Весёленькое лето

Майор Риза Мустанг – в девичестве знаменитая лейтенант Хоукай, «Глаз Сокола» – год назад и помыслить не могла, насколько изменится её жизнь.   Вернее, как раз год назад она начала понимать, что пришло время для новой главы – в тот момент, когда уже фюрер Рой Мустанг подрагивающими от волнения пальцами надел ей обручальное кольцо на палец. В тот день всё было идеально – Эдвард Элрик без конца язвительно подшучивал над своим начальником, который пропускал две трети этих шуток мимо ушей и так был погружён в себя и в свою нервозность, что Стальному алхимику всё сходило с рук. Альфонс Элрик, младший брат «Стального босса», исполнял тогда роль местной «феи-крёстной» – помогал невесте с её свадебным платьем (Риза на самом деле не любила платья – мол, неудобно, но в день такого торжества ей очень хотелось удивить будущего мужа – и у неё это получилось) и причёской, успокаивал жениха, утихомиривал своего старшего брата, когда тот готов был слишком уж распоясаться и вообще работал своего рода «тамадой» – что с его весёлой улыбкой, поразительным тактом и умением хорошо говорить (научился за годы, проведённые в поисках Эда) удавалось ему на высшем уровне. Ребекка, лучшая подруга и подружка невесты, в лиловом платье впервые на памяти Ризы плакала от нахлынувших эмоций во время тоста. Радостные и не знающие, куда себя деть, Фарман и Фьюри, довольные и весёлые Бреда и Хавок, плачущий Армстронг, заикающийся от волнения сам Рой, все в костюмах и галстуках-бабочках – всё было ей, хладнокровному снайперу, в новинку.   Как было в новинку отсутствие необходимости скрывать свои чувства. Как была в новинку нежность, которую больше не нужно было прятать. Жизнь перевернулась с ног на голову, когда после необыкновенно серьёзного и лиричного тоста, который произнёс Альфонс, Эдвард тряхнул головой и громко скомандовал: «Ну всё, хватит болтать – ГОРЬКО, мать вашу!» – и она, не успев ни подумать, ни испугаться, почувствовала на своих губах губы Роя Мустанга – человека, которого она любила, сколько себя вообще помнила.   Нет, не сказать, что свадьба так уж изменила характер Ризы. Она всё-таки осталась собой – сдержанной, рассудительной, осторожной девушкой – даже женщиной, – которая на людях держит себя в руках. Да и сам Рой оставался собой же – ехидным, прости Фламель, как говорят некоторые государственные алхимики (не будем показывать пальцем, кто именно), заразой-занозой в причинном месте в личном общении, хладнокровным командиром на работе. И всё же…   Всё же оба ныне Мустанга очень изменились за последний год. Семейная жизнь сделала обоих мягче – и в кои-то веки они не стали это расценивать как что-то плохое. Просто приняли как данность.   Хотя дело было не только в семейной жизни – если под семейной жизнью понимать только проживание двух любящих супругов под крышей одного дома. Изменениям была ещё пара причин. И первая из них – безусловно, шебутная компания четырёх светловолосых парней-алхимиков.   Что Риза, что Рой в какой-то момент (она раньше, он позже) были вынуждены с удивлением себе признаться, что у них, оказывается, есть материнский и отцовский инстинкты соответственно. И это невзирая на годы службы, тяжёлое и мрачное прошлое и давящие на них воспоминания. Майор Мустанг приняла этот факт довольно спокойно – как само собой разумеющееся. Когда Эд и Ал вернулись буквально с того света, она почувствовала огромное облегчение – как будто нашлись два пропавших без вести сына. Фюреру это признание самому себе далось труднее – понадобилось полгода потрясений, просиживаний у больничных коек, страха и даже слёз, чтобы понять, что Элрики ему уже давно приходятся «сыновьями». Но признать это всё-таки пришлось – относиться к молодым алхимикам иначе не получалось. А те и не сопротивлялись – Эд словно «оттаял» после чуть было не случившейся трагедии с Завистью, Ал всегда был ласковым и заботливым… обоим не хватало родительского тепла – и Мустанги, где-то наугад, где-то инстинктивно, порой нелепо и неумело, но всегда искренне старались дать им это тепло – тем более, что в них самих за годы молчания такого тепла накопилось на целую армию Элриков.   Так что совершенно ничего удивительного не было и в том, что, когда рядом с Элриками вдруг оказались ещё два таких же умных, весёлых и красивых парня с золотыми волосами – то есть, братья Трингамы, – «родительское тепло» Мустангов как-то очень просто, само собой распространилось и на них. Тем более, что Рассел и Флетчер, как на тот момент уже догадалась Риза, нуждались в бескорыстной заботе едва ли не больше своих друзей – настолько они к этой самой заботе были непривычны. Рассел смотрел букой, как ощетинившийся ёжик, у Флетчера чуть что глаза были на мокром месте.   