В моей квартире что-то есть

       Всё началось с горящей конфорки.        Одним утром придя на кухню, Шрам, ещё не до конца проснувшийся, неудачно облокотился на плиту. С блаженной улыбкой смотря куда-то сквозь стены и удаляясь в познание своего тусклого внутреннего мира, он не сразу учуял противный запах. Это было палёное мясо, а горело ни что иное, как его ладонь, уже успевшая прижариться к раскалённой конфорке.       — Чертовщина, — заспанно произнёс Шрам, с трудом отдирая её и рассматривая кровавое месиво, в которое успела превратиться часть ладошки. Вспомнив, что Джеймса рядом нет, позволил себе более крепкое ругательство, ведь наверное можно ругнуться, когда твоя рука прижарилась к раскалённому металлу. Отбитая чувствительность в руках сильно мешала его работе, связанной по обыкновению как раз с физическим трудом, перчатки только и спасали. Забинтовывая раненую конечность под мокрым светом санузла, Шрам сам ужаснулся от вида собственных кистей. Здесь однозначно дело было в его непомерной удаче, не будь её, он быстро бы их лишился. Повезло ещё, что плита электрическая, а не газовая, так бы вся квартира на воздух взлетела, стоило ему только закурить с утра.        Должно быть, именно Джеймс и забыл потушить конфорку, какой бы странностью для него это не было. Обычно он к таким вещам подходил очень щепетильно, во всём храня порядок.       Ничего. Чтобы не расслабляться, каждый день нужно начинать с хорошей взбучки для самого себя. Гнев и боль отлично держали в тонусе, и Шрам, чтоб окончательно проснуться, крепко приложился лицом о стену, с максимальной агрессией крича на неё же. Другое дело.        Это были только цветочки, обычные полевые одуванчики.       Вечером, поздно придя с работы, Шрам как всегда еле живой от усталости поплёлся с прихожки прямо на кухню. Может, даже не разбуваясь. Ох, что же там творилось: шкафы от мала до велика распахнуты настеж, а всё вещи разбросаны по полу, будто кто-то судорожно искал чего и всё, что было выкинул, о собственной скрытности совершенно не заботясь. Замученным взглядом Шрам окинул посуду, крупными осколками лежащую по полу, там же вилки, ложки и вещи, которых в своей квартире он отродясь не видел, и Фантика весело валявшуюся во всём этом бедламе. Подобрали из жалости, когда кошку переехала машина. Отнесли домой, чтоб похоронить на другой день, а она взяла и ожила. Пришлось оставить. Джеймс ещё с пеной у рта утверждал, что это кот, но через два месяца Фантик окатился. Котят думали сначала утопить, но молча свели эту тему на нет, вспоминая как сами несколько лет тому назад были на правах этих же котят. В итоге пока Джеймс в раздумьях держал одного полудохлого под краном случайно отогрел и котёнок ожил. Общими усилиями подняли всех пятерых как собственных бойцов без единой потери и раздали, вроде денег пара человек даже дали.       — Я тебе яйца оторву, — отрешённо сказал Шрам, взглядом найдя достаточно целые тарелки, чтобы их потом склеить. Открыл холодильник и потерев переносицу рукой в варежке, кажется, в очередной раз осознав свою ошибку, добавил: — Иди на хуй.        Ели, впрочем, они всё равно вместе, даже из одной кастрюли. Только Фантик, как воспитанная кошка, с крышки, а Шрам, подняв-подув на вилку, с пустым взглядом уплетал кашу прямо так. Из кастрюли, не разбуваясь, не убирая осколки, в потёмках, в варежках и в грязной спецовке. Квартира без Джеймса в любом случае превращалась в это за считанные дни.       Ночью Шраму тоже заснуть не дали. До рассвета кто-то стучал изнутри по входной двери, то скрёб ногтями или чем похуже, по окну. Дверь на кухню, скрипевшая с переезда как старая кляча, медленно-медленно открывалась, стукаясь ручкой о стену, затем со всего размаха захлопывалась, заставляя Шрама нервно дёргать глазом. От страха было первое время желание свалить всё на Фантика, но она очень скоро легла рядом и страх отступил. Пойти разобраться не давала только лютая усталость. Сойти с ума не давал только жирный, пушистый бок Фантика, гревший плечо. Джеймса нет только день, а у него уже шарики за ролики заезжают. Это рекорд, пожалуй. Но хотя бы он теперь здесь не один.       С утра кухня подверглась осмотру с пристрастием, ведь из других комнат ничего не пропало и с места не сдвинулось. Однако все шкафчики оказались привинчены намертво к стене, признаков взлома не было. Объяснению логическому, кроме как Фантика или Джеймса, сбежавшего из училища, только чтобы расхуярить кухню, ситуация не подлежала.       