению, погладить юношу по ноге, проведя от колена по бедру, но, вовремя подумав, что нарушит тем самым их шаткое перемирие, неловко вернул занесенную было руку обратно на руль. – Непривычно, – признался он, оправдывая свой жест. – Немного, – ощущая себя несколько неуютно, согласился с ним Хенджин и с неподдельным интересом принялся вновь изучать мелькавшие за окном городские пейзажи. Они остановились близ небольшого парка; Хенджин уже бывал здесь, гуляя с Феликсом. Тут же располагалось кафе с открытой летней верандой, едва прикрываемой от случайных прохожих и лучей солнца живой изгородью. Поодаль кричали и резвились дети, играясь на площадке; гул их смешивался с приглушенными разговорами иных малочисленных посетителей, с едва слышимой легкой музыкой, льющейся из колонок, со звоном чайных ложечек, постукивающих по стенкам бокалов с кофе или по блюдцам с ягодными десертами. У Хенджина не было аппетита: с утра он уже слегка перекусил, а вот холодный кофе пришелся бы как нельзя кстати. – Мне, пожалуйста, холодный американо, – проговорил он дважды свой заказ милой улыбчивой девушке за барной стойкой; на ее бейджике выведено имя «Даниэль», и она, вероятно, иностранка или метиска с не самым лучшим знанием языка, поэтому переспрашивание было неудивительным. В отличие от него, Чанбин, кажется, не слишком проникся ее обаянием. – Наличными или картой? – спросила Даниэль. – Картой, – ответил Хенджин; он только хотел было достать ее из кармана, чтобы расплатиться, как заметил, что Чанбин вынул из кошелька свою собственную. – Я заплачу, – сказал он. – Не стоит, я сам, – Хенджин воспротивился, но мужчина лишь смерил его взглядом, не терпящим возражений. – Ты оскорбишь меня этим, – негромко произнес тот, прикладывая свою карту вперед младшего. «Зато оскорбить меня для тебя в порядке вещей», подумал Хенджин, подавляя усмешку. Он не стал разводить пустых дискуссий, тем более, при посторонних. Это был всего лишь кофе, жест вежливости, впрочем, навязанный. Прежде он не гнушался получать в личное пользование суммы куда больше, однако сейчас ему не хотелось быть должным ни в чем, пускай Чанбин никогда не был мелочным. Исключительно вопрос доступности: Хенджин безраздельно принадлежал ему, обменивая тело и время на материальную поддержку, но теперь все в прошлом. Ничего не вернуть, Хенджин с другим, и ему не нужны подачки бывшего кавалера. Забрав свой заказ и выйдя на веранду, они устроились за одним из столиков. Хенджин написал Минхо, сообщая, где находится, дабы тот, как и было условлено, забрал его через некоторое время. «Управишься за полчаса?», спрашивает тот, на что получает «ок)». – Давно мы не были вот так вдвоем, – сказал Чанбин, терпеливо дождавшись, когда младший, наконец, закончит переписку. – Скучал по тебе. Ты такой красивый сегодня. – А в другие дни, получается, был не очень? – с улыбкой заметил Хенджин, проигнорировав предшествующую последней фразу, на которую, по всей видимости, полагалось ответить: «Я по тебе тоже». – Нет, ты всегда красивый. Просто сегодня особенно эффектный. – Ну, мы не виделись некоторое время, ты от меня отвык, поэтому такое ощущение. – Я не хочу отвыкать. Я хочу только тебя. Может, попробуем начать все сначала? Этого следовало ожидать, и Хенджин, трубочкой перемешав стаивающие кубики льда в своем кофе, ответил, почти не дрогнув голосом: – Извини. Не могу. Чанбина совсем не смутил его отказ; прозвучавший нерешительно, он, напротив, вызвал лишь большее стремление разубедить и настоять на своем. – Почему? Разве тебе было плохо со мной? Это из-за нашей ссоры тогда? Хенджин промолчал, не желая врать, но и ответить на подобный вопрос, обескураживающий непоколебимой убежденностью в своей правоте, он не мог. По меньшей мере, не когда на каждую вероятную перечисленную претензию у Чанбина имелось бы – не оправдание! – безапелляционное подтверждение своей позиции. – Признаю, был неправ, погорячился. Но и ты меня пойми, котенок. С утра до вечера я только и