под звуки ритм-н-блюз

      самаэль ощущается как родной дом.        — ты рано, — люцифер нежно улыбается одними только уголками губ и лениво складывает газету. его взгляд медленно следует за аластором, что устало плетётся к мягкому дивану. — как дела на работе?        комната освещена тёплыми лучами солнца, что едва успело сдвинуться с зенита. тонкие полупрозрачные шторы колышутся от лёгких дуновений ветра, который проникает через приоткрытое окно. весь дом будто подсвечивается мягким ангельским светом, ласкающим кожу и словно обнимающим за плечи.        аластор устало вздыхает и буквально падает на диван, сразу обхватывая руками одну из декоративных подушек и утыкаясь в неё лицом. он бубнит что-то неразборчиво, эмоционально выкрикивая только, если люцифер правильно расслышал, оскорбления, и сжимает тонкими пальцами ткань.        — понятно, — самаэль улыбается шире, не сумев сдержать тихий смешок. — королева драмы.        аластор отрывает лицо от подушки и укладывается на спину, поворачивая голову набок, чтобы видеть самаэля. фатальная ошибка, потому что от вида люцифера в домашней одежде с ободком на голове все мысли путаются и хочется просто лежать и... смотреть часами.        но ему всё-таки есть, что сказать.        — я не могу работать с ним, — мужчина закрывает глаза рукой, трёт переносицу большим и средним пальцами и думает о том, что хочет воткнуть эти пальцы поглубже, пробив глазное дно. вдруг на работе наконец-то дадут отпуск. — я клянусь, ещё один совместный выпуск, и я прикончу его прямо во время эфира.        — настолько все плохо?        — я хочу, чтобы его предсмертные вопли слышал весь орлеан.        самаэль прыскает в кулак, его плечи слабо подёргиваются от попыток скрыть рвущиеся наружу смешки, но в какой-то момент он не выдерживает и всё же смеётся. аластор цокает и отворачивает голову, принимаясь рассматривать белый потолок. слишком скучный, кстати.        самаэль мотает головой и зевает, скорее всего от создавшейся умиротворяющей атмосферы, которая рождает в нём желание разлечься на мягких подушках и уснуть. ох, неужели он так постарел, что начал ценить дневной сон?        он встаёт с кресла и проходит к дивану. аластор, не изменяя любимым привычкам, не разрывает зрительный контакт. смотрит долго, выжидающе, с перманентной ноткой вызова во взгляде. и не сдвигается ни на йоту. а самаэль смотрит на него сверху вниз, наклонив голову чуть вперёд. мягко, обнимая одним только взглядом.        голубые льдинки. так называют цвет его глаз все, кто хоть раз его видел. кроме аластора, который не понимает, как в этих глазах можно увидеть лёд. только чистое, безоблачное небо с вкраплениями лучиков солнца.        и радиоведущий, вопреки всем попыткам, не сдерживает улыбку, что сама рвётся наружу при взгляде на него. самаэль расставляет руки в стороны и наваливается на своего молодого человека, заставая того врасплох.        — ты несносный моментами, — аластор расслабляет галстук на шее, спуская его ниже. самаэль цокает и закидывает на него ногу, укладывая голову на грудь. он прислушивается к ровному, глухому стуку и думает, что в сон начало клонить ещё сильнее.        — знаю, — он цепляет кончиками пальцев пуговицы и обводит их контур. — так что там про вопли и винса?        — может, бог наказывает меня за что-то, — аластор медленно гладит самаэля по голове, пропуская сквозь пальцы мягкие золотистые кудри. — или рози. там не так далеко до бога.        самое обидное, что эта проблема появилась из воздуха. она буквально сама, на двух ногах, явилась в их радиостудию и зашла в кабинет на собеседование. и прошла его. конечно же, это всё благодаря его лучшей начальнице, которая ненамеренно — или всё же намеренно — портит ему жизнь.        эта проблема каждое утро заявляется на работу в безвкусном бирюзовом костюме и улыбается одному из спонсоров так, словно сейчас рассыпется перед ним на атомы.        «такой милый мужчина, у него большое будущее в этой сфере. нужно разбавлять коллектив свежей кровью!»        ох, аластор никогда не простит ей этого.        — он постоянно трогает меня за плечи, ангел. я уже не могу. он вечно всех касается, обнимает, тискает вот этими своими противными руками. сегодня он пытался назвать меня другом, — аластор свободной рукой показывает в воздухе кавычки и цокает. — лучше убей меня. «аластор, я надеюсь, мы сможем стать хорошими друзьями», «надо найти общие увлечения, аластор», «ты любишь бейсбол, аластор?», «давай сходим, аластор, я же такой, пиздец, интересный».        самаэль мотает головой и закатывает глаза. каждая попытка начальства попробовать пустить эфиры аластора с напарником заканчивалась одинаково. он приходил с работы абсолютно раздраженный и за ужином принимался критиковать каждое действие «дилетантов», которые по его скромному профессиональному мнению не справятся даже с банальным объявлением следующей песни на каком-нибудь дешёвом дорожном радио. про длительные разговорные эфиры не может быть и речи. по этой причине они сменяли друг друга раз в полторы недели, так и не сумев сработаться с главным диктором. и начальство (читать как «именно рози») не оставляет попыток заставить аластора научиться работать с кем-то, кроме своего огромного, неуёмного эго. новичками же аластор, скорее всего, воспринимался в какой-то степени как учитель. строгий, проблемный, противный, но любое его замечание, пусть даже в форме едкой шутки, хотелось записать и взять во внимание.        однако последний стажер держится особенно крепко, и люцифер искренне восхищен.        почти за месяц своей работы он ни разу не поддался на его мелкие провокации, не показал, что замечание, брошенное невзначай, его задело, да и в принципе вёл себя так, словно они прекрасные коллеги, а аластор — не противный наставник без желания к социализации. в один из дней он принёс им кофе, и с этого аласторского «боже, да там на стаканчике было нарисовано солнце с облаками, ему же уже лет тридцать» люцифер смеялся долго.        подобная выдержка могла говорить о том, что этот парень или действительно обожает свою работу, или он из мазохистов. оба варианта аластора абсолютно не устраивают.        ещё больше его не устраивает то, что самаэль не соглашается с его абсолютно объективной точкой зрения, а, наоборот, включает эфиры винсента и даже хвалит того за умение удерживать чужое внимание. воспринимается это как нож в спину, никак иначе. сравнения с иудой и тем, как он предал иисуса, — любимые в коллекции истерик аластора.        тому, что аластор сравнивает себя с иисусом, самаэль даже не удивлён.        — я тоже не сразу привык к адаму, — люцифер играется с кончиком его галстука и в моменте тянет его немного вниз. — да и к тебе тоже.        — тяжело привыкнуть к чему-то настолько идеальному?        — ну, если тебе хочется так думать.        самаэль не успевает даже язвительно улыбнуться, потому что, как только аластор притягивает его к себе для лёгкого поцелуя, он сразу обхватывает его лицо ладонями и прижимается ещё ближе.        с ним комфортно. не хочется думать ни о чём, кроме разливающегося в груди тепла, что пульсирует при одном только его появлении в комнате.        аластор думает, что если бы он писал книгу, то рядом со словом «любовь» обязательно было бы добавлено имя «люцифер-самаэль».        он тянется к аластору и оставляет лёгкий поцелуй где-то в уголке челюсти. мужчина улыбается и прижимает его к себе, крепче обнимая за плечи.        — люблю тебя, — аластор чувствует, как медленно начинает затекать рука, однако то, насколько мило самаэль улёгся рядом с ним, не позволяет ему подвинуться. — но иногда ты очень язвительный.        — мне кажется, тебе нужно вовремя замолчать. — милейшая улыбка и блаженно прикрытые веки.        — окей, — и очередное закатывание глаз.