Локдаун двадцать двадцать. Lonely

К уборке двора и отмыванию всего засранного в нем я подошел так фанатично, что отвыкшие от нагрузок в период карантина мышцы начали ныть. Солнце стояло ещё высоко, футболка пропотела почти насквозь, обгоревшие руки и шея чесались, хотелось есть и пить, но больше всего — отдохнуть. Физическая работа уморила как-то слишком быстро, и сонливость накатывала удушливой волной, мешая ясно соображать. Словить солнечный удар, как я надеялся, я не мог, всё же хватило ума надеть бейсболку перед работой, но каждый шаг давался с трудом, будто воздух вдруг стал плотным, и сквозь него приходилось продираться. Я знал, что лучше всего пойти домой, принять освежающий душ и перекусить, но перспектива находиться в помещении, когда можно было остаться на свежем воздухе, совсем не привлекала. Поэтому я нашёл местечко потенистее у росших вдоль забора кустов, сел, привалившись к ограде, надвинул козырёк бейсболки поглубже на нос и закрыл глаза в блаженном ощущении покоя. Вырубило словно по волшебству, едва веки сомкнулись. И через какое-то, как показалось, одно мгновение меня неожиданно выдернул из сна вопль, раздавшийся где-то совсем над ухом: — Проснись и пой, Ковальски! Ебаный Бенни… Я уснул у той самой ограды, что отделяла наш двор от митчелловского. Как назло. — Хотя, нет, больше не пой, набор в «Голос»* уже завершился, а мы слушать твою бредятину не обязаны, — со смешком продолжило это исчадие ада. — Придурок, — на автомате огрызнулся я. — У тебя вот хобби такое, да? Быть мудаком? Я с неудовольствием обернулся. Бенни стоял у забора, совсем близко: только дотянуться и можно даже добавить к его первому фингалу второй. Но вместо этого я быстро поднялся и отошёл подальше — социальное дистанцирование пока никто не отменял. — Сыкло, — фыркнул Бенни, зажигая свою сигарету. — Ну конечно, это ведь не твоя мать работает в больнице, и ты не знаешь, как все серьезно. — Сы-ы-ы-кло-о-о, — повторил сосед, издевательски потянув слоги и глядя на меня прищуренными глазами. — Это все бред. Молодым и здоровым, как мы, нечего бояться. — Умирают не только старые и больные, знаешь ли, — покачал я головой. — И у тебя дома старый дед, как ты можешь такое говорить? — У него рак, и он все равно скоро сдохнет, — безразлично пожал плечами Бенни. — Не от одного, так от другого, какая разница. Ему и так недолго осталось. От его цинизма меня передернуло. Но стоило закатить глаза и открыть рот, чтобы назвать соседа тем, чего он заслуживал, я внезапно понял, что лучше промолчать. Это его мир, не мой, я не имею права осуждать других людей за то, что они думают и живут иначе, чем я. Уж это я, в отличие от Бенни с его нападками на мои музыкальные вкусы, понимал. Возможно, Митчеллы просто ждали, пока старик отмучается уже и освободит место. А может, у этой семьи вообще отношение к смерти другое, нахрена я полезу со своей моралью. Поэтому я захлопнулся и никак не прокомментировал. Митчелл протянул руку с пачкой сигарет. — Курить хочешь? — Нет. А если ты ещё раз бросишь бычок на нашу территорию, то перелезешь через этот забор и вычистишь всё сам. Возможно, даже сожрешь его. Я говорил с улыбкой, неосознанно копируя манеру матери: вот эти улыбчивые угрозы, когда тон вроде ласковый, но ты при этом понимаешь, что тебе пиздец. Однако Бенни как-то не особо проняло, и он хохотнул. — Перелезу через забор? Я думал, ты боишься контактов. — Получить пиздюлей от матери я боюсь больше. Если она увидит тут сигареты, мне влетит. — Ты всё-таки сыкло, Ковальски. Всего-то ты боишься, матери боишься, контактов боишься… И тем не менее Бен тоже отошёл чуть дальше вдоль своего забора и присел на траву, как и я до этого. — Ты путаешь трусость и самосохранение. Хотя я сомневаюсь, что ты вообще знаешь значение последнего, — я посмотрел на соседа, прикинул расстояние между нами, и тоже опустился на своё