Типология любви

Острые крылышки Ликси выпирают под футболкой. Белый влажный хлопок темнеет на подмышках и спине. Еще впереди под горловиной — знает Чан. Вид милующегося с Чанбином Ликси не помещается в нем, и концы узко упираются в грудину. Не горячо, но все равно печет, как от едкого. Чан раскладывает дискомфорт на дорожки, и что-то не сходится. Ему не нравится, что Ликси улыбается Чанбину, пока тот рассказывает какую-то историю и смеется, показывая зубы. Почему не нравится? — Дети, заканчиваем перерыв, все по позициям! Еще час и будете свободны, — подбадривает Чан под недовольные стоны и ворчание. — Быстрее начнем — быстрее кончим! — опять опошляет Минхо. — Мы тут не из быстрых! — поддерживает шутку Джисон. — А ты всех проверил? — язвит Хенджин, и Чан закатывает глаза. Краем взгляда он отслеживает передвижения Ликси — тот встает на позицию, но продолжает хихикать над чем-то чанбиновым. Битый пиксель непонятого раздражает. Чану хочется выяснить, в чем проблема, что неправильно, но он может только двигаться вместе со всеми под счет и тра-та-слова-слова-та-та. Кто-то за его спиной высоко хихикает, и в зеркале Чан замечает Ликси рядом с Чанбином. Они переглядываются, пытаясь сдержать смех. Чан прикалывает их взглядом к стене и отворачивается. В какой-то момент Чан даже прикрикивает на них, только чтобы выразить это странное ощущение. На лицо Ликси наползает обида, глаза влажно блестят стеклом. Становится гаже. Чан взмахивает рукой и отпускает всех с тренировки. Раздражение расползается у него под кожей и зудит в плечах. Шея и спина мокрые от пота. Лоб тоже мокрый. Чан чувствует себя грязным и не на своем месте. Он ничего не понимает. Ему некомфортно, и он хочет вытянуть это чувство из своего тела за ниточку, смотать в клубок и выпустить из рук, чтобы тот показал дорогу туда-не-знаю-куда. Ликси хихикает с Чанбином, и его крылышки светятся под футболкой. Контраст белой ткани и веснушчатых плеч. Крапинки корицы на яблоках в начинке пирога. Душный пьянящий аромат. Чан замирает. Он думает, что если не съест чего-то сладкого и коричного, он умрет. Он замечает, что некоторые дети уже сходили в душ и возвращаются, пахнущие своими гелями, а не потом четырехчасовых занятий танцами. Шторм в груди утихает, когда он видит, что Ликси был в душе с Хенджином, а Чанбин пошел сам. Чан тоже всегда принимает душ один. Ему не нужна компания. Но дети спокойно влезают в кабинку по двое, по трое, и растирают друг другу спины. Это очень экономит время, когда нужно быстро помыться и освободить студию. Чан идет ополоснуться последним, и когда возвращается, видит, что Минхо уже построил группу, все ждут только его. Чан натягивает бини на влажные волосы, что никогда бы не позволил детям, потому что так можно простыть, и они возвращаются в общежитие. Чан чувствует смутное недовольство, когда смотрит, как Чанбин и Джисон над чем-то смеются. Остаточное явление, потому что Минхо забрал Ликси в свой корпус, и Чан благодарен ему за то, что даже если он и заметил что-то неладное, никак не прокомментировал, потому что Чан не знает, в чем проблема. Это просто ощущается как странный дискомфорт в районе груди, прямо в точке соединения ребер ворочается едкая фиолетовая масса, иногда она застывает и пытается выйти вытянутой узкой геометричной фигурой, но грани только царапаются, потому что промежуток между ребрами слишком маленький. Чану тяжело справляться с эмоциями с тех пор, как он перестал быть ребенком. Он может только догадываться, что он чувствует, по тому, как это ощущается в теле. Он так долго пытался контролировать все, что он чувствует, и как это должно выглядеть на камере, что разучился понимать себя. Поэтому он много общается с Минхо. Хоть тот и младше, он все равно ощущается в чем-то опытнее. