На треть смертен

– Лежать. Лев рыкнул, но, встретившись взглядом с хозяином, улёгся на каменную кладку внутреннего дворика. Гильгамеш вздохнул. Снова истекал месяц Девы. Снова безжалостный зной грозил иссушить всё живое, уподобив просторам Иркаллы, но никогда ещё жизнь не была настолько пресной и однообразной. Даже эта дикая кошка, пойманная в степи, покорилась Гильгамешу, превратившись в домашнего котёнка, и теперь он не знал, где ещё опробовать свои силы. Скучно быть на две трети богом среди простых смертных: нет ему ни в чём равных. Вот уж год прошёл с тех пор, как стал Гильгамеш лугалем. Храмы и городские постройки подновлены в срок после очередного весеннего паводка, пленный Агга безропотно возводит великую стену, урожай пшеницы и ячменя обещает быть обильным, правители соседних стран шлют дорогие дары, рассчитывая на выгодную торговлю… Гильгамеш машинально поправил витые браслеты из чистого золота, украшавшие его предплечье. И отныне суждено этому свершаться из года в год, ровно как и звёзды плывут по небесному чертогу, не зная ни отдыху, ни отклонений от своего пути. Ещё и сны эти странные, мутные, которые преследуют его, точно злые духи нерадивых потомков… Ярче, чем явь, осязаемее, чем шерстяная туника на плечах. Не по себе от них. – Не ропщи, сын мой. На расстоянии руки от Гильгамеша разлилось сияние, принимая колеблющиеся очертания женщины, но так и не достигая чётких контуров. Как и всякая мать, богиня Нинсун любила наведываться с назиданиями к своему уже давно возмужавшему сыну. А ввиду божественной природы она могла делать это в любое удобное для себя время. Гильгамеш недовольно нахмурился. – Не ропщи, сын мой, – снова нараспев произнёс дивной красоты голос, хоть за сиянием было не различить ни прищуренных глаз, ни растянутых в лукавой улыбке губ. – Поставлен ты пастухом надо всеми людьми на земле, и ноша эта сложнее, чем тебе кажется, если нести её достойно. Но вижу, не познал ты ещё сути Ме, дарованных тебе Ану. Будь осторожен: даже богам приходится платить за ошибки. – Коли ты явилась, не объяснишь ли, что за сны мне странные снятся, – не выказав непочтения, но и не желая отвечать напрямую, уклонился от темы Гильгамеш. – Ясно мне, как в лучах Уту, что не простые это наваждения ночи. – Что ж, пожалуй, выслушаю, – благосклонно согласилась богиня. – Снится мне, будто каждый раз я иду по городу нашему, но сны эти живее, чем наш с тобой разговор, – начал он неспешно, припоминая морок до мелочей. – И вырастает на пути у меня то камень внушительной величины, но топор, вонзённый в землю, то ещё какой другой предмет. Силюсь я поднять их – да не могу. Собирается вокруг меня народ – принимается ликовать. Тогда вдруг топор сам прыгает ко мне в руки, и чувствую я, будто не орудие держу, а невесту обнимаю, дороже которой мне нет ничего на свете. Страх охватывает меня, и я просыпаюсь. Нинсун, в твоей ли власти проникнуть в суть того, о чём я тебе говорю? Едва он закончил, богиня беспечно рассмеялась. – Ах, Гильгамеш, не зря в жилах твоих течёт божественная кровь! Хотела я приготовить тебе подарок, но уж сердце твоё почуяло его. Будет скоро друг у тебя, который ближе брата родного, и тогда печали твои уменьшатся. – Почему ты не можешь подарить его мне прямо сейчас? – Так уж заведено. Нам, богам, ещё скучнее, чем тебе, и игры со смертными – наше единственное развлечение. А в тебе есть и смертная кровь, не забывай и об этом! И с этими словами сияние рассеялось. В детстве Нинсун часто навещала сына, а иногда вместе с нею являлись Ану, Энлиль или Энки, вразумляя мальчика своими речами, открывая его глаза на устройство мира, которым ему предстояло править. Теперь же Нинсун всё больше вела себя как своенравная богиня, оставляя отпрыска наедине с доставшейся ему судьбой. Впрочем, оно и к лучшему. Долг богов – следить соблюдением законов миропорядка, а долг его, Гильгамеша, – править смертными. Он и