Матерь духа

Его с детства учили владеть мечом. Наследник древней фамилии и сын главнокомандующего самой могущественной армией на свете просто не мог не знать, с какой стороны подходить к оружию. Хотя если бы он не захотел, никто бы его не заставил, никто бы не рискнул злить Далийского Василиска. Но он хотел научиться. Упражнялся каждый день, брал уроки у отца, когда тот был дома, и к четырнадцати успел станцевать на тренировочном полигоне практически со всеми генералами и дворцовыми стражами. Стоя перед ней на песке, Сильвар сжимает в руке деревянный тренировочный меч и старается дышать ровно. Следит за каждым её движением. В бою против анкар, пусть и тренировочном, нельзя терять концентрацию даже на мгновение. – Не жалей меня, – просит он, как и сотни раз до этого. – Не буду, – отвечает она, как и сотни раз до этого, перекидывая меч из одной руки в другу. Через несколько минут он выгребает песок из-за век и понимает: опять пожалела. Могла бы уронить его на лопатки за пару секунд, если бы действительно захотела. Когда ему исполнилось десять, она согласилась время от времени проверять его навыки тренировочным поединком. В лучшие дни ему удавалось разок мазнуть её по руке. Но до сих пор их спарринги длились дольше минуты только тогда, когда у неё было на то настроение. Анкар посмеивается и подаёт руку, помогает подняться. Сильвар морщится от боли в бедре, в которое прилетел удар, сплёвывает скрипящие песчинки. Боль отвлекает. Растирая место наливающегося синяка, он думает о том, что спустя столько лет он так и не приблизился к уровню её мастерства. Хотя никто не приблизился. Ближе всех глава королевской стражи, Феликайт, но и он держится против неё не больше семи минут. – Сильно приложила? Кого он обманывает? Ни черта он не отвлёкся. – Почему они мне рассказали? – спрашивает он глухо, отвернувшись ко дворцу. Стены западного крыла, сложенные из светло-бежевого камня, заливает ослепительный жёлтый свет. В высоких окнах в форме половины овала мелькают занавески и головы. Обитатели дворца любят наблюдать за своей беспощадной королевой в момент боя и напоминать себе: пока она стоит во главе их страны, можно не бояться захватчиков. Анкар молчит, опустив остриё своего меча в рыхлый белый песок. – Почему они рассказали? – повторяет он. – Если бы они этого не сделали, я бы никогда не узнал… Они что, решили от меня отказаться? – Он сжимает кулаки от злости. – Это единственная причина, иначе зачем им говорить, что я не Дювалье? – Руби думала тебе рассказать, но колебалась. Я настояла. Злись на меня, а не на них. – Почему? – Потому что ты должен знать о себе правду, – просто говорит анкар. Ветер колышет две тонкие золотые прядки, обрамляющие её лицо. Остальные волосы она наспех заколола на затылке, облачаясь в тренировочный доспех. – Потому что ты достаточно взрослый для этого. И потому, что пришло время. Через восемь дней будет ровно десять лет со дня смерти лорда Уилбера Гросса. Ты его помнишь? Сильвар кивает и хмурится. Да, конечно, он помнит. Старик Гросс был дедом матери, сухим стариком с колючими глазами и отвратительным сварливым характером. Он жил в мрачном Гросс-холле, внутри которого всё было затянуто чёрной тканью, будто он всю жизнь жил в трауре. Там Сильвару всегда становилось неуютно и холодно, даже в самый тёплый летний день. Кажется, он был последним мужчиной в древней славной кровной линии Гроссов и часто вздыхал по этому поводу. – Не буду забивать тебе голову всеми подробностями, они ни к чему. Дело вот в чём: для того, чтобы выйти за твоего отца, Руби была нужна протекция аристократического рода. Старик Гросс согласился дать свою только при одном условии: первый мальчик, рождённый в этом браке, унаследует угасающий род Гроссов и всё, что им принадлежит. – Анкар вздыхает. – Через восемь дней мы будем должны объявить имя его наследника. Сильвар кивает, до него медленно начинает доходить. Значит, его просто предупредили заранее, чтобы через восемь дней он не удивился… Он не получит наследства Гроссов, как и не станет лордом Дювалье. Но… зато он останется частью семьи? Сильвару не нужны никакие дворцы, титулы и