делаю, что работаю, а ты вывел меня из себя. Что случилось? Обычно ты ласковый, спокойный, не пойму, что тогда на тебя нашло. У нас ведь никогда не было проблем. Мне было хорошо с тобой, и я бы не хотел тебя терять. «Потрясающая ситуация», думает Хенджин; на его лице застыла нечитаемая полуулыбка, а взгляд обращен сквозь собеседника. Он не решается смотреть ему в глаза, как и не решается прервать его объяснения. Чанбин, однако, не намерен продолжать разговор в одностороннем порядке и выводит его на диалог: – Что скажешь, Джинни? Я готов все исправить. Куплю тебе все, что захочешь. Или, например, возьму отпуск на несколько дней и свожу тебя отдохнуть куда-нибудь на море. Предложение, бесспорно, было крайне заманчивым, вот только Хенджин знал, что за этим крылось. Постель, бассейн при роскошном отеле и минимум тактильных взаимодействий на публике. Никаких выходов в свет, потому что он даже не эскортница, эрзац красивый аксессуар. Он есть не что иное, как постыдное удовольствие, о котором не распространяются – «гетеросексуальному» папочке нужно держать лицо, скрывая от всех свои истинные предпочтения. – Тебя не смущает, что я школьник? – Хенджин задает встречный вопрос, подумав, что было бы не лишним напомнить об этом немаловажном факторе и тем самым хотя бы на время сместить фокус с болезненной для него темы. – Меня? Не особенно, – честно ответил Чанбин. – Меня не волнует твой возраст. Кстати, мог бы и не врать мне насчет него. Осуждаю, но готов принять. Да и ты, полагаю, не беспокоишься о разнице в годах между нами. Язвительная реплика о великодушности чужого одолжения моментально пронеслась в голове Хенджина, но осталась неозвученной. Вместо нее он прибег к новому аргументу. – Я уже встречаюсь кое с кем. Это ты тоже примешь? Чанбину это, как и ожидалось, не слишком пришлось по душе. Обдумывая услышанное, он с некоторое время выстукивает пальцами по столу неровный ритм, сжимая, в конечном итоге, руку в кулак до побелевших костяшек. – Тот борзый парень на мотоцикле? – Да, он. Тот, с кем я переписывался в тот день, – услужливо напомнил Хенджин; силы были неравны, но даже так он не хотел упускать случая ужалить в ответ, чтобы тошно было не только ему одному. – А, так это был он. Знал бы – отобрал у тебя телефон. Хенджин остался доволен и одновременно ему было все равно. Потешив самолюбие, он несколько расслабился. Чанбин может ревновать сколько угодно, однако проявлять какие-либо яркие чувства слишком поздно – едва ли теперь они, означающие неравнодушие, способны были тронуть. – Он тебе нравится? – Да. Конечно. Как бы я тогда начал с ним встречаться? Чанбин хмыкнул, явно удерживаясь от симметричной шпильки в ответ. Вышло не слишком удачно: – Быстро же ты перескочил на другого. – Ну, с тобой я вообще переспал при первой встрече, – парирует Хенджин, почти не обидевшись. – Жизнь так скоротечна, что упускать шансы просто глупо. – Речь не мальчика, но мужа. Ты такой инфантильный, Хенджин. Сущий ребенок. – И тем не менее, я нравился тебе, будучи, как ты выражаешься, ребенком. Разве тебе было плохо со мной? – не мог не ввернуть Хенджин, усмехнувшись: уж очень удачный подвернулся момент. – Или папочке нравятся только послушные детки? Извини, что не оправдал ожиданий. Кстати, закурю. Ты не против? Не дожидаясь активного согласия, он достал зажигалку, сигарету из порядком смятой пачки и прикурил. От накалявшейся атмосферы у него начали дрожать руки, и потому он нуждался в долгой затяжке, несколько успокаивавшей напряженные нервы и возраставшее неприятное волнение. – Прекрати немедленно, – процедил Чанбин; завязавший с полгода назад по соображениям здоровья, он спокойно переносил первичную ломку и не испытывал потребность в том, чтобы закурить вновь, несмотря на то, что львиная доля его коллег была заядлыми курильщиками. Вместе с тем его любовникам эта слабость не позволялась ни в каком виде: это казалось ему вульгарным и отторгающим. В конце концов, он целовался с ними, и потому