сам разберётся, как жить ему в мире, целующем тыльную сторону его стоп! – Мой повелитель, прислали отчёты о собранном зерне, – пожилой советник, незаметно возникший на пороге дворика, простёрся перед лугалем, вытягивая по земле руки. Гильгамеш снова вздохнул. Было ли, однако, в этом мире хоть что-то, что могло бы встряхнуть его душу, подарить ей радость, избавить от тошнотворного гнёта обыденности? – Твоё усердие достойно лучших храмовых наделов, – вслух оценил он расторопность старика. – Пусть отнесут таблички в комнату для ведения расчётов. – А к вечеру созови мужчин для игры. – Снова, мой лугаль? – советник от изумления поднял упёртый в колени лоб. – Но ведь люди устали. Уже три вечера подряд развлекали они тебя своею удалью, и каждый день им вставать с зарёю, чтобы не высохли поля наши. – Собака, да как ты смеешь поднимать передо мною голову без разрешения?! – алые глаза Гильгамеша сверкнули, точно молния ударила. Схватив драгоценный кубок, он швырнул им в сжавшегося на циновке советника, обрызгивая того пивом. – Кому, как ты думаешь, возражаешь?! – Умерь свой гнев, господин, прости неразумного раба своего, – забормотал тот сразу, вжимаясь на этот раз в пол всем телом, как червяк. – Всё будет исполнено, как ты того желаешь. Вот и снова всё более, чем предсказуемо. – Ступай, – отвернувшись, чтобы раздражение не жгло сердца, Гильгамеш поискал взглядом своего питомца и недовольно цокнул: блаженно растянувшись в теньке под навесом, животное мирно спало, не обращая внимания на ползающих по морде мух.

* * *

– Ох, Тизкар, что это с тобой? Никак лугаль снова лютует? – юноша, ещё почти мальчик, недавно поступивший на работы во дворец, не то с сочувствием, не то с праздным любопытством окликнул отряхивающего одежды сановника. – Да что лугаль? Кровь в нём молодая бурлит, как Евфрат в зимние дожди. Попробуй запереть резвящегося тельца в загоне – и проверишь, сколь быстро тот его разнесёт, – проворчал старик. – Ладно, иди-ка проверь, чтобы свежая глина в достатке была, нечего языком тут молоть! – А я тебя искал, – оправдался юнец. – Там у стражи какой-то оборванец стоит, целое утро упрашивает впустить его. Пошёл бы ты, разобрался! Уже спасу никакого нет. Ещё издалека, подходя к ограде, усаженной со стороны дворца пышными финиковыми пальмами, чья благодатная тень осеняла стены служебных построек, Тизкар услышал зычные завывания: – Энлилем, владыкой ветров и священного Ниппура, заклинаю: дозвольте встретиться с лугалем, о почтенные! Уж если велит казнить за дерзость, так и так помирать придётся. Сановник с любопытством протиснулся за ворота, оглядывая валяющегося в пыли человека: и одёжа-то неплохая, будто охотничья. Есть сандалии самодельные и меховая накидка из шкур, да только больно грязная, и вид у попрошайки измождённый, будто несколько дней по безлюдной степи скитался. – Гильгамеш великодушен и с вниманием относится к прошениям подданных, – величаво молвил Тизкар, отчего пришелец бросился к нему с молитвенным жестом. – А всё же сперва объясни, в чём беда твоя? – Да не моя, а теперь уже всех нас, господин! – кланяясь, затараторил мужик. – Чудовище бродит по равнине Евфрата. На одного сына героя Лугальбанды надежда! – Чудовище, говоришь? А так ли оно сильно, как ты трясёшься от страха? – Ох, господин, всевидящий Энлиль мне порукой – сладу никакого нет! – Прекрасно, – к изумлению охотника советник оживился. – Идём скорее. Вот бы позлобнее оно оказалось, чтобы владыка наш хоть денёк с ним повозился, прежде чем оно издохнет, – пробормотал он уже про себя на ходу. Стража молчаливо расступилась, пропуская их на придворцовую территорию вдвоём, и Тизкар повёл за собой охотника. К тому времени, как они достигли нужной комнаты, юный лугаль уже сидел за столом и, подперев голову кулаком, читал глиняные таблички. Дав знак, чтобы гость сперва обождал за полотняным пологом, сановник переступил порог, низко