всё, что к ним прилагается. Он хочет оставаться сыном своих родителей и любимым племянником своей анкар. Но ведь… – Ты позволишь Мирту быть наследником сразу двух родов? – спрашивает Сильвар, наморщив лоб. Анкар бросает на него странный взгляд. Он чувствует необходимость пояснить. – Получается, что именно он «первый рождённый в этом браке», да? – Ох, крошка, – смеётся анкар и обнимает его за шею одной рукой. Его снова обдаёт тонким ароматом сандала, что пропитал её насквозь. – Ты совсем ничего не понял, да? Сильвар выше её на голову, по привычке склоняется, чтобы коснутся её лба своим. – Или ты сделаешь Айвори первой леди во главе Дювалье? Она снова смеётся, треплет его по щеке и отходит, чтобы убрать меч в оружейную. Сильвар хмыкает. Они дольше переодевались и говорили, чем бились. И всё же он безропотно передаёт ей своё оружие и двумя пальцами правой руки принимается развязывать завязки наруча на левой. Затянуто туго, на совесть, и медленное раскачивание узлов успокаивает. – В браке Анри и Руби не рождались дети, Сильвар. Каждого из вас они усыновляли с моей помощью. Пальцы застывают над наполовину поддавшимся узлом. Сильвар медленно поднимает глаза и встречается с твёрдым взглядом анкар. – Да, крошка, – насмешливо тянет она. – Что, стал любить их меньше? Он моргает несколько раз, язык отнимается. Чтобы хоть что-то заставило его хоть чуточку разлюбить младших? Никогда в жизни! Видимо, это отражается в его глазах, потому что анкар снова улыбается и кивает. До него доходит. – А зачем тогда?.. – В том и вопрос. – Лицо анкар хмурится. – Старик предполагал, что его наследником станешь ты. Но это обещание дала Руби, не ты, и я не собираюсь требовать от тебя его исполнения. Если ты не захочешь становиться лордом Гроссом, никто тебя не заставит. Клянусь своей короной. Останешься Дювалье, а титул и земли Гроссов я отдам Мирту. Сильвар снова вспоминает подслушанный годы назад разговор. Тогда он не мог понять, о каком обещании тогда шла речь. Теперь всё становится ясно. У него кружится голова. Слишком резкие жизненные перепады, а он совсем не готов. Никогда он не мог и предположить, что в его жизни возможны такие секреты. – Так можно? Он ведь не первенец. – Я королева Далии, – напоминает она со смешком. – Кто мне запретит? Ему сложно поверить. Он почти смирился с тем, что его лишат всего, а теперь – наследство, тайны… Он качает головой, опуская лицо, и отходит на несколько шагов в сторону. Рыхлый выбеленный песок из дальних арбийских карьеров проминается под босыми ступнями. На солнце, перевалившее зенит, с юга наползают облака. В лицо дышит ветер. Сильвар тянет носом и разливает в ветре слабые ароматы мяса и специй, готовящихся во дворце к обеду. Внизу, за оградой, раскинулись садовые заросли. Среди густых зелёных листьев под жарким далийским солнцем наливаются соком его любимые фрукты, от их тяжести гнутся тёмные влажные ветви. Эти фрукты вечером подадут к ужину. Значит, мама и папа у него всё-таки есть. И брат с сестрой тоже. И анкар. *** Они обедают в личных комнатах королевы, втроём с королём. Слуга докладывает, что из поместья Дювалье уже дважды приезжали гонцы с вопросами о молодом принце. Анкар отсылает его взмахом ладони, мельком глянув Сильвару в лицо. Он ещё не готов возвращаться, она понимает. Ему нужно всё уложить в голове. Узнать, признать, принять. То, что его родители – ему не совсем родители. Что теперь он может не искать свои черты в Мирте и Айвори, потому что их там быть не может. Что он больше никогда не сможет принимать свой королевский титул как должное. Что его анкар совершенно неожиданно оказалась человеком, который смог полюбить совершенно чужого ребёнка. Её нельзя было назвать добродетельной, сострадательной или милосердной. Строя империю, она сжигала города, низвергала династии и оставляла за спиной залитые кровью поля брани. Единственным, что трогало её холодное сердце, были её сёстры – и то, и те, кто с ними связан. Так Сильвар думал всю жизнь. Армэль чувствует напряжение, повисшее в воздухе, хотя анкар ничего ему не говорила, и старается отвлекать внимание. Он говорит о проекте новой школы, что он