место. По всему выходило, что полтора положенных метра мы соблюдали, и можно было посидеть без опасений. — Дофига умный? — Митчелл повернул ко мне разукрашенное отцом лицо, и я подумал, что, пожалуй, впервые разглядываю его настолько близко. Полтора метра — жалкое расстояние, знаете ли, особенно когда до этого не пересекался с человеком часто на такой короткой дистанции. Карантин отдаляет людей друг от друга, говорите? Да хера с два. — Поумнее тебя, — буркнул я и отвернулся, потому что его пристальный взгляд начал нервировать. Мы посидели молча. Бенни, развернувшись вполоборота, специально курил в мою сторону, а мне было лень разгонять рукой назойливый дым. Да и не так уж он и раздражал, честно говоря. Ну или я по-прежнему проявлял мазохизм. — Как глаз? — поинтересовался я, постфактум лениво размышляя, из каких побуждений спрашиваю: позлорадствовать или полюбопытствовать. — Лучше всех, — фыркнул Бен, и даже не смотря на него, я знал, что он скривился. А потом он так неожиданно поделился своими невзгодами, что злорадствовать мне как-то сразу расхотелось. — Отец потерял работу в Уолмарте и теперь вообще невыносим. Сидит на кухне целыми днями и бухает. Так хоть из дома выходил, а сейчас мимо него как по минному полю идёшь… — Ты же не думаешь, что он… Ну, как мистер Джефферсон? — осторожно спросил я, подумав о том, как мамаша Митчелл будет одна поднимать такую семью, если папа Бенни тоже решится отнять свою жизнь. Сосед прыснул со смеху. — Что, повесится? Нет, такого подарка он нам не сделает. Этот бесполезный кусок дерьма скорее утопится в бутылке. Мать это уже достало, она ищет ему другую работу. У неё есть знакомые санитары в этом доме престарелых для богатеньких, в Айвори Хиллс, они говорят, им бы не помешали ещё руки. Думаю, она его туда пристроит. — Не самый паршивый вариант. — Говно за стариками убирать не самый паршивый вариант? — Бенни посмотрел меня как на умалишенного. — Нет. Сейчас дом престарелых не самый паршивый вариант, потому что более-менее безопасно, контактов с внешним миром минимум, они посетителей не пускают ведь сейчас, — терпеливо пояснил я. — Бля, опять ты об этом… — с досадой фыркнул Бенни. — Ну ты и зануда, Ковальски. Похуже телека. — Это не я зануда, это просто ты легкомысленный тупица, — пожал я плечами. — Нет, серьезно, ты пиздец какой душный. Может, травы хочешь? — спросил вдруг Митчелл, доставая из кармана несколько иную сигаретку. — Тебе бы не помешало расслабиться, напрягаешься много. — Где ты их берёшь сейчас? — удивился я. Два года назад наш штат всё-таки легализовал рекреационное употребление марихуаны, и несмотря на то, что несовершеннолетним по закону всё ещё не полагалось покупать траву, в школе всегда можно было найти тех, кто барыжил. Но вот что-то я не слышал, чтобы дилеры доставкой на дом занимались в период карантина. — Это дедовы. Ему рецепт выписывали, из-за рака. Для болеутоления, типа. Но он отдаёт нам с Лиззи. Говорит: «Мне все равно скоро помирать, потерплю, а так я хоть внуков побалую». — Клёвый дед, — хмыкнул я. Моя бабуля-пуританка хлопнулась бы в обморок от такого. Снабжать собственных внуков травой — да этот старик и без марихуаны был угашенный. — Да вообще. Самый нормальный из всех этих… — Бенни не договорил, фыркнул и поднялся. — Пока, Ковальски. Спасибо, что сегодня без завываний. И он ушел, на этот раз забирая бычок с собой. Я повернулся посмотреть ему вслед и с удивлением сообразил три вещи. Первая: Бенни любил деда и своими циничными рассуждениями о его смерти пытался замаскировать страх перед тем, что это скоро случится. Вторая и третья: Митчелл только что пытался угостить меня сигаретой и косяком, а еще пожаловался мне на жизнь. Мне. Пожаловался. Бенни Митчелл. Кажется, кто-то воспринял добавление в друзья на Фейсбуке слишком буквально. И черт меня побери, если я знал, как к этому относиться.