Склеивая тарелки, Шрам ясно чувствовал взгляд на своей спине. Прожигающий, совершенно адский, такой, каким его иногда молча убивал Джеймс, пока первый работал с дрелью. Сердце в груди колотилось медленнее, как маленькая мышка в огромном ночном поле, боясь, что услышат, найдут и сожрут. С ничего появилось фантомное чувство страха. Ощущение медленно проедающейся в спине дырки прошло лишь когда Шрам, стараясь не показывать своей паники — каким бы ужасным не было то, поселившееся в его квартире нечто, нужно всеми силами делать вид, что ты в два раза хуже — вышел из подъезда, спешно покидая двор. Жизнь становилась всё веселей.       Бессонная ночь слабо отразилась на продуктивности Шрама: не знающий его человек не заметил бы ничего необычного. В бункере он быстро привык спать редко и про запас, что делало его в многих отраслях незаменимым. На работе, к тому же в обеденный перерыв он-таки сумел вздремнуть по старой дружбе у вахтёра-киборга, которого иногда за просто так чинил. Из жалости, наверное, ведь у паренька никакой, и без того скудной зарплаты не хватит на самообслуживание. Хотя скорее просто из принципа.        Возвращаясь домой, Шрам и думать забыл про прошлоночные происшествия. Квартира же не даёт расслабиться: с самого порога его встречает коврик, который смят так, будто на нём кто-то танцевал шафл. Таких сильных разрушений, как вчера не было. Переложенные с места на место вещи не считаются — это никак не повредило бы работе, но Шраму всё равно не приятно, что кто-то вздумал трогать его паяльник. И что кто-то, возможно, прямо сейчас находится с ним в одной квартире.        Из маленького окошка, соединяющего туалет с ванной, тянул жёлтый свет. Шрам понятия не имел зачем оно нужно, что-то винтажное, но искренне кайфовал вот так, лёжа в набранной до краёв тёплой ванне, с потушенным светом и подобием ночника. Вдох — выдох. Парень заныривает с головой. Она неприятно заливается в нос и уши — ничего, не критично. Расслабиться всё равно не выходит. А вдруг правда сейчас где-нибудь в одёжном шкафу, за грудой шмоток сидит живой человек. Может быть даже с ножом или противотанковым снарядом. Шрам всплыл только чтоб тряхнуть головой. Нет, со снарядом он загнул, конечно, но страшно и без него. Глаза мелькнули в темновато-тёплый проём двери. Пусто. Кажется стоит только моргнуть и в лучшем случае кто-то появится в возле косяка. Странно и страшно: если не ограбил, не убил, то зачем тогда влез к нему домой? Похлопать дверями ночью и преисполниться в вандализме? Или просто свести Шрама с ума…? Вопрос, так вопрос.        В туалете тухнет свет, пару раз мигнув. Комната погружается в тяжёлое оцепенение. Шрам застывает, ждёт чего-то. Чего угодно для сигнала к действиям. Вцепляется мёртвой хваткой в бортик ванной, но перед глазами идёт картинка, где на его руку опускается чужая. А он ведь даже не почувствует.       — Нет, так дело не пойдёт, — бурчит себе под нос Шрам, поднимаясь из воды. Что он, ребёнок малый что ли? Поди и разберись, сам страшнее всех грабителей вместе взятых. Просто снова включить свет в туалете. Всё. Явно проще, чем поднять революцию, месяцы протаскаться по судам или добивать своих несчастных братьев.       С босых ног и всего тела в целом мерно капала вода. Шрам, малость поёжившись, сделал шаг к двери. Руки сжаты в кулаки, он это знал точно, хоть не мог почуять. Готов к обороне без труда. С тем напряжением в теле, одним ударом Красный вполне смог бы пробить человеку череп, если повезёт. А ему бы повезло. Во всей квартире стоит гробовая тишина, не считая капающей со Шрама воды. Даже с улицы не доносилось ни звука. И естественно тишайший шелест:       — О боже, хоть бы полотенцем обернулся, — оглушает напрочь. Шрама бросает в жар, заставляя подскочить на месте, может показалось, чёрт его знает, но двинуть со всего размаху по выключателю в туалете и испуганно повиснуть на косяке он лишним не посчитал. Господи, голос-то его собственный!       — Джеймс? — бросает Шрам в темноту.       Свет, разгораясь, пару раз мигает и в эти вспышки от его зоркого взгляда не ускользает тень. До последнего Шрам надеялся, что в отблесках сверкнёт стриженная голова, всегда ровная широкая спина и прищуренные глаза будут со смехом разглядывать его ужас. Да, Джеймс так бы никогда не сделал, чувством юмора был обделён, оно и к лучшему; да, Джеймс сейчас находился километрах в пятидесяти от него и вернуться должен только в пятницу, в лучшем случае, но надежда на хорошее никак не хотела уходить. И всё же эти две вспышки показали в проёме далеко не Джеймса. Этот тип был гораздо выше, еле проходя под косяком, худее, с торчащими во все стороны волосами, а руки заканчивались чуть ли не когтями. Во тьме, напуская паралич, светились пурпурные глаза. Свет мигнул ещё раз, окончательно загораясь и тень пропала, будто её и не было. Но Шрам мог поклясться, что в коридоре кто-то был. Правда, точно, он видел. Эта спокойная тишина казалась совершенно не