В моей квартире что-то есть

      Впервые за последние дни он без проблем проваливается в сон, а когда просыпается, становится уже темно. Там и начинаются проблемы.        Глаза хочется закрыть, но вместо этого он только тяжело моргнул. Нужно всего-то продержаться так, зажмурив их, совсем немного, чтобы снова уснуть. Нет, не позволяют сгустки тени, растворяющиеся, стоит только открыть глаза. Сон беспокойный, а пошевелиться не в силах. Сначала Шрам списывал всё на усталость, но потом ясно понял, что совершенно парализован по рукам и ногам. На любой стадии даже самого смертельного похмелья, он смог бы вывести отряд на разведку или проработать на автопилоте полдня минимум, сейчас же сдвинуться с места показалось невыполнимой задачей. Хотелось пить, однако данная потребность мигом отошла на второй план, когда Шрам не смог закрыть глаза. После моргания, открывшись, они будто зафиксировались намертво, как руль на старой ладе.        Возле окна, в складках штор сверкнули фиолетовые огоньки. Меленькие, злющие.        О нет.        Силуэт вышел из тени, рот был широко распахнут, все зубы наружу, как бы в удивлении, но эта гримаса была чем-то другим. Руки длинные, даже слишком, волочатся по полу с неприятным скрежетом ногтей. Глаза совершено обезумевшие, выпученные, сейчас, кажется, из орбит полезут. Шрам, однако, увидев его, успокаивается. Глупо ведь бояться одного из своих. Перед ним во всей красе стоял такой же единообразный ходовой боб, почти что он сам. Все черты максимально схожи, как из-под кальки, как и с другой тучей бобов, все шли на один покрой. Нос, глаза, губы, прочие черты. Страшно, на самом деле, смотреть, как человек с твоей рожей вытворяет всякие непотребства.       А это не так плохо, отчуждённо думал Шрам, не так страшно. Надо только имя вспомнить. С самим собой он всяко сможет договориться. Взгляд устремился в потолок. Только вот зачем весь этот цирк? Ладно, имя, имя-имя-имя… Френ? Да вряд ли, если бы это был он, то стоял сейчас точно не на полу, а на потолке, или на стене, на худой конец. Хотя может совсем с ума сошёл в своих полях, скрываясь от карательной психиатрии и начал использовать пол в коем-то веке - по небу не походишь, знаете ли. Да ну, бред, где тогда борода? Шрам понятия не имел при чём здесь борода — мысли от алкоголя и страха путались в клубок, где-то споткнувшись, ещё и шея затекает, — но крайне сомневался, что Френ стал бы прихорашиваться ради встречи с ним. Да и вообще с кем-либо.        Голова гостя нагнулась над самым изголовьем, заставляя снова встретиться взглядами. Господи, ну и урод! Шрам, в целом, с вжатым в шею подбородком и лицом, будто его только сейчас вынесли из мавзолея на фотографию, отставал не сильно. Пальцы больно стиснули плечи, в аккурат под ключицами. Начинает припоминаться, Шрам точно чувствовал подобное прикосновение когда-то. Там, давно, на фабрике. Как бы не хотел об этом забыть.        Ну конечно! Фокусник! Как сразу не понял! Где же ещё физиономию такую увидишь, как не на этом чудиле. Шрам ничего против Фокусника не имел, нормальный парень, можно даже сказать полезный. Да, бывало прихватывало его, что начинал глаза свои пучить и бросаться на своих, аж одного порвал на лоскуты, если память не изменяла, но в Подвале и не таких скручивали, там самого мирного возьми — когда налакается хлеще медведя становился, и он не исключение. Яблоки все поголовно и если от яблоньки укатились, то друг от друга — нет. Вот только на кой чёрт, чертыхался про себя Шрам, это яблочко, чучело, мать его, гороховое пришло буянить конкретно к нему домой?        