чувствовать табачный привкус на их языках было для него крайне неприятным. Своеобразное вето, не имеющее право на оспаривание. – Ты вообще в курсе, что это неуважение к собеседнику, курить ему буквально в лицо? – Да какое неуважение? Я просто курю! Видишь, здесь даже пепельница есть, – сказав это, Хенджин изящно стряхнул в нее пепел. – В том же фильме, который тебе нравится, в открытую курят, даже в помещениях, и ничего. – Мне не нравится, что ты куришь. Это отвратительно. Я вообще разрешал тебе это делать? – Ничего себе. А ты что, все еще меня танцуешь, чтобы что-то мне запрещать? – Хенджин отчаянно упивался ситуацией, с наслаждением затягиваясь снова. – Ай-яй-яй. Какой же я нехороший ребенок. Ты ведь им меня считаешь? Тц. – Мне нужно быть тебе родителем? Изволь. Затуши сигарету и веди себя, как полагается в обществе. Мы не среди твоих сомнительных друзей. Хенджин, заведенный их небольшой перепалкой, хотел было бросить в ответ нечто ужасно едкое, но, цокнув языком, в последний миг передумал. Бесить Чанбина было, на самом деле, не слишком весело, поэтому, разочарованно вздохнув, он ткнул сигарету о плотное донышко пепельницы. – Выкинул половину просто так, – пожаловался он, откидываясь на широкую спинку стула. – Тебе так сильно не нравится запах ванили или что? Дорогие сигареты, между прочим. – Тебе нужны деньги? Возвращайся ко мне, и они у тебя будут, – благосклонно предложил Чанбин, в очередной раз забрасывая все ту же удочку. – Не хочешь отношений – твое право. Можем ограничиться сугубо сексом, я буду тебя содержать. Такой расклад тебя устроит? Никогда прежде Хенджин не чувствовал себя столь же оплеванным. Смешно было полагать, что Чанбин питал к нему что-то помимо физического влечения и потому всячески стремился удержать, заваливая звонками и сообщениями. Не потеря особенного человека заботила его, а хлопоты в поисках нового удобного партнера. Его нужно было найти, притереться, понять, подходит ли он, устраивает ли внешне, будет ли держать язык за зубами, не чиня неудобств, какие устраивал прежний, внезапно оказавшийся не столь сговорчивым мальчик. Хенджин послушно соглашался на каждое свидание, подстраиваясь под график старшего, был хорош собой и полностью удовлетворял во всех смыслах – и вдруг переменился так разительно! Чанбин, вероятно, гадал, думая, откуда только возникла эта глупая тяга к демонстрации своих чувств. Все ведь было отлично и без подобного ребячества. Хоть мальчишка еще совсем зеленый, неужто не понимает, как устроена жизнь? Не понимает. Лед в кофе стаял, превращая напиток в противную неудобоваримую жижу. – Ну уж, знаешь, – Хенджин криво улыбнулся. – Это ни в какие ворота. Ты принимаешь меня за шлюху? Вне зависимости от того, что ответит Чанбин, его предложение уже сказало все за себя. Разумеется, принимает. И даже не прикрывает, как прежде, лирикой, обманываться которой был рад Хенджин. Чанбин не успевает ответить, потому что их прерывают; делает это звонкий детский голос, принадлежавший маленькой девочке, что со всех ног мчалась к ним. История могла закончиться на чертовых розах, и все было бы в тысячу раз проще. – Чэен? – удивленно моргнул Чанбин. – Папа! – радостно воскликнула та и поспешила прыгнуть в раскрытые объятия мужчины. По первости Хенджин подумал, что ослышался. – Как ты здесь оказалась? Где мама? – спросил Чанбин, усаживая маленькую к себе на колени. – Мы с мамой гуляли, а потом я увидела тебя и сразу побежала! – принялась объяснять девочка. Было неясно, сколько именно ей лет – уж очень маленькой она была –, но, судя по типично детской шепелявости, она успела потерять парочку молочных зубов. Всклокоченные темные волосы едва доставали до плеч, а коленку украшал свежий пластырь – непоседа. Чанбин придерживал ее с особой осторожностью, будто боялся, что та ненароком свалится. – А что это за мальчик с тобой? – вдруг спрашивает она, весьма невежливо показав на Хенджина пальцем. – Папин друг, – сказал Чанбин, не вдаваясь в излишние