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Минхо, как будто не знает, что он не знает. Но Минхо всегда это спрашивает, когда видит, что Чан не в порядке. Как слепой пытается объяснить цвета зрячему, Чан пытается рассказать, что с ним не так. Минхо сидит перед ним, и он прекрасен, как будто вылеплен из глины. Он похож на шарнирных кукол, которые собирает Сынмин, и когда его лицо расслаблено и без косметики, Чану кажется, что он не видел никого красивее. По-мужски выступающая надбровная дуга, ровный прямой нос, губы полные ровно настолько, насколько должны быть, гладкие щеки. Чан не настолько близко, чтобы видеть широкие поры и оставшиеся подростковые рытвинки от прыщей, поэтому кожа кажется совершенной. Минхо без косметики, но тон все равно ровный — никаких прыщей, никаких покраснений. Его кожа выглядит так, будто утром и вечером Минхо проводит над уходом за собой часы. В общем-то так и есть. — Я думаю… — начинает Чан, но Минхо прерывает его. — Я спросил не это! Что ты чувствуешь, а не что ты себе придумал. Зачем ты сегодня нафырчал на них с Чанбином? Они хихикали, все хихикали. Я тоже смеялся над тем, как Хани с Хенджинни делали движение неправильно. Но ты не фырчал на них, ты фырчал на Енбока. Минхо такой кот — думает Чан, — кто кроме него вообще употребляет слово «нафырчал»? Глаза Минхо темные и блестящие. Он смотрит ласково. Чан уверен, что он считает их всех своими нелепыми котятами. Кроме, возможно, Джинни, учитывая, как часто ему достается. Джинни, наверное, все же пес. Фактурное темное дерево стола приятно ощущается под пальцами. Чан молчит. Официантка приносит кофе для Минхо и воду для Чана. Ставит перед ними тарелку салата с бурратой и что-то вроде сэндвичей. Минхо придвигает Чану маленькую тарелочку с синнабоном. Мысленно Чан подсчитывает калории — почти тысяча. Сливочный сыр с сахарной пудрой корично растекаются на языке. Горячо. — Я чувствую, что что-то болит в груди, когда они разговаривают, — говорит Чан, и ему кажется, что уже сказано слишком много, он жалеет об этом сразу же, — особенно, когда я не знаю, о чем они говорят, когда я не часть разговора. Когда я с ним рядом, все будто оказывается на своих местах, и мне хорошо, но как только он говорит с Чанбином, я снова думаю, что какой-то части меня недостает. Я много о нем думаю и часто ловлю себя на том, что смотрю на него. Я думаю о его шее, потому что она очень тонкая и его кадык выпирает, но не так сильно, как у меня. Я думаю о его веснушках. О тех веснушках, которые рассыпаны на груди и плечах. О родинке на плече. О том, что кожа на груди настолько тонкая, что видно нити кровеносных сосудов. Справа венки образуют сердце, и это кажется мне очаровательным настолько, что спирает дыхание. Я думаю о его лопатках и о том, что у него красивая спина. И тонкая талия. И о том, как он приходил ко мне, когда испугался, что чешется одна из трех родинок на спине, но оказалось, что он просто разодрал мелкий прыщ, и кожа припухла. — Минхо останавливает откровение, когда Чан чувствует, как тесно в его груди, и вместе с тем, как свободно и приятно говорить об этом кому-то. — Лучше бы ты рассказал ему это, а не молол всякую чушь про него и Чанбина, — Минхо прикрывает глаза рукой, — господи, какой ты ванильный, я жалею, что спросил. Чан знает, что тот не жалеет, просто стесняется такого явного выплеска эмоций. Кончики ушей красные. Глаза теплые и смеющиеся. Минхо очень их любит, даже когда говорит обратное, и дети за глаза называют его мамой. Чан видел свою маму очень давно, родителей заменили старшие ребята и наставники. Они учили его готовить, убирать, рассказывали про тело и все такое, что делают родители. Чан не думает, что выжил бы один, он не умеет платить налоги и за коммуналку. Он умеет делать музыку и отвечать за детей — это то, чему не могли бы научить