Длинные пальцы угрожающе обхватили шею. Надавили на кадык, а Шрам лежал. С немым ужасом в неподвижных глазах лежал, не в силах сделать вообще ничего. А Фокусник, нет, это был не Фокусник, никакой это не Фокусник, чёрт бы его побрал. Это был не боб вовсе. Руки, они не бобовские. Пальцы тонкие, нежные, без грубых шрамов от мозолей, не знающие тяжёлого подпольного труда, в который запрягался каждый клон с рождения до своей знаменательной смерти, ещё находясь в стадии беспрекословного ребёнка. Эти отметины были у всех, до последнего ни один из бобов не помнили откуда они, до самого разгрома их родного хим завода. То, что его душило, не было ни одним из сотен братьев Шрама и от этого легче не стало. Адреналин бушевал в мёртвом, неподвижном теле, но ничем помочь не мог. Шея, казалось, сломается быстрее, чем в лёгкие перестанет поступать кислород. Глаза сейчас уже на лоб полезут, а умирать вот так просто жалко. Не то, чтоб Шрам считал свою персону чем-то выдающимся и хотел бы уйти из жизни как-нибудь красивее или хотя бы реальнее. Это тупо — вот и всё. Буквально в двадцати сантиметрах от него, под подушкой Джеймса лежит ствол, полностью заряженный. Достань в одно движение, сними с предохранителя и выпусти суке пол бака свинца: чего сложного? Но в единственный раз, когда это оружие могло пригодиться, Шрам лежит без движения на кровати и позволяет себя душить. Это будет очень жалкая смерть, погибшим братьям на том свете скажет, что убил бандит. А перед живыми он мог только шляпу снять. Что же эти дураки без него делать будут?       Ногу пронзает резкая, и колющая, и режущая, и какая только ни есть боль. Фантика хочется проклясть на вечные муки. Не видно что ли — хозяину и без неё погано, а она вздумала когти точить. Однако, нога вдруг стала поддаваться и движение, а затем прошибло мигом всё тело, вызволяя Шрама из паралича. Он, как бы не хотел, виду не подал. Первый удар всегда должен быть нанесён без предупреждения. Рука дёргается, в ней уже зажат пистолет, щелчок, выстрел, ни один мускул на лице Красного не дрогнул. Они с Джеймсом никогда не спорили по поводу оружия, лежащего на их территории повсюду. Паранойя глодала обоих в равной степени — даже спали по этому же принципу на одной кровати — в случае заварухи, они всегда смогут друг друга прикрыть.Тварь взвыла, вцепляясь в шею когтями, а затем со скулежом поджала ручонки. Шрам не видел, куда попал, но раз орёт, значит ещё жива. Обретая свободу, он заходится в кашле, жадными глотками вбирая в себя кислород. Не даёт потерять сознание только собственный праведный гнев. Кашляя и хрипя, Шрам поднимается с трудом, заправляя пистолет за пояс в штаны — лимит выстрелов, что могли выдержать соседи без вызова полиции был исчерпан. Во тьме не разобрать ни шиша и схватив первое под руку попавшееся, швабру, Шрам начал неистово ей махать, пару раз попав по вопящей твари. Будучи моментом ранее в параличе, он воевал неплохо, но для революционера — неважно. В перепуганном до смерти и злом не меньше, Красном проснулась такая силища, которой он в жизни ни разу не испытывал. Фокусник был наотмашь сбит с ног и контрударом схвачен за волосы. Он скрипуче стонал, брыкался, выворачиваясь во тьме колесом — если бы не плотные рабочие штаны, Шраму бы живого места на ногах не оставил — царапал все поверхности когтищами своими. Но он держал крепко.       — Что, сука, не смешно тебе? Сейчас я тебе мозги вправлю, уёбище цилиндрическое, ой блять вправлю, — гаркнул Красный, грубо волоча бывшего подопечного в санузел, по ходу включая повсюду свет. По взрослому, по мужицки, по серьёзному. Так, как могут делать это люди, которые были на грани бешенства. Люди, которые хотели убить паразитов, что очень сильно навредили. Но пока ему удавалось держать себя в руках, чтобы не впасть в крайнюю степень зверства. На Фокусника он даже не смотрел. Тот цеплялся за всё подряд, в том числе и за Шрама, сдирал со стен обои, двигал мебель, но где-то в середине пути сопротивляться стал вяло.       