Спустя полгода оба расправили плечи – синие взгляды перестали быть такими затравленными, голоса зазвучали смелее и веселее. Конечно, во многом здесь была заслуга Эда и Ала, с места в карьер попросту принявших Рассела и Флетчера как часть семьи. Но и за собой, и за своим мужем Риза всё-таки признавала скромную роль в произошедшем чуде – в том, что теперь у неё негласно было четыре взрослых сына, которые могли закатывать глаза и ворчать, но всё-таки под её строгим взглядом безропотно съедали по утрам всю кашу, а в обед – весь положенный им суп. А ещё надевали шарфы и шапки по холоду и шляпы в жару. А ещё редко-редко – но всё-таки оговаривались и звали её «мам». Но последняя – и самая главная всё-таки сейчас – причина была даже не в материнском инстинкте Ризы и отцовском инстинкте Роя. Вернее, как раз именно в нём – но не только и не столько в отношении «этих четырёх оболтусов», как их за глаза называл фюрер. Причина таилась в самой Ризе Мустанг. Если говорить совсем точно – под её сердцем. А если перестать ходить вокруг да около, то ещё проще – в её беременности.   Майор Мустанг боялась и ждала этого момента. И вот, когда в ноябре доктор подтвердил «диагноз», она день ходила в прострации, не зная, как рассказать мужу и какая у него будет реакция. Реакция, разумеется, была закономерной.   Когда к Рою вернулся дар речи (Риза уже всерьёз испугалась – по её ощущениям, он молчал минут пять), фюрер севшим голосом зачем-то уточнил:   – Ребёнок... от меня?   Майор разве что за голову не схватилась – но очень красноречиво закатила глаза.   – От вас, конечно! – иногда они и дома по привычке говорили на «вы», но в этом не было ничего странного, никакой официальщины и искусственности. Просто такая почти шуточная дистанция. – Разрешите доложить, господин фюрер, – и, не дожидаясь разрешения, сердито (как тогда, когда она объясняла по телефону Хьюзу, что дети на третьем месяце не рождаются): – Мой муж – идиот!   Рой повёл себя неожиданно – он до неприличия громко рассмеялся, запрокинув голову назад, а потом вдруг быстро – так быстро, что майор даже не успела его остановить – опустился на колени, обнял жену за бёдра, прижался лбом к её животу и... заплакал.   Конечно, позже тем же утром в свой кабинет он влетел совершенно хмельной и счастливый – устроил внеплановый выходной и грандиозную попойку всей команде, за шкирку вытащил молодёжь из-за их рабочих столов… Риза сидела в баре рядом с ним и, посмеиваясь, пила из стеклянного стакана вишнёвый сок. Флетчер, сидевший по левую руку от неё, всё время с самым серьёзным видом что-то спрашивал у Ризы о её здоровье и наследственных проблемах и записывал это в блокнот – пока Рассел и Эд напропалую стебались над совсем захмелевшим и благодушным Роем, а Ал уговаривал их прекратить...   С тех пор утекло много воды. К весне майора Мустанг буквально заставили уйти в декрет, чтобы не рисковать собой и ребёнком – и заскучавшей без штабной работы Ризе пришлось найти себе новые развлечения помимо бесконечного перебирания и проверки табельного и личного оружия, тем более что после шестого месяца она уже и сама стала побаиваться своих винтовок; да и неудобно же их перебирать, живот начинает стеснять...   Неожиданно для себя Риза начала хорошо общаться с Идзуми Кёртис. Если раньше между ними было почтительное холодное уважение (Риза признавала строгого «сенсея» Элриков в «домохозяйке», Идзуми видела бесстрастного снайпера-военного в сдержанной подопечной Мустанга), то теперь Риза познавала материнство – и, как ни странно, никто, кроме Идзуми, не мог её понять лучше. Женщина, потерявшая своего ребёнка и обретшая его спустя столько лет (Гнев уже совсем «оттаял» и превратился из буки в балованного домашнего любимца), действительно могла унять все или почти все возможные страхи женщины, которая вовсе не знала семейной жизни до 28 лет. Сближению способствовала и всё та же светловолосая молодёжь в лице четырёх парней, которых что Риза, что Идзуми считали своими детьми.   Сенсей Кёртис за последние несколько лет и сама стала куда мягче, чем была раньше; майор Мустанг училась быть мягкой для своего будущего родного ребёнка – в этом они были страшно похожи.   