его родители. Чан ответственный, но ему кажется, что этого недостаточно, потому что за пределами индустрии развлечения он ни на что не способен. Если из него вычесть музыку, останется ноль, если из музыки вычесть его — почти ничего не изменится. Как определить свою ценность в таком уравнении? Минхо хлюпает кофе, и Чан отрезает еще один кусочек синнабона. Вечером Ликси стучится к нему в комнату, одетый, как смертный грех. На нем короткие шорты-юбка, которые постоянно напяливают на Ликси стилисты — Чан никогда не думал, что по его воле — и светлые шерстяные чулки выше колен. Между краем чулок и шортами — чанов сердечный приступ. Сверху футболка с мультяшкой. Пялиться на Ликси — все равно что пялиться на ребенка, но Чан все равно не может отвести взгляд. Потому что тот взрослый, совершеннолетний и ведет себя, как ребенок, когда милашничает, но потом сразу смеется басом. Единственный раз, когда Чан жалел, что взял его в группу, был когда Ликси исключали из шоу. Это прописали в сценарии, и он, в отличие от ребят, его читал и не мог себе простить, что никому ничего не сказал. Чану больно, что он позволил себе втянуть Феликса в это шоу, что был так строг к нему. Ликси был недостоин этой боли. Минхо на правах исключенного говорил, что Чан не виноват, но даже спустя годы отголосок сморщенного плачущего лица Феликса живет в голове у Чана, и с этим тяжело справляться. — Привет! Джинни впустил меня! — Чанбин ушел, — глаза Ликси распахиваются в недоумении. Они мнутся на пороге, потому что Чан подпирает свободной рукой дверной косяк, и когда он понимает это, пропускает Феликса в комнату. — Зачем мне Бинни, если я пришел к тебе? — спрашивает Ликси, и его голос выше обычного. Он трогает свое запястье. Его губы слабо шевелятся. — Минхо что-то сказал? — Что ты тупой, а мне нужно быть смелее, — Чан мычит и присаживается на кровать, — ты не против немного пообниматься? Сегодня был дурацкий день, и я пришел, чтобы извиниться за что-то, из-за чего ты на меня злишься. Можно я посплю сегодня с тобой? Минхо закрыл дверь и сказал мне не возвращаться. Я знаю, что он меня пустит, но это потребует немного унижения и, возможно, вмешательство Джисона. Они же вместе пошли пить с Бинни? — Феликс тараторит, закрывая дверь на щеколду, как будто не ожидает ответа на свои реплики, и присоединяется к Чану. Опрокидывает его на спину и ложится сверху, закидывает ногу на бедро Чана, обнимает и пропихивает ладошки под спину. Он тяжелый, но Чан чувствует комфорт. Еще он чувствует сладковатый запах шампуня, потому что макушка Ликси прямо перед ним. Это даже не столько запах шампуня, сколько запах самого Феликса. Сладковатый, но как будто он мыл голову вчера или рано утром, волосы успели немного зажирниться, и проявился естественный запах кожи. Чан целует Ликси в макушку и обнимает в ответ. Вместе привычно уютно. Феликс приходил к нему обниматься, еще когда был трейни и плохо говорил по-корейски. Чан поддержал менеджера и запретил всем своим детям говорить с ним на английском, даже зная, как тяжело оказаться в чужой стране без друзей и без языка. Он был строг, он хотел, чтобы Ликси дебютировал быстро, чтобы годы не тянулись, как у самого Чана, но для этого нужен был язык, нужно было многому научиться. И это все потеряло цену, когда Феликс ушел с шоу в слезах, потому что никого не интересовало, сколькому он научился за 10 месяцев. Их интересовало, что он умеет и как он выглядит, когда ему больно. — Спасибо, что ты пришел. Сегодня был правда дурацкий день, — говорит Чан в его волосы и прижимает к себе Феликса крепче. Прости, что я сегодня… — Чан чувствует, как Ликси напрягается в его руках, — наверное, я приревновал тебя к Чанбину. Чан удивляется тому, как легко битый пиксель восстанавливается. Непонятное едкое чувство, когда оно обретает