Локдаун двадцать двадцать. Lonely

Есть общества анонимных алкоголиков, анонимных наркоманов, анонимных жертв насилия, а теперь должны появиться общества тех, чья жизнь и до карантина была не фонтан, но после превратилась в лютое дерьмо. Мою рутину вынужденное нахождение дома сильно не изменило, я и раньше кроме школы особо никуда не ходил, но вот остальное… Появилось постоянное волнение за мать: она медсестра, и теперь она одна из тех, кого сейчас называют незаменимыми. Каждый день, когда она уходит на работу, я спрашиваю себя: «А смогу ли я выжить один, без нее, если вдруг что?» Каждый день жду звонка из больницы: «Это Джейми, сын Энджелы Ковальски? Твоя мама в интенсивной терапии, дружок, у нее COVID-19, и она на ИВЛ». Не знаю точно, как там эта хрень называется, и позвонят ли мне вообще, если с матерью что-то случится, и если позвонят, что именно скажут. Я даже не знаю, в списке ли я материных экстренных контактов. Наши отношения всегда можно было назвать натянутыми, но сейчас мамаша стала ещё более нервной из-за пандемии, начала срываться на мне чаще обычного, и в итоге мы вообще почти перестали разговаривать. Вкупе с полной изоляцией от остального мира это добивало… Помимо тёрок с матерью гвозди в крышку моего гроба забивали медиа. Давящий информационный фон, кричащие со всех сторон херовые новостные заголовки «Количество смертей от коронавируса бла-бла-бла», «Количество безработных превысило бла-бла-бла», «Экономика страны уже пошла по пизде, но всё будет только хуже». Тошниловка! В Инстаграме селебрити рассказывали, как им скучно живется на карантине, и изобретали всё новые флешмобы и другие способы поразвлечься. Вот уж кто от пошедшей по пизде экономики пострадает в последнюю очередь, со своими накопленными лимонами. Не то чтобы я завидовал, но их лицемерные видео уже сидели в печени. Оставался только Тик-Ток с тупыми, но забавными видяхами, но я всё же, кажется, дошел до той точки, когда и он опаршивел до крайности. Хотелось закрыть глаза и спрятаться в большую картонную коробку, как наш кот, когда приезжала доставка из Амазона. И не вылезать, пока вся эта байда не закончится. — Разгреби срач на заднем дворе, Джей, — скомандовала мама перед сменой. — Всё равно ничем не занимаешься, принеси пользу хоть. — Несправедливо, мам, — заметил я, не вылезая из новостной ленты Фейсбука. — Я есть готовлю. Твой ланч на столе, не забудь взять. — Спасибо, — подобревшим тоном ответила мать. — Кстати, сосед сверху по улице повесился. Ну, помнишь, мистер Джефферсон? Он потерял работу и не мог больше обеспечивать семью. Суициднулся, трус несчастный. Можно подумать, сейчас его семье лучше будет. Моя мама всегда была остра на язык и презирала самоубийц, чего о себе я сказать не мог. Я, наоборот, восхищался ими и поражался тому, сколько смелости надо иметь, чтобы оборвать свою собственную жизнь. Но матери я об этом, естественно, не говорил. Не хватало нарваться на грубость. — Отличные позитивные новости с утра, спасибо, мам, — я поднял вверх большой палец. — Ланч возьми. Я придумаю что-нибудь с задним двором. Она даже не попрощалась перед тем, как уйти. О том, чтобы поцеловать меня, не шло и речи. Не то чтобы мне было это нужно, но лишнее напоминание о том, что мы семья, не помешало бы. «Аккуратнее там, мам», — подумал я, с тоской глядя, как она выезжает с подъездной дорожки в своем престарелом Форде. Работать на заднем дворе мне особо не хотелось, но днем я всё же вышел туда, потому что это была единственная возможность подышать свежим воздухом во время карантина. У забытого и грязного надувного бассейна стоял такой же грязный шезлонг, на который я всё-таки лёг, заранее понимая, что за засранную одежду мне вечером влетит от матери. Если я не успею закинуть джинсы с рубашкой в стирку раньше, чем она придет с работы. Если она придет с работы… «Нет, Джейми, не думай об этом», — запретил я себе. — «Музыку лучше послушай». Моя любимая группа выпустила новый альбом прям под карантин, и сейчас я засунул в уши