Удар кулака — свет зажжён. Взгляд падает сначала на угол, в котором он рыдал прошлой ночью, наполняясь ещё большей яростью, а затем на унитаз. Для каждого боба процедура знакомая, даже для Шрама пару раз, чего греха таить. Буквально и фигурально промывка мозгов, совершалась в подполе завода достаточно часто. Пока в ковш набирается вода, рука, плотно впутанная в чужие кудри, с остервенением вдавливает головёнку в грязновато-белый санфаянс, завершая какофонию криков смывом ледяной воды. Держит долго, на сколько это вообще возможно, в таком положении. Шрам смотрит ему в глаза, со злостью, с холодом, он не боялся в этот раз случайно передержать его голову в ковше. Только-только жизнь начала налаживаться, а на тебе! Этот гандон вылез из ниоткуда. Напомнить про фабрику решил, снова неудачно пошутить, колдун ебаный.        Но вместо той твари на Шрама смотрел Фокусник. Самый обычный, настоящий, без фиалок в глазах, весь заплаканный, мокрый, с соплями из носа и простреленным кровоточащим плечом. Такой беззащитный как белая тряпка. Жалкое зрелище, но состояние всё же приблизилось к ступору.       «Постой,» — дрожащими руками жестикулировал он. Шрам с трудом стал вспоминать, как говорить руками — и он сам, и Джей — резанные, давно перешли на устную речь. — «Со мной снова началось это проклятье, я не помню как я здесь оказался, прости, прости меня, если я что-то сделал».       — Так, помедленнее, — вскинул руку Шрам, притормаживая слишком быстрые движения. И без того соображал плохо, задыхался, ещё и с бодуна. Пальцы на затылке расслабились, но совсем немного, больше от удивления.        Фокусник кивнул, шмыгая носом и вытер рукавом красные веки. Шрам нахмурился и присел перед ним на корточки, хватая его за руку, стал очень внимательно рассматривать ладонь. Нет, обычная, бобовская. Шрамы от мозолей на месте, на костяшках тоже, широкая и короткая, может в темноте не разобрал — вину признаёт. Только как смог так оплошать?       «Я недавно видел Его во сне,» — всё внутри холодеет. У обоих. Рассудок трезвеет мгновенно, Красный открыл рот и закрыл, не в силах закончить мысль, а после слов Фокусника язык отсох напрочь. «И он говорил про тебя». Похолодеть Шрам не успевает. Клоны дёргаются как от взрыва: в квартиру начинают настойчиво звонить, сбиваясь на вопли за дверью. Что бы так орать, там должны были кого-нибудь пытать как минимум, например пальцы на руках ломать — да, крик будет очень похожий. Шрам с подопечным быстро перемигнулся, успокаивающе сжимая в руке целую ладошку и поглаживая по тыльной стороне. Фокусник болезненно смотрит на него.       «Мне страшно, Шрам,» — он устал. Видно, что тоже не в восторге от их полуночной встречи, а уж тем более от своей роли в ней.       «Блять, а мне-то как страшно,» — сказал бы в ответ Шрам, если бы вовремя не закрыл глаза. Да, революция давно кончилась, но его семья всё ещё нуждается лидере, а не в крохотном паникёре с ПТСР.       — Это соседи. Я должен сходить разобраться. Сиди здесь. Скоро буду. — Он поднялся на ноги, в последний раз смотря на Фокусника, прежде чем пойти к двери. — Вылезешь — убью. — И малость смягчившись, сложил ладони вместе в жесте, — «пожалуйста».        С лестничной клетки слышался пронзительный женский голос. Уже хорошо, может быть хоть не полезут с кулаками сразу. Шрам открывает дверь, слишком резко и слишком широко, отчего соседка, стоящая на пороге, подпрыгивает, от ужаса крича ещё громче. Его самого бьёт слабой судорогой, думал от этого клича его прихватит инсульт.       — Блять, дядя Петя! — негромко шипит она, потихоньку успокаивается. Лицо заспанное, на пижаму наскоро накинута разноцветная кофта. Только встала, наверное. — Вы меня напугали до смерти.        