Локдаун двадцать двадцать. Lonely

Не знаю, чем мое вокальное соло так задело засранца Бенни с его неожиданно тонкой душевной организацией, но на следующий же день он решил сделать меня и мои музыкальные предпочтения жертвами онлайн-травли. На Фейсбуке ждало уведомление о том, что меня упомянули в посте. Бен Митчелл выложил ссылку с YouTube на клип по услышанной от меня песне с дерзкой подписью: «Это унылое дерьмо слушают только такие нытики и пидоры, как @Джеймс Ковальски». Сначала я разозлился на то, что позволяет себе этот мелкий гаденыш, но потом мне стало весело. Его нападки были детского уровня пакостью, не более, и даже не заслуживали внимания. Я уже собирался сделать то, что нас учили делать на уроках по защите от кибербуллинга со всеми Интернет-троллями — проигнорировать, однако вдруг осознал пугающую вещь — по какой-то необъяснимой причине я не мог игнорировать Митчелла. Он цеплял и бесил одним своим существованием в моей жизни, не говоря уже о наших редких обменах «любезностями», и мне хотелось сделать что-то раздражающее в ответ. Подумав с десяток минут, чем я мог бы его побесить, не выглядя при этом тупым малолеткой, я просто отправил ему запрос на добавление в друзья. В абсолютной уверенности, что он его отклонит, но в надежде, что хотя бы рожу его перекосит от такого уведомления. Однако Митчелл меня удивил и запрос принял, практически моментально. — Отлично, Джейми, и зачем тебе это было нужно? — спросил я себя вслух, так как мать уже ушла на работу, а звук собственного голоса в пустом доме успокаивал. — И главное, что ты теперь будешь с этим делать? Я вернулся к оскорбительному посту, под которым уже успели оставить два комментария. И что-то подписчики Бенни его мнения не разделяли. Некая Моника Вителли, блондинка с теннисной ракеткой на фото, написала капсом: «Бенджамин, то, что ты делаешь, неправильно! Это кибербуллинг! Удали эту дрянь, или я буду вынуждена на тебя пожаловаться!» — Так его, детка! — хохотнул я. А чего ты хотел, Бенни? В две тысячи двадцатом открыто оскорблять кого-то в соцсетях — себе в убыток, ведь любой юзер может нажать кнопку «пожаловаться»; мир словно сошел с ума со всеми этими политиками терпимости, против разжигания ненависти и в поддержку здоровой атмосферы. Не то чтобы это хоть что-то меняло, хейтеры хейтили и будут хейтить, но соцсети бдели и бздели не по-детски. Так что выкуси, Бенни, ты просто любитель. Второй коммент рассмешил меня еще больше. Какой-то Джои Райт писал: «Не знаю, что плохого тебе сделал этот чувак, но группа клевая, и я ее слушаю, хотя я не нытик и не пидор. В жопу хейтеров! Я бы отделал тебя, Бен, если бы не карантин». Потерев руки в приступе веселого злорадства, я взял телефон поудобнее и добавил масла в огонь своим комментом: «Ты запостил эту песню у себя на странице, Бен. Следует ли из этого, что ты тоже нытик и пидор?» Весьма довольный собой, я вышел из приложения, но буквально через пару минут в фейсбучный мессенджер прилетело сообщение от Бенни: — Ага! Попался! «Тоже»! Ты все-таки не отрицаешь. — Отвали, Бенни. Тоже? Тоже что? Брови сами собой сошлись на переносице. Тоже? Я серьезно где-то сказал «тоже»? Черт. Я хотел вернуться к своему комментарию и посмотреть, где я не так выразился, но комментария уже не было. Как и поста. Бенни его удалил. А добавление в друзья и переписка в мессенджере остались. Утро удалось, ага. Зафрендить Митчелла на Фейсбуке после того, как он оскорбил меня и мою любимую музыку… — Джейми, да ты не иначе как гребаный мазохист, — поставил я себе диагноз, проходя мимо зеркала. — Мда, мазохист, как есть. Вспомнив, что обещал матери быть полезным, я вернулся к работе на заднем дворе. Пока я оттирал шезлонг, взгляд отчего-то прикипел к дому Митчеллов. Это был маленький дом, чудовищно маленький для семьи из восьми человек. Мамаша моя терпеть их не могла и говорила, что они ютятся там как крысы, что человеческим существам не пристало жить в подобных условиях. Я и сам диву давался, как они там умещаются в таком количестве, и каково должно быть старшим детям, которым наверняка хочется приватности. Отчасти я даже понимал, почему Бенни такой злобный, и почему он так часто курит в саду — когда дома нет ни единого укромного уголка, и ты вечно у всех на виду, свалить захочется кому угодно. Я не знал, как