спокойной. Вроде и свет, и нет никого, но это просто чёртово затишье перед бурей. Шрам прислушался, боясь сдвинуться с места. Что-то, может кто-то, наверное, его пятьдесят с лишним мёртвых братьев, орали во всю глотку: «Стой, брат, пожалуйста, просто стой на месте!» В ушах потихоньку позванивало и буквально через секунду ко всем чертям вылетает дверь, которая в ванную. Думал и прибьёт ею, спасла только стена, звук такой, будто гранату кто туда бросил. Дверь сорвало вместе с петлями, а дальше пошло-поехало! Стуки дверьми по всей квартире, со всех поверхностей с диким грохотом валились вещи, мигал свет и кто-то оглушительно хохотал его, Шрама, голосом. Из недр квартиры вылетела как ужаленная Фантик, с дыбом стоящей шерстью. Забежала в туалет и за Шрама спряталась, как за каменную стену, а тот стоит не жив не мёртв. Самообладания хватило только чтоб дверь на задвижку закрыть, да сползти голым задом по стене, закрывая уши руками.        Минута, две, может полчаса проходит в полубешенном прединсультном состоянии. Нервы накалились, кажется, настолько, что скоро точно сдадут окончательно. Пойти бы, навалять этой твари, дать понять, кто в доме хозяин, чтоб место своё знала, если за коммуналку не платит, а он, как паралитик, не мог ничего поделать, дрожащими руками обнимая Фантика и плача от ужаса. Флэшбеки из лаборатории совсем легче не делали. Как тогда чувство появилось, самое противное, которой могло только быть. Это была беспомощность. Рядом, как тогда, нет никого, из-за кого стоило бы приходить в норму и кого требовалось защищать. Только Фантик, да ей вроде нормально вообще. В квартире творится шабаш, а ей насрать, гладь только, чеши за ухом и она сама кого угодно в капусту порубит. Чем-то кошка сильно напоминала ему Джеймса, даже лапы задней не было.       Так Шрам и просидел голышом на мокром, холодном полу в туалете с Фантиком в руках. В квартире давно перестал твориться хаос, но заставить себя выйти он смог с огромным трудом. Откроет дверь, кажется, а там этот прямо на пороге стоит и пялит. Хвать за шею и Шрама больше нет. В итоге вооружившись бритвой и выпустив даму вперёд, ему-таки хватило духу выбраться. Во всех комнатах всё стояло вверх дном: если убираться, то минимум день. Дверь в ванную так и валялась в коридоре, придётся приделывать, повезло, что Шрам на все руки мастер. Завтра же она была бы как новенькая, да только стоило ли? Всё равно это чучело выдумает что-то хуже.        На работах ему человек десять не переминули сказать, как паршиво Шрам сегодня выглядит. Будто сам не знал. Пара особо эмпатичных парней по цеху предложили выпить, развеяться хоть немного. Всей компании следующим утром нужно было выходить на смену, но заливая в себя без меры дешевую водку, сидя на крыше завода, никого, а особенно Шрама, это вообще не интересовало. Всё равно их скоро заменят на заводе роботы — начальство давно грозилось, когда-нибудь они точно накопят на них — и у каждого собутыльника здесь ещё работы по три минимум, так что можно разбрасываться ими направо и налево.        Вариант напиться казался единственным верным. Так и до приезда Джеймса можно рассудок сохранить, тупо каждый вечер глушить горькую, накидываясь настолько, чтоб себя в зеркале не узнавать. Да Шрам себя всё равно уже не узнавал, с каждым днём рожа становилась кривее. Наверное, у людей это называют старением.        С его поздним приходом квартира наполнилась ядрёным запахом спирта. Умри он сейчас — можно в формалине не умывать — сохранился бы как тысячелетняя мумия. Лениво стягивая с себя рабочую одежду, Шрам поплёлся к спальне. В ней так и стоял бардак, какой ещё поискать, после вчерашнего. Это, однако, не произвело на него совершенно никакого впечатления. Когда Красный напивался, встань перед ним сам дьявол, президент, Диктор — ему будет всё равно. В таком состоянии парню на самом деле море оказывалось по колено и горы по плечо, любое устройство строилось как само. Что сказать, верно говорят: талант не пропьёшь. Но любил в пьяном угаре буянить. Бобы через все подвалы его обходили, шарахаясь от любой красной тряпки. Не дай бог он решит свою жилетку снять, ох, что же тогда начиналось!        На кровать Шрам валится прямо в штанах — с ремнём справиться было выше его сил. Почти девять, но комнату пока заливает свет от заката. На дворе ноябрь, который в этом году выдался особенно тёплым, растягивая длиннющие закаты и восходы ещё больше. Знакомые рабочие утверждали, что это не нормально, но Шрам жил на белом свете всего два с половиной года и постоянно красное небо не казалось ему чем-то странным.        Впервые за последние дни он без проблем проваливается в сон, а когда просыпается, становится уже темно. Там и начинаются проблемы.