Матерь духа

В ушах звенит. В комнате – гостиной в родном поместье, родной и знакомой до самой последней мелочи – было светло и душно. Сквозь распахнутые окна лился неприлично яркий жёлтый свет, косыми полосами падал на пол и диваны, отражался от расставленных на столах ваз и очерчивал свежесрезанные шарики гортензий. Бледно-голубые, в тон цветам, занавески не трепыхались на ветру. Воздух и внутри, и снаружи недвижим. На западной стене, прямо напротив двери, картина в тонкой изящной раме. Мужчина, женщина, двое мальчиков и девочка. Семейный портрет. Теперь от него тошнит. Сильвар сидел на диване, на своём любимом месте, правым боком прижимая к подлокотнику маленькую подушку, расшитую жёлтыми ирисами. Родители – или как ему их теперь называть?.. – сидели напротив. Мамины губы… то есть, губы Руби ещё шевелились, она что-то говорила, взволнованно, высоким тоном, но он почти ничего не слышал. Был совершенно оглушён прозвучавшей секунды назад фразой. «Тебя родила другая женщина. Мы тайно усыновили тебя». Папа… то есть Анри взял её за руку и тоже что-то сказал… Сильвар опустил голову, потёр лоб, отчаянно желая, чтобы от этого простого жеста всё стало на свои места. Отросшие волосы упали на глаза. Из речей, раздававшихся над его головой, он улавливал только отдельные слова. …твоя кровная мать… …маленький!.. …Елена решила… …доставили… …она велела… …никто не знал… В какой-то момент он понял – с него хватит. Встал и, пошатываясь, пошёл к выходу. И без того душный воздух стал совсем невыносим. Проходя в проём арки, Сильвар задел косяк плечом, словно за миг позабыл дом, в котором вырос. – Сильвар!.. На улице будто бы легче. Он бредёт, не видя ничего вокруг. Перед глазами всё ещё залитая светом безмятежная гостиная за секунду до того, как его привычный мир треснул на части. Ноги приносят его в конюшни. Перед тем, как его позвали на этот разговор, он велел поседлать себе коня, собирался прокатиться по окрестностям и, кто знает, может, посетить земли Леммов, чтобы получить в подарок поцелуй юной леди. И сколько лет ему лгали! Улыбки, объятия, подарки, слова – это что, всё было ложью? Сильвару не хватает воздуха. Он резко тянет ворот рубашки, две пуговицы синей эмали с оттиском его инициалов на каждой не выдерживают и с жизнерадостным стуком сыпятся на пол. Он перехватывает своего гнедого Ильваса из рук конюха, взлетает в седло прямо там, под крышей, и стрелой вылетает в поля. Только когда в ушах свистит ветер, а в лицо бьётся флёр луговых трав, Сильвар может нормально вдохнуть. Никаких Леммов в его голове уже нет. Богам угодно, чтобы Эммелин сегодня не дождалась своего героя. Сильвар гонит коня к единственному человеку на свете, кто может сейчас принести его голове мир. За всю жизнь он привык приходить за советом и утешением к двум людям: матери и анкар. Но первую он не мог теперь видеть, а анкар… Толкая Ильваса в крутые бока, Сильвар благодарит богов за то, что этот жуткий разговор случился здесь, в фамильном доме Дювалье, а не в Латтингофе. Оттуда он скакал бы три дня, а не тридцать минут. Не того, совсем не того он ждал в подарок на свои девятнадцать лет. Думал, анкар наконец-то позволит ему выбрать и самому объездить себе жеребца из табуна лучших далийских рысаков. Она давно обещала. Но вместо подарка он получил это – разваливающееся на куски представление о собственной жизни. Как доскакал до дворца, как бросил повод слугам, как взбежал по ступеням в парадный холл – он не помнит. Приходит в себя лишь тогда, когда королевский дворецкий несмело трогает его за плечо. Сильвар вскидывает глаза, на время отпуская свои мрачные мысли. Они уходят без споров и дрязг, зная, что очень скоро вернутся. Дворецкий смотрит на него с лёгким волнением в глубине синеватых глаз, почти скрывшихся в складках тонкой кожи. Волнение искреннее. – Мой принц, вы в порядке? Принц. Всю жизнь Сильвар обожал свой титул, защищал его перед матерью, но сейчас он кажется насмешкой. Принц. Неродной сын непризнанной дочери свергнутого короля. Хорош принц. – Да, – отмахивается он. – Что ты говорил? – Я сказал, Ваше высочество, что королева Елена были на третьем этаже, в своём кабинете. Мне доложить о вашем прибытии? Старый слуга ни словом не упоминает, занята