эйрподс, включил самую охуенную песню, закрыл глаза, подставил лицо солнечным лучам и приготовился подпевать. Она была такая живая, такая реальная… Солист как будто о моей жизни пел, и я полностью ассоциировал себя с ней, разве что таблетки не жрал, как главный герой. Думаю, я уже не одну сотню раз прокрутил её на повторе. — Мне так остопиздело быть одному. Пока-прощай, я сам по себе. Прости, мам, мне пора, я вырыл эту могилу, которую я называю своим домом. Строчки врезались в мозг, как лезвие в плоть, меня захватило эмоциями и понесло, текст я знал наизусть и пел, притопывая ногой в кроссовке по шезлонгу. — Моя жизнь для меня особо ничего не значит, так что я живу ради тебя, я живу ради тебя. А ты даже вида моего не выносишь, так в чем смысл этой ебаной катастрофы?.. Это так походило на мои отношения с матерью, что в носу защипало. Думаю, она меня ненавидела и ждала, пока я свалю в колледж, чтобы вздохнуть свободно. Дальше чувак пел про таблетки, и я усмехнулся, напевая и думая, что одно это — наркотики — и отделяло меня от тотального дна. С учетом того, каким грандиозным факапом была вся моя жизнь. — Эта дрянь мутит мне голову. Я только и делаю, что валяюсь в кровати. Слишком ленивый для самоубийства, я просто наблюдаю, как проходят мимо дни, и надеюсь сдохнуть. Вот это было чистейшей правдой. В хорошие дни я мог найти причины, чтобы жить, но хороших дней становилось всё меньше и меньше. — Мне так остопиздело быть одному. Пока-прощай, я сам по себе. Прости, мам, мне пора, я вырыл эту могилу, которую я называю своим домом. Кажется, я пропел этот припев громче, чем следовало бы, потому что кто-то из соседей проорал: «Завали ебало, говнюк! А не то я сейчас сам вырою тебе могилу!» Соседи терпением не отличались в последнее время и, сидя в заточении, хуесосили друг друга, как могли. За малейший шум, за показавшийся странным взгляд, за любую мелочь. — Представляю свои похороны, кто на них придет. Зуб даю, никто не появится. Эй, пап, а ты бы хоть сейчас объявился? Чтобы похоронить своего маленького мальчика. Ты разбил мне сердце, когда ушел. А я ждал и ждал… Так что сейчас я просто закидываюсь таблетками, чтобы забыться и проебать немного времени. Потому что я растворяюсь, я растворяюсь… Сука, после этого куплета хотелось рыдать и размазывать сопли по лицу, как маленькому. Потому что и это всё было ебаной правдой: я помнил, как уезжал отец с сумкой своих вещей, и даже моя истерика не могла удержать его. Мать молча стояла у окна и наблюдала, как я дергаю ручку двери отцовской машины, чтобы попытаться его остановить. Он отпихнул меня и уехал. А я остался с холодной материнской любовью (сомнительно) и ощущением собственной ненужности на следующие десять лет. Так что эта тема в песне была мне знакома, как ничто другое. Когда песня закончилась, и я допел припев пару раз, где-то совсем недалеко от меня раздалось: — Нытик ты, Ковальски. Нытик ты и этот твой музыкантишка. Я открыл глаза и резко сел, чтобы понять, кто осмелился вторгнуться в такой интимный момент. За забором, на своем заднем дворе стоял и курил Бен Митчелл, соседский мальчишка, на пару лет младше и в пару сотен раз более раздражающий чем все, кого я когда-либо знал. — Шпионишь за мной, Бенни? Делать больше нечего? — Шпионю? И в мыслях не было. Это ты тут визжишь на всю округу как рожающая корова. Бенни щеголял свежим фингалом, его отец налегал на ром и бывал несдержан в воспитательной работе. Вот такое хуевое комбо для Бенни и его братьев и сестер. — Давай, расскажи, как тебе хуже всех живется. Папаша бросил, мамаша на работе пропадает, а тебе так и хочется полоснуть по вене. Слабак. — Отвали, Бенни. Это всего лишь песня, придурок. Что ты хочешь? Чтобы я тебя пожалел, потому что папочка опять руки распустил? — Себя пожалей. Хотя ты и так с этим прекрасно справляешься. Бенни сплюнул себе под ноги, бросил докуренную сигарету на нашу территорию и ушел в дом. Пришлось мне вскакивать и, матерясь на бесящего соседа, затаптывать кроссовкой тлеющий бычок.