Чёрные вороны в белых одеяниях

      

Чёрные вороны в белых одеяниях

      Гордость, честь и принципы – всё это не пустые слова для госпожи Исиды. Гордость обретается через самоуважение, требовательность к себе и свои собственные достижения. Честь – через упорный труд, воспитание самого себя. Принципы есть ориентир в бескрайнем океане жизни и то, без чего нельзя называть себя ни гордым, ни честным человеком. Тот, кто сумел «огранить себя сам», овладел искусством квинси в должной мере и привнёс большое благо в семью, достоин зваться главой семьи Исида.       Аяме* понимает, что сильно ошиблась, когда пыталась взрастить всё это в своём сыне жёсткой рукой. Да, у Рюкена есть принципы, он достаточно горд, но он бежит от собственной семьи и наследия как лесного пожара. Как бы на такой позор отреагировали бы их предки? Что бы они сказали ей?..       Она провалилась и как мать, и как глава семьи. Это одно из самых болезненных и горьких осознаний в её жизни. Ещё хуже – стоять и смотреть с каменным лицом в спину уходящему сыну.       Госпожа Исида со стопроцентной уверенностью может сказать, что он станет успешным в привычном для многих людей понимании.       Она также может сказать, что отрицание части самого себя – своей природы и наследия – не сделают его счастливым…       Но Аяме промолчит.       Рюкен возжелал свободы и жизнь, противоположную жизни своей матери. Она даст ему возможность и на то, и на другое.       Госпожа Исида оплакивать свои провалы и собственную жизнь будет в ночной тишине под равномерный стук дождя по крыше. От поиска собственных ошибок и осознания их последствий ничто не должно отвлекать.       

***

      Смирение и принятие собственной судьбы и судьбы семьи приходят постепенно. Горечь уже не такая сильная, но печаль, сменяющая её, прочно вцепляется когтями в сердце.       Кажется, что история семьи Исида закончится с её смертью и это больнее всего. Если у её сына и будут дети, то он не подпустит их бабушку к ним и на пушечный выстрел, не говоря уже об участии в воспитании и обучении искусству квинси.       Если им вообще передастся этот дар.       Аяме почти физически ощущает гудящую ярость и холодный гнев, исходящий от семейного алтаря в подвалах особняка. Это первый раз на её памяти, когда с иной стороны исходит столь мощная негативная энергия. Даже когда она выходила замуж за Сокена, род, из которого она происходит, не был столь зол на неё. Даже когда её младший брат умер от странной болезни, не дожив до своего пятнадцатилетия всего шесть дней, дом излучал отчаяние и страх, а не сущую ненависть и злобу.       Ей придётся спуститься в подвал.       

***

      Нет ни подношений, ни молитв.       Есть лишь боль и страх, когда она стоит на коленях и чувствует, будто тело пронзают тысячи мечей и тысячи пар холодных синих глаз смотрят на неё с осуждением и той же болью, что живёт её сердце.       В помещении становится жарко настолько, что она почти не чувствует кровь, капающую с носа и из ранок в виде месяца на ладонях, оставленных от ногтей.       Глаза чёрного ворона на моне горят синим пламенем, выжигающим её сына – её наследие и гордость – из семьи.       

***

      Её здоровье подкашивается после ухода Рюкена. След от нападения пустого на ноге иногда болит невыносимо, и подолгу куда – то отлучаться из дома не получается. Правда, за последние два года ей стало лучше, но о поездках в отдалённые префектуры можно забыть.       Аяме мало что трогает за душу теперь и вкус жизни постепенно вымывается из памяти. Она по инерции продолжает заниматься семейным бизнесом, но уже без заинтересованности и огня в душе. Какой смысл? Едва она проживёт ещё хотя бы с десяток лет. Смерть близко и уже дышит в затылок. Мало что может волновать в предчувствие кончины, и всё дальше она от людей. Даже любовь к мужу – и та сгорает.       Единственные вещи, о которых она продолжает усиленно заботиться, это алтарь и её любимые ирисы в саду, привезённые с подножья горы Мива. Синие цветочные «воины» напоминают ей, что она всё ещё жива, а иссиня – чёрные вороны, что не стоит бояться смерти. Крылатые каркающие духи гор смотрят на неё холодными глазами с заинтересованностью и человеческим любопытством.       Возможно, у неё паранойя или начался маразм.       