ли она. Для Сильвара – всегда свободна. Воспоминания о том, как в сложные отроческие годы он совершенно бесцеремонно и абсолютно безнаказанно прервал не один королевский Совет, лёгким вихрем проносятся в голове. Обычно он вспоминал об этом с лёгким стыдом, неловкостью за свою прошлую грубость, но ещё – с тайными удовольствием и гордостью. Потому что она ни разу не поставила его ниже Совета. Но в этот раз воспоминания приносят только горечь и страх. Получается, он не имел на это права. Ни единого! «Не надо», – так и просится с языка привычный ответ. Но Сильвар глотает его, не жуя. – Доложи, – вместо этого говорит он, ещё больше мрачнея лицом. – По всем правилам. Не имеет на это права. Потому что никакой он не принц. Брови старого дворецкого вскидываются в изумлении. – Вы… уверены, мой принц? Он зовёт слугу, легконогого мальчишку лет четырнадцати, тот провожает Сильвара наверх. Как будто он не знает этих стен как своих собственных. Одно время они и были его собственными. Как там говорила анкар? «Если этот мальчик говорит, что что-то в этой стране принадлежит ему, значит, так оно и есть. Именем Елены Далийской». Однажды, лет пятнадцать назад, она сказала такое при нём, и он, конечно, всю неделю только и делал, что называл своим всё, что видел. Как мама была недовольна!.. Все ведут себя, как обычно. Все, кто встречаются ему на пути. Ему кланяются и улыбаются, зовут «Их высочеством», поздравляют с днём рождения и удивлённо косятся на слугу-провожатого. Такие обычно прикрепляются к гостям или вновь прибывшим. Сильвар отвечает всем кивком головы, не в силах совладать с голосом, а у самого в груди бьётся тревожное ожидание – сейчас, вот сейчас от кого-то прилетит тяжёлое слово «самозванец». Ему кажется, что все вокруг уже знают. Но ни от кого не летит. Он шагает по ступеням из белого камня, покрытым розовым ковром, и не может поверить. Он идёт к королеве. Почему он решил, что всё ещё может рассчитывать на её утешение? На третьем этаже они проходят мимо зеркала. Сильвар мельком замечает своё отражение в полированной глади, по инерции делает ещё несколько шагов, но вскоре резко останавливается. Возвращается. В зеркале отражается его лицо – бледное, с двумя алыми пятнами, пылающими на скулах. Голубые глаза блестят из-под прядей непривычно длинных волос цвета пшеницы и мёда. Он смотрит на себя словно впервые, вглядывается в набившие за всю жизнь оскомину черты и пытается разглядеть кого-то другого. Он привык видеть в зеркале Сильвара Дювалье, наследника древнего рода, сына Анри и Руби, главнокомандующего и первой министрессы страны, племянника королевы, принца. Но на деле там, под гладким серебром, был кто-то другой. Этот кто-то был в ужасе. Волосы. Глаза. Сильвар испускает длинный тяжёлый выдох. Зеркало перед ним запотевает, отражение наполовину скрывается. Как он не догадался раньше? Темноволосые и кареглазые Анри и Руби. Светловолосый и голубоглазый он. А всё потому, что верил их сказкам, вместо того, чтобы прямо взглянуть правде в лицо: он был похож не на них, а на… Анкар. Его великая анко аро. Матерь духа, если верить переводам с праязыка. Что, если – не только духа?.. Внезапная догадка заставляет сердце биться быстрее. Сильвар зарывается в память глубже, вспоминает. Её твёрдые руки на его плечах и мощное чувство безопасности. Тёплые улыбки на обычно холодном лице. Объятия и полную вседозволенность. Свистящий полушёпот, полный угрозы и гнева, когда кто-то – годы уже стёрли имя – вздумал его обижать: «Тронешь этого мальчика ещё раз – отрежу голову». Она так и не родила своего ребёнка. Когда дворец узнал, что принцесса Равенна, младшая сестра его анкар, ждёт ребёнка, Сильвар не сильно переживал. Он знал: больше всего на свете анкар любит свою старшую сестру Руби, его мать. И в свете этой любви купается и он. Так и случилось. Близнецы Мартен и Тиммен не смогли украсть у него любви его анкар. Но когда у него самого появился брат, маленький курчавый Мирт, сердце шестилетнего Сильвара впервые дрогнуло. Мирт тоже сын Руби, может, анкар выберет его? Но она не выбрала. Ни Мирта, ни даже малышку Айвори, появившуюся тремя годами позже, единственную девочку среди королевских детей. Анкар любила всех своих племянников, но