кланяясь: – О Гильгамеш, позволь отвлечь твоё внимание недостойному слуге. Уверен, услышанное не разочарует тебя. – Дозволяю, говори, – голос лугаля звучал ещё более скучающе, а оттого таил в себе угрозу. Тизкар торопливо поманил мужика. Тот вошёл, с робким восторгом разглядывая выведенные краской по стенам узоры, столь непривычные для свыкшихся с монотонностью равнины глаз, а затем, узрев светлокожего лугаля, сияющего, словно солнце, и подобного богам, затрепетал и пал ниц. – Что с тобой случилось? – от взгляда Гильгамеша не укрылась ни одна деталь его облика. – Кто нарушил покой в моих землях? – Охотник я, о великий лугаль, и отец мой, и дед, и прадед, и его прадед тоже были охотниками. Из поколения в поколение промышляет наша семья этим ремеслом – приносит общине шкуры и мясо серн, отгоняет хищников от домашних овец. Глубоки наши познания о жизни зверей. Но появилось пару лун назад в лесу чудовище, каких доселе никто не видывал. Как есть, демон! Животные его слушаются, как ручные, обходят наши ловушки. Видит он зорче, чем птица, и слышит лучше, чем осторожная лиса. Не пропустит ни одного нашего силка, ни потайной ямы – все придумки разрушает подчистую. Оставляет он нас без добычи. Коли так продолжится, не миновать нам голода. – Что же, одолеть его всей общиной вы не пытались? – Грозен он, великий лугаль. От одного его рёва мы на колени падаем, – горестно развёл руками охотник. – Да и не знаем мы, как с демонами бороться. Только ты, полубог он неба до земли… Гильгамеш прервал словоизлияния взмахом руки. – Опиши мне его. Мужик озадаченно моргнул. – Да тут и слов-то не подобрать, уж не серчай, господин! Скажу тебе так: велик он, что гора, тёмен, как чернозём, а очертаний не разобрать его, ибо переменчив, что грозовая туча. Гильгамеш задумчиво покивал, признавая, что обычному человеку тут не разобраться. – Демон, говоришь…а земные твари его слушаются. Скорее, создание богов, почему-то оказавшееся на воле в мире смертных. А раз не имеет облика – неужто Ану не даровал ему ещё ни одного Ме? Пожалуй, это задача для жрецов. Призовите ко мне Шамхат, жрицу Иштар! – велел он поклонившемуся советнику. Затем объяснил охотнику. – Возьмёшь эту жрицу и отведёшь туда, где она может встретить этого демона. А пока тебе дадут еду и место для отдыха. Тот снова пал ниц.

* * *

Дикие просторы Шумера красивы весной, едва только реки Тигр и Евфрат возвращаются в берега, оставив густые наносы плодородного ила. Тогда всюду распускаются яркие цветы, поют птицы, холмы покрываются сочной зелёной травой, и долина напоминает благословенный Дильмун. Однако отличие земли смертных от волшебного острова заключается в том, что весна тут не вечна. На протяжении следующих девяти месяцев ни единого облачка не появится на горизонте, ни одна капля дождя не охладит раскалённого воздуха, и очень быстро устье рек превратится в серую выжженную степь. Стоит отойти лишь на десяток шагов от живительной воды – и окажешься в весьма неприглядном месте. Яркий солнечный свет причиняет глазам боль, безбрежность голубого неба утомляет разум, маревный воздух клубится вокруг пыльной дымкой, перша в горле. Грубый ветер обжигает кожу. Даже пальмы не растут здесь, и укрытие можно найти лишь под сенью тамариска, чью одинокую, невысокую крону видно издалека. Но и во время отдыха нельзя терять бдительность: в колкой соломе прячутся ядовитые змеи да скорпионы. Тяжела отведённая богами человеку участь, но борется он за свою жизнь изо всех сил, совершая порой невозможное и вызывая удивление на их ликах. Шамхат отправилась выполнять задание одна, без помощниц. Лишь потребовала у Гильгамеша осла, которого навьючила бурдюками с вином, драгоценными травами для заговоров, да пшеничными лепёшками. Город покинули под последними звёздами, и в знойный полдень достигли оазиса. Доведя жрицу до границы тамарисковой рощи, охотник спешился, махнув на северо-восток: – Вот