Круг общения Ризы, удивительным образом расширившись, включил в себя и Грейсию Хьюз, дочка которой уже подрастала и вот-вот должна была пойти в школу, и ровесницу мальчиков – Розу, – которая воспитывала сейчас сына в Лиоре и время от времени приезжала то в Ризембург навестить Винри, то в Централ увидеться с Элриками, которые неизменно были ей ужасно рады (и в один из приездов познакомили её и её сына с Трингамами и с тех пор были ужасно рады этой семье вчетвером). Риза мысленно поражалась, как опыт беременности может менять женщин и сближать их – между Идзуми, Грейсией, Розой и ей – Ризой Мустанг – на первый взгляд, не было ничего общего. А поди ты.   Конечно, все они опять же оставались самими собой – сложными людьми со своими переживаниями, воспоминаниями и интересами. Мир Идзуми не схлопнулся на Гневе, Грейсия жила не только памятью о муже и дочкой, Роза не оставляла своих религиозных исканий, хотя и стала в них куда глубже и серьёзнее. А сама Риза по-прежнему была в первую очередь майором – не Хоукай, так Мустанг, разница на самом деле не так велика.   Но всё же мир для Ризы стал до странности необъятным. То, от чего она раньше отмахивалась, считая себя выше этого (только женщины на гражданке могут заниматься такой исключительно женской ерундой, как готовка, вязание, вышивание и прочие атрибуты набившего оскомину «простого женского счастья», которого почти никогда не желали женщинам в форме), оказалось неожиданно интересным и, если не захватывающим, то по крайней мере умиротворяющим. К седьмому месяцу беременности майор Мустанг обрела навыки образцовой «домохозяйки», и Рой, не переставая удивляться многогранности характера жены, возвращался в сверкающий чистотой дом к божественно пахнущему ужину из трёх блюд. К девятому месяцу, правда, от большей части таких радостей (как просто заботиться о своей семье) Ризе пришлось отказаться – мешал живот.   Зато в этот момент активизировалась молодёжь – мальчики в компании с Винри (которая, к большой радости майора Мустанг, наконец-то начала встречаться с Расселом и тоже «расцвела») проводили почти всё свободное время в гостях у Мустангов, развлекая беременную Ризу, веселя нервничающего Роя, переругиваясь и внося в немного скучное течение жизни весёлую суету. Всё это было необходимо и майору, и фюреру. Рядом с бойкой «шайкой-лейкой» Риза успокаивалась и искренне смеялась, чувствуя, что с её материнским инстинктом всё в порядке. А Рой…   Рой, конечно, ближе к концу третьего триместра беременности жены становился объектом для всё более ехидных шуточек язвительных Эдварда и Рассела – до того фюрер Мустанг сомневался в себе и переживал за свою семью. Конечно, он держал себя в руках лучше, чем в своё время его лучший друг Хьюз (с которым Эд, Ал и Риза, не сговариваясь, мысленно сравнивали Роя), и не позволял себе сходить с ума. Но в каждом его движении, жесте и поступке не в рамках работы сквозила обеспокоенность и желание стать настоящим – правильным – отцом для своей семьи. Дошло до того, что он как-то усадил совершенно недоумевающих Элриков и Трингамов на диван, плотно закрыл дверь в гостиную и угрюмо потребовал:   – А теперь рассказывайте.   – Что – рассказывайте? – озадаченно поинтересовался Альфонс, пока Эд, Рассел и Флетчер переглядывались.   – Что-что… – Мустанг прислонился плечом к стене, скрестил руки на груди и буркнул: – Как НЕ должен себя вести нормальный отец! Опыт у вас большой по этому вопросу, так что…   Конечно, после такого экстравагантного заявления ему пришлось удирать по всему дому от вставших на дыбы старших, а потом ещё и извиняться перед надувшимися младшими. Потому что Эд, конечно, по жизни ворчал на Гогенхейма, а Рассел в последнее время довольно скептически и нехотя вспоминал о Нэше, но всё-таки это были их отцы. А Ал и Флетчер просто сделали вид, что не видели, как их братья пытаются угрохать главу государства. Но в итоге, когда разъярённые молодые люди успокоились, Рой-таки получил, что хотел (хоть первый же комментарий младшего Трингама, залечивавшего «великому фюреру» рассечённую бровь, звучал: «В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ, НЕ ЗАДАВАТЬ ТАКИХ ДУРАЦКИХ ВОПРОСОВ ПО ПОВОДУ ЧУЖИХ РОДИТЕЛЕЙ!»).   