его, Сильвара, всегда больше. Если бы малышка Айвори постучалась в зал, где в самом разгаре шёл королевский Совет… малышка Айвори бы не постучалась. Никто из младших не постучался бы. Им бы просто не позволили. Стража, что всегда дежурит у дверей, воспитатели и слуги, что приставлены следить за ними следить, сама анкар. Когда он был маленьким, анкар таскала его на руках и позволяла взбираться к себе на колени, едва ему вздумается, на любых мероприятиях, не взирая на правила и этикет. Он мог потянуть её за платье и оказаться прижатым к груди даже во время торжественной речи на площади, полной народа и чужестранных послов. Если только Руби не успевала остановить его раньше. А сколько раз он засыпал в её постели, не дождавшись окончания сказки? Или, когда Руби уезжала по своим министерским делам и оставляла его во дворце, прибегал к ней посреди ночи, испугавшись ночного кошмара? И всегда, всегда, каждый чёртов раз она укутывала его таким тёплым коконом, что он почти не чувствовал, что мамы нет рядом. Сильвар думает, вспоминает, но так и не может вспомнить, чтобы она относилась так к кому-то из младших. Она безусловно любит каждого из них, и Мирта, и Айвори, и Тиммена с Мартеном, но его любит больше. Он знает это, чувствует сердцем. Младшие знают тоже. – Мой принц? – робко зовёт слуга. Сильвар вздрагивает. Из прошедших лет в памяти всплывает когда-то давно подслушанный спор. Анкар спорила с мамой. Сильвар так редко видел их ссоры, что не смог удержаться. Он подкрался к приоткрытой двери кабинета и притих. Говорили о нём. Из всего спора он уловил только одну фразу, обрубающую все дальнейшие препирательства. Анкар рыкнула: «Если он когда-нибудь захочет стать васс Кантарионом, я подарю ему свою фамилию, и плевать на все твои обещания». И хлопнула по столу. Мама больше ничего не сказала, только тяжело вздохнула. Анкар упорно называла его своим принцем, вписала этот титул в официальные бумаги, и на всех торжественных мероприятиях его объявляют именно так: «Его королевское высочество, принц Сильвар Алиссер Аделар Дювалье». Маме не нравится, но она уже смирилась. Когда родился Мирт, Сильвар спросил у анкар: «Он тоже будет принцем?» Она ответила: «Если тебе хочется – да». Ему хотелось. Она никогда не запрещала называть принцами ни Мирта, ни Мартена с Тимменом, а Айвори, конечно, принцессой. Но сама анкар, кажется, никогда не использует их титулов. На приёмах тоже. Как он мог не заметить?.. – Ваше высочество, вам нехорошо? – спрашивает слуга, оглядывается, будто в поисках помощи, но коридор пуст. – Идём, – шепчет Сильвар, тряхнув головой. Повторяет громче: – Идём к ней. У дверей кабинета караулит гвардеец. Кажется, из стражи короля, по крайней мере, на груди его форменной куртки нет вышитого золотом ворона, который отличает гвардию королевы. Сильвар видел его несколько раз, но не знает его имени. Зато гвардеец знает его. Он вытягивается, звонко стукнув каблуками, и слегка кланяется. Делает шаг в сторону, открывая проход к двери. Сильвар не спешит в неё проходить. – Она одна? – спрашивает он. – Нет, Ваше высочество. Их величество вошли около получаса назад. – О, ясно, – бормочет он и беспомощно оглядывается. – Я тогда подожду… На него устремляется сразу два удивлённых взгляда – слуги и гвардейца. Подумав, Сильвар взмахом руки отпускает мальчишку. Отходит в сторону и опирается спиной на стену. Прикрывает глаза. Если то, что пришло ему в голову – правда, если эта безумная догадка верна, то… почему? Если он правда на самом деле сын своей анкар, то как, почему она отдала его? Почему, если всё равно была рядом все эти годы, если всё равно целовала его на ночь в лоб, давала уроки, если всё равно назвала своим принцем? Если всё равно любила его… Сильвару хочется хохотать, но он давит в себе этот звук, и между губ вырывается только сдавленное бульканье. Почему? Почему он вообще сейчас здесь? Почему стоит перед закрытой дверью, если знает, что может распахнуть её ударом ноги – и ничего за это не будет? Почему ему раскрыли эту тайну сегодня, сейчас, хотя могли бы похоронить её в вечности? Почему заставили нести эту ношу и сомневаться во всём? Почему… Очередной вопрос обрывается, не успев сформироваться. Дверь открывается, и