***

      За окном льёт холодный ноябрьский дождь, когда телефон разрывает тишину раннего утра. Госпожа Исида поднимает трубку – она всё равно не спит – и ждёт безусловно важной новости.       Канаэ взволнованно сообщает ей о рождении внука.       Момент, когда сердце старой леди начало биться быстрее от тихой радости, совпадает с гулким приветствующим рёвом и каркающим хохотом курильщика, исходящим от семейного алтаря, и вороны стаей кружат над её домом.       «Это ваш последний шанс».       

***

      Сокен долго уговаривает её навестить сына. Она соглашается с ним, что рождение внука может стать отличным поводом для примирения с Рюкеном, но Аяме медлит. Ощущение, что что – то не так, не отпускает её.       В конце концов, она соглашается. Неделя уходит на то, чтобы Катагири уговорила своего мужа перестать упрямиться и согласование даты встречи. Спустя месяц с рождения Урю, его бабушка и дедушка впервые видят своего внука. Малыш, на удивление, спокойный и тихий. Рюкен был слишком шумным и капризным. Впрочем, он всё ещё капризничает и что – то бухтит, когда Канаэ передаёт своего сына на руки к бабушке.       Волосы её внука иссиня – чёрные. Аяме невольно приходит в голову мысль, что в нём всё же чуть больше фамильных черт, чем в Рюкене. Тот слишком много взял от Сокена, включая светлые волосы.       И оба белые вороны в своих семьях. Такие долго и счастливо не живут.       Но ярче всего выделяются глаза. Сокен сравнивает их с синим морем. Госпожа Исида думает, что они имеют тот же цвет, что и её любимые ирисы.       Урю внимательно смотрит на неё слишком старыми глазами, слишком пронзительным взглядом для ребёнка, будто оценивая и сравнивая с кем – то, а после улыбается так, как могут только младенцы и хватает её за палец. Аяме чувствует, как и сама начинает улыбаться в ответ маленькому человечку. Пожалуй, в этот момент она готова простить Рюкену всё.       След от нападения пустого перестаёт болеть.       

***

      Нельзя сказать, что она помирилась с сыном. Скорее, они оба отпустили друг друга и предпочли забыть, что являются родственниками. Внезапно для самой себя, госпожа Исида обнаруживает, что ей всё равно. Куда как больше её беспокоит судьба внука. Она была не лучшим родителем, право, но каким будет Рюкен? Что он будет делать с собственным отрицанием наследия квинси, если в Урю проснётся их дар?..       «Не если. Когда… Когда придёт время, направьте его. Искупите свои ошибки перед нами.»       Впрочем, Рюкен в любом случае отказывается с ней общаться сам и запрещает это Урю.       

***

      На месте следа от пустого на ноге теперь, спустя годы, тонкая белая полоска шрама. Часть утраченных ранее сил возвращается, как и любовь к жизни. Её рабочий график теперь расписан чуть ли не поминутно, и наконец – то можно выезжать дальше токийской префектуры.       Аяме не сомневается, что рано или поздно за своё благополучие ей придётся расплатиться перед высшими силами, а пока можно наконец – то съездить в дальние уголки страны и посылать внуку подарки, раз уж общаться напрямую она с ним не может.       

***

      Расплата начинается в день Аусвелена, когда умирает Масаки и впадает в кому Катагири. Она никогда никому не признается, что немного скучает по вздорной рыжей и то, как сильно печалится по тихой и нежной Канаэ.       Страх, что нечистый король отнимет и жизнь её внука, сменяется удивлением и облегчением, когда Сокен пересказывает ей по телефону, что с ребёнком всё в порядке. Он здоров, но сильно напуган и устал после долгого плача.       