Шрам вздыхает. Да, девчонка, направляясь в соседнюю квартиру, точно ожидала там увидеть ухоженного, как ёлка круглый год красивого Джеймса, а не его конченного братца-забулдыгу — на таких, как он, её ровесники не заглядываются. Других причин, кроме как крайней смелости, Шрам найти не мог. Он сам многое в жизни повидал, но в квартиру, владелец которой носит на себе такую морду и из которой только что были слышны выстрелы, не сунулся бы даже днём.       — Ты чего орёшь? — как можно более будничным тоном спросил Красный.       — Вы чего стреляете? — в ответ пошла в нападение она, самым наглым образом протискиваясь во внутрь квартиры. — И кто кричал?       Шрам от такого расклада опешил, но девка стояла уже в прихожей. В любое другое время он был бы рад помочь, не только ей, любому из соседей. Хоть жизнь его и потрепала — старался не озлобиться. Соседка совсем недавно закончила институт и родители от неё съехали в неопределённом направлении. Самостоятельная жизнь она конечно хороша, да только в квартире, как назло, всё стало ломаться и выходить из строя. Отца, видать, или друзей позвать она не могла, вот и бегала постоянно на четвёртый этаж. «Помоги, дядь Петь. На тебя вся надежда». Шрам не отказывал, понимал, каково начинать жить самостоятельно, не зная про технику ни черта. На фабрики эти железки первое время доводили его до нервного срыва. Придёт, улыбнётся: «Что, — скажет, — дочка, у тебя случилось? Показывай, разберёмся». Денег не брал, стеснялся, а вот если обедом предлагала накормить — то с радостью. Иногда и Джеймса звали, если дома был. Сидели все втроём и хавали, ведя согревающие сердце и душу разговоры.       Но сейчас нахождение этой дамы на гласную букву было последним, чего бы хотел Шрам. Особенно вспоминая про помятого Фокусника в туалете. Ещё и стрелянного. Шума много будет если она его увидит.       — Бог ты мой, что у вас случилось? — отрешённо выговорила она, озираясь по сторонам как в музее.       Ах да, как же он смог позабыть о полностью развороченной квартире, и, как не кстати, вышибленной двери в ванную, может не приметной сразу, но если она прямо сейчас не уйдёт, то заметит. Точно заметит. И тогда Шрама накроют. Если не менты, то дурка. Он неловко выпустил воздух через щели в зубах.       — Ничего такого, поверь, — стараясь не паниковать, выдал клон.       — Женя уехал, да?       — Кто? — глухо переспросил Шрам. — А! Да.        Из туалета послышался вой. В воцарившийся тишине ругательство Красного было сравнимо с громом, или землетрясением. Наплевать бы на соседку и пойти придушить этого поганца. Просил же посидеть спокойно пять минут. Но теперь всё. Вот прям всё.        — Да это... Она молча идёт к туалету, Шрам рвётся её остановить, вытолкать, сказать, мол, не твоё это дело, дура, но через плечо девчонки замечает, что комната пустует. От Фокусника осталась только маленькая лужица с кровью. Им на встречу выбегает Фантик. А где тогда Фокусник?       — Кошка моя, — быстро находится он. — Ну запил я вчера, белку схватил, пальнул может пару раз. Иди спи, ничего серьёзного, я правду говорю.       Где чёртов Фокусник?       — М-м, — недоверчиво протянула она, кивая. Впрочем, ему показалось наверное. Через пару секунд соседка нервно хохотнула, Шрам посмеялся в ответ и она тоже ещё немного. Неловкий, скованный смех заполнил разгромленную квартиру, как-то в этот момент стало даже смешно с вырванной с петлями двери в ванную, разодранных обоев, выстрелов, тревожного Шрама-дяди-Пети. Всё так странно и так просто. Ни тому, ни другому не нравились голоса друг друга, но эти противные смешки сейчас являлись самым лучшим и желанным звуком в тишине.        Вдруг её голос начинает меняться, становится похожим на шакальную запись в магнитофоне. Шрам поднимает взгляд, ему страшно, но смеяться старается не переставать. Лицо соседки течёт, будто сделано из воска. Эта дрянь капает на пол, перемешиваясь с зеленоватым гноем и кровью. Уже видно почему-то чёрный череп с опарышами, которые как пена у бешеного животного забивают рот. Мешают смеяться. Да, соседка смеётся, Шрам тоже. И ему становится ещё более дико, когда он понимает: она не знает. Она этого не чувствует. Скулы сводит, соседка говорит что-то нечленораздельное своим лицевым месивом.       — Момент, — как ни в чём не бывало выдыхает Шрам, захлопывая за собой дверь в туалет. Слюна быстро наполняет рот и его вырывает. В дверь проходит удар. Та тварь, которая была только что соседкой, с мерзким хлюпаньем пытается открыть её сгнившими восковыми пальцами. Шрам задвигает дверь на шпингалет за секунду до открытия. Власть над телом возвращается к нему с трудом и вместе с тем возня мигом прекратилась, удары тоже. Комната погрузилась в звенящую тишину. Всё вокруг создаёт ощущение безопасности. Но что-то не так. Шрам чувствует себя полным дегенератом, только вот понять не может почему. А нет, может. Он стоит не в туалете, а на лестничной клетке, где секундой ранее, собственно, и наблевал. Босой, в одних портках и с видом, наверное, похлеще Френа в своих самых жёстких трипах. Шрам вздыхает. Вот до чего доводит перебор в алкоголе. Показалось. И соседка ему просто причудилась.        И без того помятый, он дёргает ручку двери в квартиру, но понимает, что та заперта. Класс. Пиздатая ночь, лучше не придумаешь.       — Фокусник, открывай! — Красный не знает, как зовут его чёртову соседку, обратиться больше не к кому. Он яростно стучится в дверь, из которой вылетел только что. Звонит в звонок раз пятнадцать и ему наконец-то открывают. Тут же в тёмном проёме показывается фигура и Шрам застывает от удивления.       — Ты чего орёшь?       На пороге стоял он сам. Не клон, не двойник: самый настоящий Шрам. Из квартиры в нос ударил запах пота, перегара и чего-то ещё, от чего вновь подташнивало. Нет, это точно он. По другому и быть не может.       — А ты чего стреляешь?        Накатывает вдруг такое умиротворение. Красный расслабляется, ведь всё так и должно быть. Он в этом уверен больше, чем в себе сейчас. Бесцеремонно проходит через щель, между ним самим и дверным косяком. На автомате заваливает вопросами, чтоб тот дольше соображал. Подходит к туалету, да там и правда никого нет. Сзади останавливаются шаги и сиплое дыхание. Фантик спрыгивает с толчка в мокрую лужу, что осталась от Фокусника.       — Кошка моя.       И тут Шрам понимает весь ужас происходящего. Он влетает в туалет, чуть не сшибая себя дверью и начинает тупо пялиться в зеркало. Из отражения на него смотрит соседка. Пижама в полоску, вязанная кофта, путанное каре с цветными прядями и розовое, мягкое лицо. Самая обычная девчонка, не разлагающийся монстр. Фух, значит успел. Ещё немного и этот ужас мог повториться, только с ним в главное роли.        Шрам глубоко дышит, успокаивается. Осознать, как всё вокруг нелогично и нереально не так сложно, когда видишь в отражении свою соседку, и не то, чтоб это было плохо. Всяко будет лучше его настоящей рожи, как он рассудил. Помогает мысль, что всё это просто сон. Или его накрыло. Может быть и то, и другое сразу, но какая теперь к чёрту разница и так всё плохо. В голову так не кстати приходит известная в их, бобовских, кругах поговорка: «Только дурак уверен, что спит, пока не проснулся».        Стоп.       — Но ведь тут раньше не было зеркала, — сам того не осознавая, говорит это вслух. Голос женский. Да, точно ведь не было. Они вынесли половину всех чёртовых зеркал при переезде. Личные заморочки Шрама, хотел немного отдохнуть от созерцания собственных лиц повсюду. Джеймс не возражал, наверное, грызло то же самое. Осталось только одно в полный рост, висящее в прихожке.        