имя, превращается во что-то знакомое и перестает беспокоить. Чудесное разрешение конфликта. — Не нужно было, — бормочет Феликс и поднимает голову. Чан ослеплен его ясными глазами и веснушками. — Я знаю. — Нет, ты не понимаешь. Тебе не нужно ревновать к Чанбину, — и опускает голову. Чану хочется выключить свет и накрыть их одеялом, но он не может сдвинуться с места. Феликс сжимает его футболку в ладошках и спустя какое-то время засыпает. Чан не может заснуть. Тяжесть тела Ликси и его слов ощущаются, как сонный паралич. И хотя в этот раз Чан знает имя чувству, которое он носит в себе, оно не перестает его беспокоить. Осторожно он перекладывает Феликса, стягивает его чулки и юбку, отводя взгляд от очевидно женских трусов, которые безуспешно пытаются маскироваться под слипы. Чан стаскивает свою футболку через голову и почти минуту проводит в мыслях, стоит ли снимать шорты, потому что под ними ничего, но люверсы на шортах могут зацепить кружево на белье. В итоге он просто меняет их на нормальные трусы, повернувшись спиной к кровати. Даже если Феликс не спит — что он там не видел. Чан выключает свет и возвращается, утягивая Ликси в объятия. Сквозь сон тот опять перекидывает через него ногу и устраивается на груди, подложив ладошку под голову. Футболка Феликса мягкая и приятная на ощупь, но Чан думает, что наверное, он бы хотел, чтобы ее не было, и он мог липко чувствовать Ликси кожей. Прижимая к себе, он скользит подушечкой безымянного пальца по резинке белья и осторожно просовывает руку под задравшуюся футболку, устраивая ладонь на талии. Кожа к коже. Когда Чан просыпается, они и лежат кожа к коже, потому что ночью Феликсу стало жарко, и он стянул с себя верх, оставшись в тонких женских трусах с вставками кружева, и терся этими кружевными вставками о бедро Чана, сводя его с ума. В комнате стоит душный мужской утренний запах. Чан никогда не думал, что это что-то странное, пока вернувшись домой в осознанном возрасте, не зашел утром в комнату спящей Ханны, где не пахло ничем. В их общежитии по утрам всегда был этот запах, хотя Чан и контролировал, чтобы все вечером принимали душ — глупые грязные подростки. Особенно Йенни, у которого на момент дебюта еще не завершился пахучий переходный период, хотя другие были не лучше, включая самого Чана. Задумавшись, Чан гладит плечо и талию Феликса большими пальцами. Чан проснулся, когда тот только начал ворочаться, а потом оказался пронзен, пришпилен к кровати видом Феликса, поднявшегося над ним во мраке, устроившегося на чановом бедре, чтобы стянуть футболку и позволить фиолетовым бликам ночного города томно рассыпаться по плечам и торсу. Чан держал его за талию, чтобы он не упал, но чувствовал жажду протащить Феликса выше и вскинуть бедра. Чан контролировал себя даже в полусне. Он не сделал этого. И даже когда Ликси терся об него, видя о чем-то сон, что доводило до безумия, Чан ничего не сделал. Феликс что-то сонно бурчит и утыкается в стык плеча и шеи Чана сначала носом, потом лбом. — Что? — Чан замирает, но Феликс недовольно ерзает и бурчит громче. — Продолжай гладить. Приятно, — Чан возвращает руку на талию, другую кладет между лопаток. Гладит большими пальцами. Из стороны в сторону. Круг. Из стороны в сторону. Круг. Мизинец ложится на край белья, Чан неосознанно скользит им под резинку, и оставляет там. Дыхание Феликса оставляет горячую точку на шее. Чан заворожен. В какой-то момент он гладит Феликса между лопаток не только большим пальцем, но всей рукой. Дыхание застряло где-то в горле. Затылок ощущается влажным. Нервно и хорошо. Феликс сильнее зарывается в его плечо и дышит чаще, приподнимает таз, снова опускает. Чан чувствует, как Феликс ерзает, становясь тверже. — Скажи мне остановиться, — просит Чан. Он заведен, но не может позволить себе потереться