***

      Дальше – хуже.       Катагири всё больше слабеет и надежды спасти её тают с каждым днём. Рюкен всё больше замыкается в себе и с головой уходит в работу, вплоть до ночёвок прямо в больнице. Её пугает, что её сын, ослеплённый своим горем, начинает забывать о том, что он не только муж, но и отец.       Урю всё больше отдаляется от отца. Смерть матери истончает и без того непрочную эмоциональную связь. Они перестают разговаривать друг с другом.       Похороны длятся недолго: дождь льёт как из ведра и кажется, что непривычно холодный воздух для сентября пронзает до костей. Холоднее его только мёртвый взгляд её сына. Она хочет подойти к нему, но её останавливает безнадёжный взгляд внука. Он переводит взгляд на своего отца, глядящего на могильную плиту, и едва заметно качает головой, будто намекает, что любой разговор с Рюкеном бесполезен. Её настораживает, что тот не замечает, как далеко стоит от него его сын.       Неизвестно, сколько бы они ещё смогли простоять, но траурную тишину разрывает детский кашель, ненадолго вырывающий Рюкена из скорбных мыслей. Они просто кивают друг другу в знак прощания, и госпожа Исида вновь чувствует ту самую горечь, с которой жила до рождения Урю. Но на этот раз она от понимания, что, кажется, она передала душевную слепоту своему ребёнку. Можно сколь угодно глубоко переживать собственное горе, радеть за гордость квинси или трудиться на благо семьи, но никогда не следует забывать о тех, кто рядом с тобой.       Жаль, что ей потребовалось столько лет, чтобы понять нечто столь простое.       

***

      У Урю пробуждаются силы квинси, через пару недель после похорон. Мальчик непроизвольно начинает поглощать духовные частицы и пугается, когда с ладоней срываются маленькие синие огоньки, едва не поджигающие ковёр в его комнате.       Надо видеть, как кривится Рюкен, когда просит Сокена обучить ребёнка необходимым основам. Её сын яростно против того, чтобы Урю переехал в фамильный особняк.       После смерти жены отрицание своего наследия перетекает в глубокую ненависть, уродующую часть души.       Аяме хочется выпороть ремнём этого взрослого эгоистичного ребёнка.       Его сын явно талантлив и силён, раз смог пробудить силы квинси в свои неполные девять лет. Основ будет недостаточно – они отнимают слишком мало энергии, и Рюкен рискует проснуться во время пожара посреди ночи.       Аяме не может дать ремня упрямцу, но всё ещё может поговорить. Разговор заканчивается громким скандалом и вываливанием всего того, что они думают друг о друге.       

***

      Сокен всё же начинает учить мальчика. Его настораживает то, с какой скоростью ребёнок усваивает информацию, и то, какой острый у его внука язык. Урю интересно всё. К сожалению, это включает и взаимоотношения в его семье. Его рекорд – задать семь неудобных вопросов за час, на которые Сокен не знает, как ответить.       Ещё хуже слушать лекцию от ребёнка, что форма квинси имеет «очень дурацкий и непрактичный для быстрого реагирования крой. И вообще, сенсей, белый слишком заметен и пачкается быстро, а отбеливатели нынче дороги. И потом, ходить в одежде, напоминающей рясу католиков, но самим жить в Японии и исповедовать синтоизм – это странно.» Никогда ещё на памяти Сокена так не обругивали стандартную форму, введённую последователями Яхве ещё тысячелетие назад.       Госпожа Исида думает, что её внук потрясающ, и долго смеётся над выражением лица своего мужа, пересказывающего ей последний урок. Она не подозревает, что он будет последним для её мужа.       

***

      Ей надо ненадолго уехать по делам. Она прощается с мужем, говоря, что скоро приедет и обязательно выслушает его мысли по поводу дальнейшего обучения Урю. Но всё же душу гложет сомнение. Может, не следует ехать сейчас?.. Исида качает головой, отгоняя тени сомнений. В конце концов, что может произойти с ней в обычной рабочей поездке?       Переговоры с поставщиками из Киото и поездка в целом проходят как по нотам. У неё даже остаётся время, чтобы посетить один из храмов у горы Курама, где ненадолго ей удаётся обрести успокоение, но не зарубить тревогу до конца.       Её покой нарушает нервная трель мобильного телефона, когда она проходит через последние тории** и вновь оказывается у дороги, ведущей в город. Отвечать на вызов не хочется, но, увидев, что, это номер сына, она принимает вызов. Рюкен долго молчит после приветствия, но потом сухим надломленным голосом сообщает ей о смерти отца.       