там пересыхающая старица. Пойдёшь по правому краю – увидишь пологий спуск, его демон и облюбовал для водопоя. А я дальше не двинусь, боюсь. Прости, жрица. Спокойно кивнув, Шамхат потянула осла под уздцы. Найдя указанный берег, изловила она и убила змею, натёрла себя её шкурой, а остатки разложила вдоль кромки воды вместе с наломанными побегами тамариска. Произнеся слова заговора, зашла вместе с ослом в воду и принялась ждать. Чудовище не замедлило появиться, ибо в полдень любое живое существо испытывает жажду. Ещё издалека почуяло оно человека и, взревев, устремилось к нему, сотрясая землю, – но налетело на невидимую преграду, не позволяющую подступиться к жертве. Ни напиться, ни прогнать нарушителя границ. Теперь чудовище замерло, озадаченно присматриваясь – если так можно выразиться, ибо глаз у него не было – к стоящему перед ним неприятелю. Он отличался от тех, что чудовище видело прежде: те двуногие обладали телами куда более мощными и коренастыми, да ещё и приносили с собой какие-то острые палки. Это же двуногое выглядело куда более изящно, как побег молодого тростника, да и оружия у него с собой не было. Поэтому чудище медлило, не зная, как поступить. Между тем двуногое существо опустилось в воду, сворачиваясь в клубок, как ёж, и делаясь от этого ещё меньше: – Приветствую тебя, грозное создание богов. Чем прогневал твоих хозяев род человеческий, что сошло ты на землю? Пользуясь властью, данной мне великой Иштар, дочерью правителя всех богов Ану, приказываю: говори со мной! – распрямившись, Шамхат подняла перед собой жреческий символ. Чудовище завибрировало, ощущая, как от него исходит сила ещё большая, чем от невидимой преграды. Оно не знало, что это такое, но чувствовало, что не может проигнорировать просьбу этого существа. Однако как же ответить ему? Чудовище присмотрелось к той части тела, из которой доносились звуки, и в глиняной глыбе появилась прорезь, напоминающая рот: – Кто ты? – исторгнутая из щели речь прозвучали неразборчиво, напоминая рокот земли, но с каждой репликой обретала всё большую чёткость. – Я Шамхат, верховная жрица богини Иштар из города Урука. Лугаль Гильгамеш недоволен тем, что ты хозяйничаешь в его владениях, пугая людей. Он просит тебя уйти в другое место. – Лугаль? Город? Урук? Не ведаю, что это. – Да ты совсем ещё младенец, – сообразила жрица. – Степь – моя родная колыбель, а существа, похожие на тебя, приходят убивать моих друзей. Я не допущу подобного, так что пусть убираются твой лугаль и люди, а не то!.. – и чудовище для порядка рыкнуло. – Я поняла тебя, – Шамхат поклонилась. – Но позволь задать вопрос. Ме твоё ещё не определено. Тебе даровано право самому выбрать свою божественную форму. Так почему же ты так уверено, что именно животные должны стать твоими друзьями, а не люди? Казалось, чудовище задумалось. До сих пор зная лишь пустыню да степь, оно, вероятно, не представляло себе иной жизни, и осмысление непривычной идеи давалось ему с трудом. Наконец, оно нарушило молчание, промолвив: – И чем же вы так хороши? И Шамхат, улыбнувшись, уважительно ответствовала: – Поверь, как много ты ещё не ведаешь! За пределами этой благословенной рощи живёт множество таких, как я, существ. Вместе мы называемся народом, ибо помогаем друг другу и в горести, и в радости. Вместе мы строим из тростника и глины жилища, возводим из камня и золота прекрасные храмы, шьём из овечьей шерсти белоснежные одежды, что уберегают от зноя, и составляем из ракушек и жемчуга прекрасные украшения. – Любопытно… никогда о подобном не слышало, – прогудело чудовище. – А в дни солнцестояний и равноденствия мы устраиваем праздники, на которых почитаем наших богов, соревнуемся в друг с другом в красоте и силе, танцуем, слушаем музыку, едим вкусную еду и запиваем её сладким вином. – Погоди, жрица, слишком много незнакомых слов ты произносишь. Вино? Что такое вино? Здесь я пью только мутную речную