Услышав эти слова, Шрам, а может и не Шрам, с той стороны начинает ломиться в дверь, шпингалет прогибается, свет мигает, но это ничуть не пугает. Красный не моргая смотрит в зеркало. Лицо соседки уродуется. Твою мать, только не снова. Кожа стекает, похожая на тесто, крупные пласты с гадкими шлепками приземляются в раковину. Самое ужасное, что это лицо сейчас — его. Передёргивается глаз и из него начинают лезть блестящие жуки, а Шрам просто смотрит, сплёвывает на пол. Опарыши. И вот тут приходит боль. Ужасная, дикая боль, он не был уверен, что хоть когда-то чувствовал такое. Широко открывается рот и начинает отрываться челюсть. Из глаз текут слёзы, наверное слёзы, Шрам уже не видел. Больно. Очень больно. Он падает на кафельный пол: мягко и холодно. Блин. Очень холодно. Кто вырубил обогреватель?        Красный вскочил с кровати и сиганул к зеркалу. Челюсть сильно болела. Но в мутном отражении по крайней мере своя рожа. Может и уродливая, зато своя. На плечо опускается рука.       «Что, опять кошмар?» — спрашивает Эль, тыкаясь лбом в голое плечо. Красный оборачивается. В на полу в одеялах сонно моргают разбуженные бобы. В их лица слабо светит тёплая лампа в железной решётке. Темнота, не разобрать: две штуки только и всего. Вспомнить бы, кого оставили на посту.        «Ничего страшного, просто зубы болят,» — мотнул головой Красный. — «А сон приятный был. Только вот не помню, о чём».       — Ха! — гулко прыскает Алекс, обнимает пенопластовую подушку. Маленькие белые гранулки путаются в его волосах. — «С нами бы поделился своими снами, лидер. Негоже себе всё отхапывать».       «Это мне взамен больных зубов, товарищи» — вздохнул Шрам.       «А как ты хотел? Операция серьёзная была. Мы тебе всё как себе вколотили — болеть долго будет» — Эль неловко потирает разбитые ладони, на них ещё не зажили синяки от верёвок.       «Ага, у тебя сейчас во рту железа больше, чем в прошлом испытуемом».        Раздаётся глухой металлический стук. Алексу кто-то прописал подзатыльник, похоже, насмерть. Красный слабо улыбнулся, потирая обросшую челюсть. Всё в порядке, всё как и должно быть всему существенному. Ребята, подвал, химзавод, холод. Всё реально. Сон остался сном.       «Нам спать осталось всего ничего, давайте, лидер, ложитесь уже,» — его за майку потянул обратно в их тёплую кучу Джеймс, но встретив сопротивление, отцепился, укладываясь к ребятам спиной, с тихим хмыканьем подворачивая половину одеял под себя — попробуй потом, вытащи его из стальных протезов.       «Вот именно, такая рань, а ты возмущаешься!» — Эль это был или Алекс Шрам так и не разобрал. Лицом и руками отвернулся, кто теперь таков — не понять.       «А как тут не возмущаться,» — Красный приваливается к стене, на плечах оседает побелка. Может пойти в кабинет чертёжик другой чиркануть, чтоб успокоиться, вряд ли он сегодня заснёт, а ребятам мешать не хотел. — «Кто тут блять такой экономный нашёлся? На кой чёрт обогреватель отрубили?»        Тишина. Спят уже. Выдохлись мальчишки. Красный хмыкает, поёживается, кончик носа того гляди сейчас отвалится. А что хотели: они в подвале живут, камер главное нет, с остальным можно ужиться. Постоянные сквозняки уже не более, чем обычные соседи. В тесноте, да не в обиде. Но холодно всё равно. Он плюхается в самую середину, жмётся ближе к братьям.        А они какие-то странные. Ледяные. Как сразу не заметил? Сначала думал, что на протез Джеймса в потёмках наткнулся, да нет, они со всех сторон такие.       — Хей, — «Пацаны, вы совсем в сосулек превратились. Давайте я ещё одеял принесу?»       Молчат. Не двигаются. Красный с нарастающей тревогой тормошит лежащего рядом Джеймса.       — Хе-ей! — «Да ладно, не могли же вы так быстро уснуть. Хорош дурачится».        Он начинает, кажется, припоминать. Что-то неприятное ему снилось. Что-то про будущее, хотя оно точно было всяко светлее настоящего. Может быть вещий сон? Становится жутко, по спине ползут мурашки. Красный поворачивает товарища к себе.