***

      Августовская гроза заканчивается, когда стрелки показывают полночь. Нормально спать не получается никак уже четвёртую ночь. Приходится вырывать часы сна в дневное время и весь привычный график сбивается.       По словам Рюкена, Сокен и Урю привычно тренировались в парке, но появились несколько пустых. Сокен велел мальчику бежать, а сам остался. Он уничтожил пустых и погиб сам.       После ужаса и шока от новостей, после пролитых слёз в одиночестве и на похоронах, сейчас она приходит в себя и начинает обдумывать произошедшее. Ей не кажется странным, что Сокен погиб – он ослабел за последние годы, но… Почему синигами не появились сразу? Несколько пустых – целая группа – слишком заметны. Проводники душ должны были заметить их довольно быстро и появиться максимум через пятнадцать – двадцать минут, но они пришли только через два с чем – то часа, забрали душу и ушли. Непонятно и то, почему хотя бы один пустой не последовал за спасающимся Урю – дети всегда были для них лёгкой мишенью. Синигами не заметившие вернувшегося на место бойни ребёнка, подглядывающего за нерасторопными жнецами, слишком подозрительны… Всё же ребёнок явно везуч.       Аяме тяжело вздыхает, поднимается с кровати и идёт к гардеробу. Она не сможет уснуть в любом случае, так может хоть прогуляется.       

***

      Она паркует машину недалеко от входа на кладбище. На душе так тяжело, что она не замечает ни то, как быстро поднимается в гору, ни провожающего её долгим взглядом одинокого ворона, удобно устроившегося на толстой ветке старого кедра.       Не доходя до могилы двадцати шагов, Аяме останавливается. Кого она точно не ожидает тут встретить посреди ночи, так это своего маленького внука. Куда, чёрт возьми, смотрит её сын?!       Мальчик никак не реагирует на её приближение и только когда она подходит на расстояние шести шагов, Урю поднимает на неё взгляд заплаканных глаз. На его бледных щеках высохшие от слёз дорожки, белая рубашка чем – то испачкана, будто тот упал или продирался сквозь кустарник, а куртка небрежно лежит на земле рядом. Ему совсем не холодно?       Они с любопытством рассматривают друг друга, пока наконец, Урю не разрывает тишину:       − Бабушка Аяме?       − Внук, - кивает она и продолжает, - почему ты здесь один?       Урю снова переводит взгляд на могилу и долго молчит. Ей уже начинает казаться, что он забыл про её вопрос.       − Отец ночует в больнице, а мне не хочется быть в квартире одному.       − Разве он не будет волноваться за тебя?       − Не думаю.       Они молча стоят у могилы Сокена и каждый думает о чём – то своём. Единственный их свидетель изредка каркает где – то вблизи. Листва тихо шепчет что – то под лёгким прикосновением ветра, пока Луна убаюкивает своим иллюзорным светом беспокойный ручей…       − В – вы не могли бы продолжить обучать меня техникам квинси? – голос ребёнка дрожит то ли от холода, то ли от нервов.       − Только если ты не будешь гулять по ночам где попало без куртки, - говорит она, поднимая настрадавшуюся вещь с холодной земли. Придётся постирать.       Она накидывает на радостно улыбающегося внука свой белый палантин с мелким узором крестов внизу и прикидывает, какой скандал устроит ей Рюкен за её решение.       − Тебе также придётся переехать в особняк нашей семьи. Там есть все условия для тренировок и записи, по части которых ты будешь учиться самостоятельно после того, как я смогу убедиться в том, что твой уровень достаточно высок для твоего возраста, хорошо?       − Да!       − Прекрасно. Теперь идём быстрее, тебя нужно привести в порядок, а мне − подыскать подходящий ремень для твоего отца...