им жилось в обычное время, но на карантине наверняка волком выть хотелось всем. Митчеллы никогда не были богаты, они и дом-то этот крохотный купили за бесценок, потому что все остальные отказывались покупать. Там с этим домом целая история приключилась, ещё до нас с матерью дело было. История, как водится, со временем обросла слухами и стала в некотором роде городской легендой, но оригинальная ее версия была вполне реальна. Предыдущий владелец оказался маньяком-педофилом, и своих несовершеннолетних жертв держал в подвале. Вроде как даже насиловал и убивал там же, трупы потом вывозил и закапывал где-то. Полиция маньяка изловила, дом банк выставил на продажу, но приобрести его с такой историей желающие в очередь не выстраивались, ясное дело. Риелторы сбивались с ног, увольнялись старые, приходили новые, дом стоял пустой несколько лет. Потенциальные покупатели узнавали страшилку от словоохотливых местных жителей и уезжали настолько быстро, насколько позволяло скоростное ограничение. Так продолжалось, пока не появились Митчеллы, которые согласились на предложение, даже выслушав от будущих соседей все кровавые истории об истязаниях и убийствах невинных деток. Думаю, у них просто не было другого выхода. Поднимать пятерых детей — это вам не шутки. И хотя старший сын после службы по контракту и контузии вернулся жить к родителям, чтобы помогать им с младшими детьми и со старым дедом, Митчеллы не вылезали из проблем. Отец Бенни выпивал, как я уже и сказал, и от него доставалось иной раз всем домашним, с синяками ходил не только Бен. Мать семейства — вечно изможденная, но очень вспыльчивая женщина — обычно драла глотку на мужа, но также частенько вымещала раздражение на детях и своем старом отце. Двое младших, пацан и деваха, вечно таскались с печальным и больным видом, так что однажды к соседям даже наведались представители органов опеки, но так и не усмотрев нарушений в исполнении родительских обязанностей четой Митчеллов, убрались восвояси. Хотя мне представлялось, что больше всего страдали в этой семейке старшие дети. Быть тинейджером и так непростой период в жизни: поиск себя, контры со взрослыми, плохо сдерживаемое бунтарство, постоянное давление со стороны школы и сверстников, а тут тебе сверху еще и токсичная атмосфера в семье, на добивание, так сказать. Так что я даже знал, что хуже всего приходилось шестнадцатилетнему Бенни и моей однокласснице Лиззи, старше брата на год. Я был старше Бенни на два, но учился с Лиззи одном классе, потому что моя мать в своё время горела идеей домашнего образования, но промучившись год и поняв, что педагогика — это не её, отдала меня в школу. Так я стал старшим учеником в своем классе, хотя авторитета и популярности мне это не добавляло от слова совсем. Не то чтобы я числился в аутсайдерах, но надежно примкнуть к какой-либо группе или подружиться с кем-то так и не получилось ни в средней школе, ни в старшей. С Лиззи я тоже особо не общался, но она хотя бы была со мной в меру дружелюбна, не то что ее говнистый брат. О котором я почему-то знал так много, что мог написать сочинение на тему «Бенджамин Митчелл. Почему он такой мудак, причины и следствия». В принципе, я всегда был любопытен, много наблюдал за людьми, делал выводы. Удивительно только, что именно эти соседи стали теми, о ком я по крупицам собирал информацию и почти что жадно следил за тем, что у них происходит. Наверное, потому что это в человеческой природе — испытывать интерес к смачным подробностям чужой жизни, и Митчеллы определенно были привлекательно скандальны. В общем, «нормальная семья» и «Митчеллы» в одно предложение никак не складывались. Неудивительно, что Бенни вырос таким ершистым: в подобной семейной обстановке не живешь — выживаешь. «Ой, вот кто бы говорил, Джейми, кто бы говорил…» — фыркнул внутренний голос, стоило начать размышлять о том, насколько не состоялась чужая семья. Сразу же вернулась тоска, которую разбудила песня, стравившая нас с Бенни. Я усмехнулся, подумав, что мы ведь оба, в сущности, несчастные, покалеченные собственными родителями дети, которых при этом не таскают заботливо к психологу, чтобы помог справиться с травмами. Вместо этого мы вынуждены смотреть своим демонам прямо в лицо. Симпатии к поганцу Бенни эти выводы не прибавили, зато понимания — вполне.