задумал построить в южных провинциях, об архитектурном стиле, который он выбрал для этого, о концепции и ещё многом другом. Сильвар не слушает. Анкар, судя по всему, тоже. Она жуёт своё мясо, кивает невпопад и время от времени мимолётно гладит Сильвара по руке. После ужина король уходит. Он явно был бы не против остаться, медленно тянет руку к ручке двери, но анкар только кивает ему на прощание и отворачивается. В покоях анкар всегда распахнуты внутренние двери и окна, между комнатами всегда гуляет ветер, дополняя извечный сандаловый флёр ароматами сада. Анкар сидит на диване у столика с изящными гнутыми ножками. Сильвар метрах в трёх от неё, смотрит на коллекцию ножей, рапир и сабель, развешанных по стене, и отстранённо вспоминает, как в детстве мечтал перетрогать их все, но не мог дотянуться. Приставленные беречь его гвардейцы только посмеивались, качали головами в ответ на просьбы помочь и достать и повторяли: «Ваша матушка не велела». Он вдруг поворачивает голову, смотрит на анкар отчаянно, жадно, жалобно. – Это ведь всё правда, анкар? – спрашивает с непонятной тяжёлой надеждой. – Это ведь правда? – Разве я хоть раз солгала тебе, крошка? В любой другой день он без тени сомнений, не задумавшись ни на секунду, покачал бы головой, но сегодня губы сами собой размыкаются и произносят: – Да. – Она поднимает белёсые брови, удивлённо хмыкает. Он кашляет, не ожидая этого от самого себя, и поясняет. – Да, ты солгала. Помнишь, как я спросил тебя, почему мои волосы светлые, как у тебя, а не тёмные, как у мамы? – Помню. Я ответила, что они достались тебе от… – …От моего деда, вашего отца, – договаривает он с горечью. – Продолжишь на этом настаивать? Она снова хмыкает, берёт кубок с вишнёвым крюшоном, делает медленный глоток и отставляет его с тихим стуком. – Как ты думаешь, – начинает она задумчивым тоном, – сколько детей у моего отца? Сильвар моргает. – Четверо. Мама, ты, тётя Рав и дядя Тео. А причём… – Четверо, да, – перебивает она. – Одна бастардка и трое законных. Но что, если я скажу тебе, что бастардов было больше? От тех, кого смогла найти сразу, я избавилась. Кроме твоей матери. Но их было больше. – Ты хочешь сказать, что… – Да. Твоей матерью была одна из дочерей моего отца. Если ты захочешь, я найду её. Правда, не уверена, что она жива, учитывая тот образ жизни… Он прерывает её, в два прыжка преодолев разделяющее их пространство, опускается на диван рядом с ней и заключает в крепкие объятия. Её спина вибрирует от смеха. Она оставляет на его щеке смазанный поцелуй. – Ты всё ещё мой любимый мальчик, Сильвар. Я тебе не лгала. – Что мне делать, анкар? – спрашивает он спустя какое-то время. Хочет, чтобы она указала, дала чёткие инструкции и сняла бремя с его плеч. Но она только вздыхает и зарывает пальцы в его волосы. Великие боги, проносится на краю его сознания. Эти пальцы держали меч и щит в битве при Гапте, в результате которой царство Лиррское перестало существовать. А теперь гладят его по голове. Эти губы выкрикивали призывы, вдохновлявшие целые армии идти в бой без страха и упрёка. А теперь шепчут ему, что всё будет хорошо. Эта женщина взмахом руки перерубала хребты и одним взглядом обращала противников в бегство. А теперь утешает его слёзы. Если бы только кто-то из её врагов знал, какой она может быть!.. Тогда, возможно, её боялись бы ещё больше. – Подумай о своей матери. Мама не такая. Анкар всегда ему всё позволяла: если она только могла сказать ему «да», она говорила. Всегда. Всё, чего бы он ни захотел. Её влияние, её деньги, её время – он мог пользоваться абсолютно всем. «Твой отец – главнокомандующий, мать – министресса. Тётя и дядя – принц и принцесса, а анкар – сама королева. Было бы крайне глупо вытянуть у жизни такой счастливый билет и – не пользоваться им», – говорила она. Мама не такая. Она всегда ратовала за дисциплину, разумные ограничения и самостоятельные достижения. Она всегда сердилась, если узнавала, что он пользовался её положением или положением отца, чтобы получить желаемое. Но он слишком рано научился пользоваться фразой: «Именем моей анкар, Елены Далийской!». На людей лучше действовала пугающая