подробности. Когда малышка, видимо, вспомнив о правилах хорошего тона, склонила головку в знак приветствия, Хенджин рассеянно кивнул ей следом. – Сколько раз я тебе говорила не убегать, Чэен-а?! – как и ожидалось, к ним присоединилась мать девочки, полноватая женщина, явно недовольная тем, что ей пришлось мчаться за своим чадом на каблуках. Одернув голубое платье, она, с надменным видом, чуть приосанилась. – Привет, – небрежно бросила она Чанбину, по всей видимости, не особенно обрадованная их случайной встречей. Тот среагировал куда более нейтрально: – Привет, Чонен. Женщина мгновенно перевела взгляд на его спутника и чуть прищурилась: – Твое новое увлечение? – Чонен! – негромко, но резко осадил ее Чанбин. – Не при ребенке. – Ну конечно. – Это папин друг! – вмешалась Чэен, восприняв, конечно же, его версию за чистую монету. Она и подумать не могла ничего иного в силу возраста. – Малышка, хочешь мороженое? – в попытке скорее сменить тему предложил Чанбин, снимая девочку со своих колен. – Вот, возьми карточку. Сможешь ей воспользоваться? Просто подойдешь к тете за стойкой и скажешь, что хочешь. – Я не умею… – расстроенно протянула девочка, но тотчас заулыбалась, когда ей пришла, несомненно, отличная мысль. Подойдя к Хенджину, она взяла его за руку и потянула за собой. – Помоги, пожалуйста? – Эммм… Хорошо..? – нерешительно произнес Хенджин, не будучи до конца уверенным в том, может ли он сопроводить чужого ребенка и помочь ему. Он поднял глаза на Чанбина, выступившего изначальным инициатором сего действа, коротко взглянул на мать и, заручившись молчаливым согласием обоих, покорно последовал за маленькой командиршей, радостно подпрыгнувшей от того, что ее затея увенчалась успехом. – Ему, поди, не в первой пользоваться твоими деньгами? – сев на одно из свободных мест, язвительно осведомилась Чонен, когда младшие направились в кафе. – Тебя, однако, не смущает пользоваться ими, когда я плачу алименты, – холодно ответил Чанбин. – Я трачу их на нашего ребенка, а не на любовников. В отличие от твоих питомцев, я могу обеспечивать себя и сама. Я тоже работаю, если помнишь. Мне начать предъявлять тебе чеки? – Упаси боже, не стоит. Прекрасно помню, что ты работаешь и рад, что нашего общего бюджета хватает на Чэен. – Вот и отлично. Кстати, мальчишка твой что-то совсем юный. Компенсируешь безнадежно ушедшую молодость? – Чонен ядовито хохотнула, не скрывая своего отношения. – С каждым годом все младше и младше. Будь у нас сын, я была бы осторожнее. Но, благо, девочки тебя не интересуют. – Чонен, хватит, – Чанбин устало вздохнул и потер переносицу. Разговоры с бывшей женой, частенько оканчивавшиеся конфликтами, были ему малоприятны, и он всегда стремился свести их к минимуму, за исключением дня рождения дочери и некоторых прочих праздников, проводимых частично совместно. – Тебя так интересует моя жизнь? Долго еще ты будешь муссировать эту тему? – Много чести, – фыркнула женщина. – Мне нет дела до твоей жизни. Достаточно было три года назад застать тебя с каким-то малолеткой в нашей же спальне. Достав из небольшой сумочки телефон и переводя свое внимание на него, она дала понять, что обмен любезностями окончен. Чанбин не возражал, считая себя выше мелких дрязг и не имея ни малейшего желания продолжать бессмысленную дискуссию. «Сюр, конечно. Помогаю своему бывшему с его дочкой», думает Хенджин, когда Чэен, ничуть не тушуясь, указывает, мороженое с каким вкусом она предпочитает. – Целых пять шариков! Держи, – солнечно улыбается Даниэль, протягивая девочке стаканчик. Кажется, они нашли общий язык, несмотря на разницу в возрасте, и поэтому, заболтавшись о какой-то ерунде, не обращали внимания на Хенджина. Впрочем, им пришлось прерваться, так как к стойке подошли новые покупатели. – Спасибо, что помог! Ты такой добрый! – сказала донельзя довольная Чэен, не отпуская Хенджина ни на мгновенье. – И еще очень красивый. Устами младенца, как известно, глаголела исключительно истина. Хенджин едва