воду. – Это прекраснейший напиток, от которого душа наполняется счастьем. Оно чистое и вкусное. Да вот же, оно есть у меня с собой. Не желаешь ли попробовать? – и Шамхат, сняв с осла целый кувшин, протянула его чудовищу. – Гм… – то колыхнулось и озадаченно замерло. Затем у него образовалось некоторое подобие головы и руки, которыми оно потянулось к угощению. – Не уверена, что ты сможешь оценить его вкус, не имея схожего с моим тела, – предупредила жрица. – Гм… – чудище вновь задумалось. – Хорошо, дай мне коснуться тебя, жрица, и я познаю внутреннее строение твоих органов. И тогда Шамхат бесстрашно переступила священные знаки, ограждающие её от могучего демона. Четыре дня и ночи угощала она чудовище пшеничными лепёшками и сладким вином, рассказывая об обычаях человеческого мира. Чудовище ело – и не могло наесться; пило – и не могло напиться; слушало – и не переставало задавать вопросы, так вкусно и дивно для него всё было. Всё больше и больше становилось оно человеком. На четвёртый день чудовище наконец опьянело, и тогда жрица раскрыла ему самую главную тайну: - А знаешь ли ты, что на свете приятнее вина, притягательнее аромата хлеба и блаженнее дружеской беседы? - Ох, не ведаю… ик! Кажется, ничего нет веселее вина, хлеба и нашей с тобой беседы. Но ты мудра, жрица, расскажи – я внимаю тебе. - То любовь между двумя людьми, когда они становятся едины в чувствах – духовно и телесно. - В таком случае я хочу познать и её. Сколь сложно это сделать нам с тобой? – Нисколько не сложно, - ободрила его Шамхат. – Это даже проще, чем всё остальное на свете: тебе нужно лишь принять облик моих собратьев, стать человеком. – Да, видел я одного из них, когда тот без порток от меня убегал… ик! – утробно хохотнуло чудовище. – Смотри же и прими меня в новом обличье! Стоило ему сказать это – и перед жрицей из глины возник мужчина, длинноволосый и гибкий, как женщина, но крепкий и мускулистый, как мужчина. Завыли по берегам Евфрата волки, потеряв своего защитника, затрубили газели, утратив своего пастыря – но не слышало чудовище их горестного призыва. Очарованное волшебством вина, желало оно вознестись на ещё большие вершины блаженства, и устремилось к улёгшейся на песок Шамхат. И раскрыла она перед ним свои чресла, и привлекла к себе, точно возлюбленного, назвав словами ласковыми, и учила любви, искусству Иштар. Ещё три дня и три ночи не расставалось чудовище со жрицей, наслаждаясь её телом, остротою ранее неведанных чувств упиваясь. А когда, насытившись, обрело оно абсолютное блаженство и поворотилось к тамарисковой роще, где львица вылизывала котят своих, та на него зарычала. Бросился он к сернам – и не смог догнать их. Позвал птиц – и те взлетели на дерево. Ослабло чудовище в двуногой форме, лишилось прежней силы и прыткости, хоть по-прежнему и превосходило обычного человека. И поняло оно, что, поддавшись хмелю напитка, нарекло себя человеком, возжелав познать его суть, а познав – утратило первоначальную природу свою. И зарыдало чудовище, бросившись на землю: – Обманула ты меня, коварная Шамхат! Воспользовалась моей добротой! Познал я суть человеческого наслаждения, лишившись диких друзей своих. Познал и горечь одиночества … Что же делать мне теперь, скажи? Ты меня сделала человеком, ты теперь стань мне и матерью! Направь меня, Шамхат. И молвила, поднявшись, жрица: – Суть человека – обладать именем. Право матери – дать имя своему ребёнку. Буду я тебе матерью, а потому нарекаю: Энкиду. Отныне так будешь зваться ты. Встань же, Энкиду! Идём со мною в город Урук, к лугалю Гильгамешу. Это он велел мне совладать с тобой. На две трети бог он, на одну – смертный, равен тебе, а быть может, и сильнее. С младенчества вразумляли его верховные боги: Ану, Энлиль и Энки. Поставлен он пастухом надо всеми людьми на земле. Одолев его, ты, возможно, сумеешь вернуть свою первоначальную форму. Ежели нет – обретёшь в его лице друга.