в коридор выходит король Армэль. Он чему-то улыбается, посмеивается, будто прокручивает в голове недавно услышанную хорошую шутку. Сильвар нехотя отлепляется от стены. – Сильвар? – удивлённо тянет король и улыбается шире. – Не ожидал! Рад тебя видеть. – Здравствуй, дядя. – Сильвар заставляет себя растянуть губы в ответ, но не может посмотреть Армэлю в глаза. – Постой, ты что… – Тот подозрительно прищуривается и измеряет взглядом расстояние между дверью и местом, где Сильвар только что стоял. – Сколько ты ждал? Сильвар ведёт плечом. Откуда ему знать, право слово! – Около десяти минут, Ваше величество, – подсказывает гвардеец. Рот Армэля приоткрывается в изумлении, но прежде, чем он успевает что-то сказать, Сильвар извиняется и толкает дверь кабинета. Внутри прохладно и неуловимо пахнет сандалом. Три высоких окна распахнуты настежь, открывая вид на растёкшийся внизу холма город, невесомые занавески колышутся на лёгком ветру. Громадный стол из орехового дерева у дальней стены завален бумагами, они тоже трепещут от ветра и издают тихий скрип. Дверь за его спиной закрывается, отсекая весь остальной мир, и остаются только Сильвар, его анкар и тишина и сандаловость её кабинета. Она слышит звук и поднимает голову, её взгляд промораживает насквозь остротой и холодом. Сильвар забывает, как дышать, застывает и едва не бросается из дворца вон. Но в следующую секунду она узнаёт его, и на её лице появляется то самое выражение тепла и света, которое позволено видеть всего девяти людям во всём мире. И он в их числе. Всё ещё. – Сильвар! – зовёт анкар, поднимаясь и выходя из-за стола. Посмотреть ей в глаза оказывается выше его сил. Вместо этого он смотрит на её руки. Бледные, по-королевски узкие ладони с хрупкими длинными пальцами как всегда покрыты мозолями. Сильвар знает, что эта хрупкость обманчива. Если будет нужно, эти пальцы с короткими овальными ногтями без труда удержат и державу, и скипетр, и целый мир. Эти пальцы в долю секунды могут выхватить кинжал и вонзить его в чьё-то зазевавшееся сердце до самой рукояти. В любом её платье есть потайной карман, а в кармане – трёхгранный стилет с изукрашенной рубинами гардой. Сильвар знает, он с ним в детстве играл. А ещё здесь обязательно есть ножи. Где именно, он не знает, но подозревает, что везде. Анкар любит ножи. Она и сама похожа на один из своих любимых метательных – узкая, хищная, обрывающая жизни. Сильвар давно не ребёнок: он знает, что она убивала. Вот этими самыми руками, что приковали к себе его взгляд, этими же руками, что могут окутать теплом и чувством абсолютной безопасности. Иногда ему кажется, что его анкар даже не нужно оружие. Он не знает никого, кроме неё, кто умел бы резать взглядом. За то её и зовут Далийским Василиском. – Сильвар? – зовёт она обеспокоенно. – Что-то случилось? Посмотри на меня. Его взгляд медленно скользит выше, сантиметр за сантиметром, цепляется за каждый узор на её бледно-зелёном платье. Ромбы и мятные листья на тон или два темнее фона. Она любит зелёный. Он идёт её глазам. А если он ошибается? Если она ничего не знает о том, что ему рассказали сегодня Анри и Руби? Если она… Конечно, вероятность мала. Его анкар всемогуща, а к всемогуществу в комплекте всегда идёт всеведение. В империи ничего не происходит без её одобрения. Но… Сильвар знает: если в мире и существует человек, который способен скрыть что-то от его анкар, то этого человека зовут Руби Дювалье. Если он расскажет ей всё, она от него отречётся? – Анкар, – хрипло говорит он и осекается. Его трясёт. Он не может выдавить из себя ни слова, кажется, любое из них приведёт к катастрофе. Он смотрит ей в лицо. Волосы цвета самого чистого золота тихо льются по узким плечам, затянутым парчовым платьем. Её лоб взрезан морщинками, самые глубокие залегли между бровей. Даже если она захочет, они уже не разгладятся. Анкар любит шутить, что эта V-образная складка так въелась в кожу, что отпечаталась в самом черепе. Зато глаза – сумрачно-зелёные, как непроходимые чащи древних лесов, мерцают в улыбке. Для него. Сейчас он как никогда ясно видит, что похож на неё, и что-то в его сердце успокаивается. – Она тебе всё рассказала? – спрашивает анкар понимающим голосом. – Анкар, – повторяет