мрачная слава королевы. Мама была недовольна, но никогда не вмешивалась в их отношения. Долго говорила с анкар за закрытой дверью кабинета, что-то жарко ей объясняла, размахивая руками, но никогда не запрещала Сильвару её слушать. Мама хотела, чтобы он вырос хорошим человеком. Это он понял это с возрастом. За это он благодарен. Ему трудно судить, получилось у неё или нет, но надеется, что да. Маму люди не боятся, но всегда относятся к ней с большим почтением, чем к остальным министрам, несмотря на её происхождение. Только она одна знает и умеет смягчать резкий характер своей младшей венценосной сестры. Мама всегда наполняет уютом любое место, куда приходит. Её личное поместье в Латтингофе, фамильное поместье Дювалье – всё превратилось в оазис жизни и покоя, в который хотелось возвращаться. Даже королевский дворец – и тот обрёл свой шарм совместными усилиями мамы и короля Армэля. Потому что анкар наплевать на обстановку, диваны, картины и прочие мелочи. Если бы о ней не заботились другие, она бы жила среди голых стен, ограничившись письменным столом, кроватью и своей коллекцией оружия. А мама любит вышивать в свободное время. Правда, свободное время появляется у неё не часто. Только тогда, когда анкар приказом высылает её в Латтингоф на отдых и не приказывает королевской страже следить за исполнением приказа. У мамы морщинки в уголках глаз. Она почти всегда улыбается. Носит тёмные вьющиеся волосы в свободном узле на затылке, часто мёрзнет, кутается в голубоватые шали из тонкой шерсти высокогорных туррских овец и иногда засыпает на качелях в саду, разморившись на солнечном свете. Она не очень похожа на анкар, но они из одного теста. Анкар держит в стальном кулаке половину мира, а мама – совет из пяти министров и половину громадной страны. Анкар как-то сказала, что отдала бы ей трон, если бы она захотела. Но мама не хочет. Сильвар думает, что то, что они родились в одно время и нашли друг друга – чудо, которое случается раз в тысячелетие, если не реже. Теперь он убеждается, что так оно и есть. Чудо. Ведь, если бы анкар не нашла маму, если бы она убила её, как и других бастардов своего отца, или если бы мама не поехала в шестнадцать лет в провинцию – Далийской империи, такой, какая она есть, могло бы не быть. И Сильвара бы не было. Был бы какой-то другой мальчик, с такими же золотистыми волосами и голубыми глазами, но другим именем, который бы слонялся по нижнему городу, всё время думал бы, как заработать денег, женился бы в шестнадцать и половину свободного времени проводил бы в кабаках. Он не мог бы называть королеву на «ты», он вообще бы никогда в жизни не увидел бы её лица вблизи и не узнал бы, что в раздражении она выпускает воздух из губ с пыхтящим шипением. В честь его пятнадцатого дня рождения не устроили бы бал, который длился три дня. У него бы не было такой матери. Была бы другая. Та, что хотела от него избавиться. Возможно, у неё бы получилось. Возможно, его совсем бы не было. От этой мысли сердце наполняется благодарностью – ещё большей, чем раньше. Отстранившись от анкар, Сильвар неловко отворачивается. Ему уже стыдно за то, что он злился на родителей. Но ведь они правда лгали ему столько лет! Неужели они не могли сказать сразу? Он бы понял. Он не сразу понимает, что всё это сказал вслух. – Подумай ещё раз, крошка: хоть раз, хоть один раз за девятнадцать лет своей жизни ты почувствовал себя нелюбимым? – спрашивает анкар на удивление терпеливо. – Хоть раз почувствовал себя лишним в нашей семье? Недооценённым? Нет, нет и ещё раз нет. Он прекрасно знает – нет. Напротив, он всегда ощущал себя самым любимым человеком (после своей матери, конечно) в семье. Но именно от этого и неприятно. Получается, он обманывал себя и сам? – В этом и дело, – продолжает она со вздохом. – Мы не хотели, чтобы твоё детство омрачалось самокопаниями. Чтобы ты гадал: мы так тебе потакаем потому, что приняли тебя в семью со стороны, или просто из любви? Возможно, мы ошиблись. Но эту ошибку не смогу исправить даже я. – Она замолкает на несколько секунд, снова делает глоток крюшона. – К тому же, нам было важно сохранить тайну твоего