удержался от фразы «Твой папа тоже так считает», и лишь улыбнулся, поблагодарив девочку за комплимент. Они выходят из кафе, и Чэен, выдернув крохотную липкую ручку, вновь устремилась занять место на отцовских коленях. Хенджин, прежде так же занимавший их, но в более интимной обстановке, проследовал на свое место. Неприветливая Чонен, занятая своим телефоном, не слушала болтовню дочери, что взахлеб рассказывала отцу о всех-всех-всех своих делах и происшествиях. Чанбин вполуха слушал ее, вставляя время от времени невыразительные «ого» или «вот это да». Хенджин ощущал себя глупо и неуютно. Помада на губах стала казаться ему слишком вызывающей, блузка – смешной и безвкусной, и сам он был весь какой-то нелепый, нескладный, неловкий. На дворе лето, а он в черном – не иначе готический принц, несущий траур по былой влюбленности. Совершенно чужой человек для этой семьи. Для него здесь не было места. Хотелось поскорее уйти. Не он один чувствовал себя не в своей тарелке. Чонен, с самого начала пребывавшая не в самом приятном расположении духа, только и ждала, пока Чэен выговорится и съест мороженое, дабы поскорее покинуть кафе и уйти восвояси. – Не собираешься доедать? – спросила она, видя, как девочка превращает оставшиеся шарики в разноцветное месиво, сминая их ложкой. – Тогда пойдем, мы и так засиделись. – Я не хочу! – капризно протянула та. – Хочу еще побыть с папой! – Завтра побудешь, когда он за тобой заедет. Вставай, – женщина была непреклонна, и Чэен, порядком расстроившись, нехотя спустилась на деревянный пол. На прощанье Чанбин обнял ее. Он любил свою дочь и любил проводить с ней время, пускай и ограниченный форматом воскресных встреч. – Пока! – она помахала рукой Хенджину, а потом ойкнула, поняв, что позабыла спросить самое главное: – А как тебя зовут? – Это неважно, – отрезала Чонен. – Пошли, Чэен-а. Взяв дочь за руку, она направилась к выходу. На том неожиданная и, сказать по правде, не самая приятная встреча завершилась, и Чанбин выдохнул, отбрасывая былое напряжение: – Не думал, что мы с ними столкнемся. Н-да, как удивительно тесен мир. Хенджин помолчал, ожидая объяснений, но так как их не последовало, задал вопрос сам: – Это все, что ты хочешь мне сказать? – А что ты хочешь услышать? – Ты женат? – Нет, что ты. Чонен моя бывшая жена. Чэен наша дочь. Чанбин вообще не испытывал ни капли неловкости, будто все было само собой разумеющееся. Тот факт, что ни разу прежде он даже вскользь не упоминал о такой важной части своей биографии говорил сам за себя. – Ты не рассказывал мне о том, что у тебя дочь. Что ты был женат. Чанбин пожал плечами: – А это имеет какое-то значение? Это ведь никак тебя не затрагивало. Чанбин не замечал того, как резко и даже подчас грубо звучали некоторые его высказывания. Имея в виду, что траты на дочь никак не пошатнули бы уровень благополучия его юного избранника, он облек слова в такую форму, что значение сразу же приобрело отталкивающий смысл: ты настолько никто, что я не обязан посвящать тебя в подробности своей жизни. Хенджин извечно пытался оправдывать его высказывания подобным образом, зная за собой меланхолическую слабость придавать обычному чувствительный оттенок трагичного, но чем дальше, тем меньше у него возникало желания смягчать реальность. – Твоя карточка, – бесстрастно сказал он, возвращая ее законному обладателю. – Спасибо, что помог Чэен. Ты ей понравился. Уверен, завтра она прожужжит мне все уши, говоря о тебе. – Можешь передать ей от меня привет. Мило, что у вас один вкус. Чанбин оценил шутку, издав короткий смешок. Меж ними вновь повисла тишина, пока он не прервал ее: – Сейчас это уже не так важно, но я кое-что вспомнил. В день нашего знакомства, когда я спешно уехал, Чэен сильно заболела. Температурила, бредила. Звала меня. Вот Чонен мне и написала. Что ж, по меньшей мере, хотя бы свою дочь он берег, раз посреди ночи сорвался по первому зову. Чэен повезло. – И что, разве ты не мог сказать мне все, как есть? – поинтересовался