Сильвар обессиленно и хочет заплакать. Нежность с её лица никуда не девается, только между бровей залегает волнение. Она разводит руки в стороны, приглашая в объятия. – Иди ко мне, крошка. Это старое обращение греет душу, как потёртый шерстяной плед, которым его укутывали много лет назад в холодные дождливые вечера. Ему больше ничего не нужно. Он бросается к ней, обнимает и прячет лицо, как в детстве, ощущая носом бьющуюся жилку на её шее. Не похоже, чтобы она отреклась. С его души падает и дробится на части огромный камень. Сильвар выдыхает, расслабляется всем телом и чуть не валится на пол. Анкар крепко стискивает его плечи и тянет к своему столу. Они садятся в кресла друг на против друга – на той части стола, что предназначена посетителям, трон с высокой спинкой остаётся пустым. На столе, среди бумаг, конвертов и печатей, стоит единственная в кабинете рамка. Сильвару не нужно поворачивать её к себе, чтобы узнать, что там изображено. Портрет, запечатлевший младшую и старшую сестру королевы – принцессу Равенну и леди Руби. Портрет написал король Армэль лет десять назад, с тех пор он стоит тут непрерывно. Сильвар опирается локтями на колени и опускает лицо. – А ты торопился, – замечает анкар, хмыкнув, и касается одним пальцем нитки, что торчит на месте вырванной с мясом пуговицы. – Хочешь у меня что-то спросить? – Кто моя мама? – выпаливает он на одном дыхании, резко вскинув голову и боясь, что секундой позже не хватит решимости. Какое-то время она смотрит на него расширенными зрачками зелёных глаз, плотно сжав тонкие губы, потом вздыхает. – Я думала, твоя мать всё тебе рассказала… – Она мне не мать, – кривится Сильвар. Глаза анкар на мгновение вспыхивают, она бьёт рукой по столу так, что Сильвар вздрагивает и тут же чувствует себя неловко, но упрямо вздёргивает подбородок. – Следи за своим языком, – сурово говорит она. – Она сама так сказала! – В самом деле? Так и сказала? – Да! – Взяла и сказала? – теперь анкар звучит рассерженно, раздражённо дёргает головой. Когда она так делает, летят головы. Сильвару бояться нечего, но он так часто видел, как окружающие испуганно затихают и втягивают голову в плечи, что по привычке делает так же. – Она посмотрела тебе в глаза и прямо так и сказала: «Сильвар, я тебе не мать»? Или, может: «Сильвар, ты мне не сын»? Так было? – Ну, нет, – признаётся смущённый Сильвар. – Она сказала, что меня родила другая женщина, что они с пап… с Анри усыновили меня. Тайно. Анкар выдыхает. – Я уже испугалась… Ты не дослушал её, верно? – Он вынужден кивнуть. – Ох, Сильвар! Ты слишком импульсивен, весь в своего деда. Что ж… тогда я всё тебе расскажу. Ему снова хочется хохотать, но в горло будто насыпали песка. Анкар ждёт. Сильвар заставляет себя сесть прямо, смотреть на неё и раскрыть уши. Ему нужно знать всё, что она расскажет. Наверное, в этот раз, если она солжёт, он поймёт? Хотелось бы верить. – Ты моя мама? – Да, – отвечает она и быстро, чтобы он не успел ничего вставить, добавляет: – Но не так, как ты думаешь. Слушай и не перебивай. – Анкар замолкает на несколько мгновений, запустив одну руку в тайный карман. Сильвар знает, что в моменты особой нервозности она крутит в пальцах свой стилет. – Твои… твои родители, Анри и Руби, не могли иметь кровных детей. А она всю жизнь мечтала о большой семье. Она притворилась, что ждёт ребёнка, а я нашла женщину, примерно на том же предполагаемом сроке, которая собиралась избавиться от своего дитя. И забрала тебя. – Ты не моя мама, – выдыхает Сильвар. Голова снова кружится. Стоило ему найти какую-то точку опоры, привести взвинченный ум в равновесие, как оно снова нарушено. – Не моя мама… – Твоя. Как и Руби. Просто не по крови. Когда я соглашалась стать твоей анкар, то и подумать не могла, что настолько смогу полю… Она прерывается на полуслове – Сильвар не выдерживает и бросается к ней. Падает на пол и, обхватив её ноги, рыдает в острые колени. Секундой позже на его голову опускаются осторожные пальцы, зарываются в волосы и массируют кожу. Он бормочет в ткань её платья что-то бессвязное, кажется, рассказывает обо всех догадках и подозрениях, что сыпались ему в голову в последний час. А она молча слушает и гладит по голове, как и много лет назад.