Риза волнение мужа видела и, хоть и посмеивалась с него, была смущена и растрогана одновременно. Она радовалась, как маленькая, когда Рой в двадцать первый раз за сутки спрашивал, хорошо ли она себя чувствует и не хочется ли ей чего-нибудь вкусненького, даже экстравагантно вкусненького. В двадцать первый раз за сутки она тяжело вздыхала и принималась убеждать Мустанга, что ему не о чем переживать и что вовсе не у всех беременных меняются вкусы («Если не веришь, спроси у маленького Трингама, он тебе целую лекцию прочитает, как и мне!»), но никогда не ругалась. Хотя порой казалось, что беременна не она, а он – иначе зачем вообще будить беременную женщину на пятом месяце в три часа ночи из-за паники на тему «НЕ РОЖАЕШЬ ЛИ ТЫ»?   Одним словом, беременность протекала спокойно – не без волнений, но радостно. Токсикоза у будущей матери не было, экзотических развлечений она не требовала, внезапных перестановок дома не устраивала, истерик не закатывала. Правда, чем ближе к родам, тем больше сама Риза ощущала приступы накатывающей тревоги, с которой не могла справиться сама и даже при помощи звонков Идзуми. В таких случаях она отправляла мужа куда-нибудь подальше и звонила Флетчеру и Альфонсу. Оба младшеньких чуть ли не спали с телефонами и к июлю привыкли, что нужно будет сорваться в любое время дня и ночи.   Флетчер проверял пульс майора Мустанг, буднично опускал ладонь ей на живот и важно объявлял, что «с медицинской точки зрения переживать не о чем». Ал всё время, что его лучший друг проводил экспресс-диагностику, заваривал чай, держал взволнованную Ризу за руку и ласковым мягким голосом уговаривал её не нервничать. Так сказать, перманентная физическая и психологическая поддержка. А там возвращался Рой, являлись, отчаянно зевая и недовольно бурча, Рассел и Эд, прибегала обеспокоенная Винри – и тревога отступала.   Вообще молодые люди проявляли поразительную выдержку, терпеливость и чуткость. Больше того – майор с удивлением замечала, что они с каким-то особым теплом говорят о будущем ребёнке Мустангов. Особенно мальчики – ладно Винри, но то, как Элрики и Трингамы спорили, кто родится – мальчик или девочка… Было похоже, что они действительно относятся к будущему сыну или будущей дочке Роя и Ризы как к – ни много ни мало – своему будущему же младшему брату или будущей сестре. Эд и Рассел умничали и важничали напропалую (конечно, ведь им-то не впервой проходить через пополнение семьи), но сами в душе переживали чуть ли не больше Роя Мустанга – вспоминая, что было тогда, много лет назад, когда они, ещё маленькие, ждали появления на свет Ала и Флетчера соответственно. Ал и Флетчер же просто радовались и восхищались на ровном месте, не обращая внимания на нервозность старших братьев. Ал в своё время видел рождение Элисии Хьюз, Флетчер вообще был медик и чего только за годы практики в больнице Ксенотайма не насмотрелся, но оба словно забыли этот опыт, отрешились от него – и теперь напоминали больших детей, ожидающих невероятного чуда.   В таких эмоциях и волнениях проходило необычайно жаркое и солнечное лето в Централе. Когда оно – лето – лениво перевалило за свою середину, стало ясно: нервы на пределе у всех. У четы Мустангов, у братьев Элриков и братьев Трингамов, у команды Мустанга, у Винри Рокбелл (которая, к большому своему сожалению, была вынуждена на две недели уехать в Ризембург по семейным делам, а потом ещё на какой-то срок в Рашвелл для подтверждения квалификации мастера по установке автопротезов, но, конечно, каждый день, а то и несколько раз в день звонила и без того дёрганому Расселу или, если тот не отвечал из-за своих экспериментов, не менее дёрганому Эду), у семьи покойного Хьюза (Элисия тоже с нетерпением ждала чуда рождения своего будущего друга или подруги), у семьи Кёртисов (ставших совсем друзьями семьи за эти месяцы), у Розы и её сына, у Ребекки, постоянно названивавшей своей подруге и дававшей непрошеные странные советы… в общем, у на самом деле огромного множества людей по всему Аместрису и даже за его пределами – потому что Флетчер вынужден был неизменно подробно каждые пару дней отчитываться о событиях и здоровье всех окружавших его близких одной юной ксингизской принцессе по имени Мэй Чан.   За этими заботами незаметно подступил судьбоносный август – любимый месяц Эдварда Элрика (потому что в августе родился Альфонс), один из любимых месяцев Рассела и Флетчера Трингамов (потому что год назад именно в августе они решились уехать из Ксенотайма в Централ) и Альфонса Элрика («Небо в августе очень звёздное!», с его слов) и будущий бесспорно любимый месяц Роя и Ризы Мустанг – потому что наступала тридцать девятая неделя беременности.