Хенджин, а затем всплеснул руками, мол, какой дурацкий он задал вопрос! Плевать Чанбину было на то, что в тот момент в клубе думал какой-то малознакомый мальчик на одну ночь и как себя чувствовал. – Ах, точно! Это не мое дело. Не лезу. – Не в том суть. Думаю, ты бы просто меня не понял, если бы я сказал, что еду к дочери. Ну, и да, тогда мы были едва знакомы. «Как и сейчас», с горечью подытожил Хенджин. У Чанбина никогда не было на него серьезных намерений, какие бы замки младший ни возводил, сколь надежд бы ни питал. Имея ребенка, человек рассказывает об этом на ранних этапах, втором или третьем свидании, ведь при стремлении обзавестись партнером искренность играет не последнюю роль. Чанбин и не думал посвящать Хенджина в подобные тонкости своей жизни, и тот так и не узнал бы о существовании девочки, не подбрось мироздание столь удачно неудачный случай. Розовые очки бьются стеклом внутрь; в его случае они лопнули уже давно, а сейчас с треском сломалась и оправа, превращая прибор в горстку не поддающегося ремонту хлама. Хенджин поймал себя на мысли, что он не чувствует ничего. Ему было абсолютно все равно, и вместе с тем он ощущал легкость, словно бы оковы, державшие его прежде, наконец, расцепились. – А сколько ей лет? – спросил он праздного любопытства ради. Тема эта уже нисколько не задевала его, как и, впрочем, что-либо вообще, связанное с Чанбином. – Исполнилось шесть этой зимой. – Я мог бы быть ей старшим братом, судя по возрасту. Забавно. Хенджин встал со своего места. Все, что он хотел услышать, он услышал, и продолжать было бы бессмысленно. Он не даст Чанбину того, чего тот хотел, а за иным поддерживать связь не представлялось возможным и необходимым. Хенджину это было и не нужно. Единственный, в ком он нуждался, был совсем другой человек – именно с ним он хотел делимых на двоих воспоминаний, счастливых и не очень, исполненных теплом или пепелящей страстью, яркими эмоциями, слезами, бессонными ночами и долгими разговорами до самого утра, потому что таковой представлялась ему жизнь, бьющаяся ключом неутолимой жажды в его наивные семнадцать. – Что ж, на этом все? – спросил Чанбин; по его лицу, как и обычно, было трудно прочесть, какие эмоции он испытывал. – Может, все же подумаешь над моим предложением? – Вряд ли оно мне интересно, – отрицательно покачал головой Хенджин и, слегка приподняв руку в знак прощания, оставил старшего. Минхо, судя по времени, уже приехал, и заставлять ждать себя больше положенных (и, кроме того, прошедших) пятнадцати минут было бы не слишком красиво. История закончена, и он хотел узнать, что ожидало его на новых страницах. Парк и пестрая аллея, полнившаяся благоуханием цветов и птичьим гомоном, остались позади. Завидев Минхо, смиренно ожидавшего близ мотоцикла, Хенджин ускорил шаг и, подойдя ближе, поспешил обнять парня за шею. Рядом с ним ему стало куда комфортнее, чем было до. Они, взаимно соскучившиеся друг по другу всего за сутки, обменялись несколькими шутливыми репликами; Минхо спросил, как все прошло, на что Хенджин многозначительно улыбнулся. Долгий, подробный рассказ он решил приберечь на потом, когда они забредут в какое-нибудь интересное место, например, в одно из тех поп-ап кафе, которые периодически то открываются, то закрываются, меняя локации; там они прикупят несколько памятных безделушек, которые Хенджин, несомненно, запечатлеет на фото, а спустя некоторое время, вволю насмотревшись на всевозможную эстетичную мелочевку, отправятся ужинать куда только душа пожелает. И все это время они то и дело будут искать касаний друг друга, с головой утопая в своей бесконечной влюбленности. Если бы Хенджину пришлось пережить события последних месяцев еще раз, он, не задумываясь, согласился бы на это – Минхо того стоил, и даже больше. Мельницы его сердца вовсю двигались силой имени возлюбленного; полет их крыльев, прерванный прежде, набирал обороты, что хоровод стрелок часов ⁴. Их лето не окончится, а его след не сотрется вовек.