происхождения, а маленького ребёнка сложно убедить молчать, сам знаешь. Сильвар кивает: у него перед глазами есть пример Айвори. – Но почему им вообще понадобилось искать чужого ребёнка? – спрашивает он. – То есть, я понимаю, но… они, они пытались?.. То есть, наверняка мама и папа сначала хотели своего, и я хочу узнать… Он сбивается и краснеет, не в силах совладать с голосом. Анкар смеётся, рассыпав золотые пряди по плечам. – Нет. Они никогда не пытались завести своего ребёнка. За их плечами нет мёртвых детей, если это то, что ты хотел знать. Это именно то, что он хотел знать. Знать, что он не замена потерянному родному ребёнку. Что любовь мамы к нему – это не переложенная любовь к кому-то другому. Что анкар нашла его, их родственника, не для того, чтобы её любимая сестра могла разглядеть в нём черты своего не выросшего сына. – Но почему? – тянет он удивлённо и вскидывает брови. – Почему? Но анкар качает головой. – Эту тайну я тебе не раскрою. – Но я имею право знать! – восклицает Сильвар из чистого упрямства, прекрасно зная: «нет» анкар значит «нет» и ничего больше. – То, что касается тебя – безусловно, – кивает она. – Но это тайна твоего отца, и только он может раскрыть её тебе. Или не раскрыть. Сильвар поднимает глаза к потолку, прикусив губу и раздумывая, насколько тяжело будет выведать у отца тайну. Наверное, не слишком просто, раз он до сих пор даже представления о ней не имел… И вдруг в его голове что-то оглушительно щёлкает. Он медленно переводит немного ошалелый взгляд на анкар. Догадка стремительно набирает вес. – Эта тайна как-то связана с дядей Артой? Губы анкар изгибаются в лукавой ухмылке. Она молча пожимает плечами, но он уже всё понял. И запрокидывает голову, смеясь. Как только раньше не понял!.. *** В ворота поместья он въезжает уже после ужина. Ильвас, заметив родные конюшни, тянет в их сторону шею и ускоряет шаг, сам собой переходя в галоп. Сильвар ему не мешает, хотя и предпочёл бы тянуть с возвращением домой как можно дольше. Например, до завтрашнего вечера. Было бы неплохо. У него как раз остались незаконченные дела во дворце, так что… Кого он пытается обмануть? – Добрый вечер, юный лорд! – восклицает управляющая имением, когда он спешивается у конюшенных ворот. – О вас спрашивали, от Леммов приезжал мальчишка с вопросом… – Не сейчас, Лиди, прошу вас, – просит он. Эммелин может подождать. Его разговор с родителями – нет. Малышка Айвори влетает в его объятия, стоит ему переступить порог дома. Её макушка едва достаёт ему до середины живота, но он больше не может поднять её на руки с прежней лёгкостью. – Сильвар! – кричит она на весь этаж. – Куда ты так быстро уехал утром? Мама очень расстроилась! А Мирт отказался играть со мной в салочки! Сказал, что он слишком взрослый для этих игр! Ты же поиграешь со мной, да? Скажи да! – Тише, – смеётся он и треплет её по тёмной макушке. В ответ на него таращатся большие голубые глазищи, похожие на кусочки прозрачного минерала. Ощущение того, что он дома, накрывает с головой и чуть-чуть ослабляет нервозность перед предстоящим разговором. – Мы обязательно поиграем, но завтра, хорошо? Скажи мне, где мама? Вместо ответа Айвори набирает побольше воздуха в грудь и – Сильвар по опыту прижимает ладони к ушам – наполняет своим голосом весь дом целиком: – МАМА! Пожалуй, думает он, бабушка не зря ужасалась манерам младших внуков. Как ни странно, именно тех из них, кто не пользовался безграничным покровительством королевы. Исполнив свой сестринский долг, Айвори размыкает руки, подпрыгивает, чтобы мазнуть наклонившегося Сильвара губами по щеке, и взбегает вверх по лестнице. По пути ей приходится обогнуть спускающуюся мать. Мама останавливается. Точно такая же, как днём – в светло-бежевом платье и голубой шали на плечах, по плечам стелются распущенные дома тёмные волосы. Сильвар застывает, до боли вонзив ногти в ладонь. Что, если она злится за его дневной побег? Но при виде его на её усталом бледном лице появляется робкая улыбка надежды. Он несмело улыбается в ответ. – Анкар мне всё рассказала, – зачем-то говорит он, словно это не очевидно. – Я… прости меня, мама. И спасибо.