о Феликса на случай, если понял его неправильно, — Феликс, ты слышишь? Скажи, когда мне остановиться. — Пожалуйста, — сбивчиво шепчет Феликс, и его горячее дыхание на шее Чана заставляет пробежаться рой мурашек. Они спускаются по его телу и доходят до пальцев ног. Чан расставляет ноги шире, позволяя Феликсу устроиться на его бедре удобнее. — Пожалуйста, что? — строго спрашивает Чан, не готовый к ошибке. — Пожалуйста, не заставляй меня говорить. Это неловко. — Феликс. — Пожалуйста, продолжай, Крис! Пожалуйста. Пожалуйста, мне так хорошо, пожалуйста, не останавливайся, — Чан легко царапает его спину, и Феликс резко выдыхает. Чана ведет. Это похоже на жаркий сон, и он теряет уверенность, что проснулся. — Обещай мне сказать, если что-то будет тебе некомфортно. — Обычно Чан оговаривает все условия (что можно и что нельзя) до процесса, но это Феликс, это его Ликси, — обещай мне! — Обещаю, Крис, пожалуйста, сделай так еще раз, пожалуйста! — на этот раз Чан царапает его немного сильнее. И Ликси дрожит. Феликс трется о бедро, и Чан чувствует, как его член оттягивает резинку трусов. Разница между прикосновением кружева и нежной, как кожа век, крайней плоти кружит голову. Из мешочка сочится смазка. То как Феликс нуждается в нем, как он использует Чана, не выглядит удобным, но это чертовски горячо. Он хочет подрочить себе, но не может, пока на нем Ликси, пока Ликси не настолько хорошо, чтобы позволить себе расслабиться. Чан опускает руку и сжимает ягодицу Феликса, немного оттягивая в сторону. Тот всхлипывает, поддаваясь ладоням. Ритм его бедер меняется, и Чан кладет вторую руку на ягодицы, помогая ему. — Такой стеснительный мальчик, ты так хорошо справляешься, — шепчет он, склоняясь к розовеющему уху Ликси, и тот ускоряется. Его бедра движутся немного с оттяжкой, и Чан помогает ему притираться сильнее. Шумное частое дыхание Феликса звучит, как что-то, что может стать сэмплом для нового трека, — такой хороший для меня. Покажи мне, как ты смущен, покажи, как тебе хорошо со мной, — просит Чан, и его голос густой и низкий, из-за чего Ликси снова всхлипывает, а потом приподнимается, опираясь на руки, расставленные вокруг плеч Чана. Он жмурит глаза и закусывает губу. Краснота с его щек сползает по шее и смущенно разливается по груди и плечам. Чан хотел бы стать художником, чтобы запечатлеть Феликса. Крапинки корицы рассыпаны на разлете его ключиц. Чан думает о том, как ему хочется оставить жадные пятна на медовой линии шеи, как хочется покусать и сделать сладко и больно, разрушить, оставить горячие красные следы на заднице в форме его ладони, чтобы там лопнуло несколько капилляров, оставив на память маленькие фиолетовые звездочки. — Господи, детка, — Чан вдруг чувствует, что тоже смущен, — я так хочу тебя поцеловать. Феликс, нежный ребенок, солнце — что-то такое Чан шепчет в поцелуй. Чан хочет заставить его гореть. «Ты трахнул Феликса?» — пишет Минхо в какао спустя 20 минут, как Ликси уходит в свое общежитие. Идти от одного общежития в другое — 5 минут. Очевидно, еще 15 ушло у Минхо на анализ. Или переживание шока. «Чан, когда я сказал “скажи ему” я имел в виду поговорить. Ртом» «Поговорить — это когда один человек открывает рот и производит речь, а второй слушает, а потом выдает реакцию. Тоже ртом» «Ты мне зачем ребенка сломал?» «Короче.» — просит Чан. «Он улыбается, будто на солнышке перегрелся» «Эй, мне завидно вообще-то» «Подумай обо мне, твой волшебный член на все распространяется?» (сообщение удалено) «Забудь» «Мой волшебный член вообще не для распространения» «Бебебе» — Смех вырывается из Чана помимо воли. Произошедшее накрывает Чана флешбеками весь день, хотя это он был тем, кто трогает, а не тем, кого трогают. Ему страшно представить, что чувствует Феликс, потому что стоит задуматься Чану, и он обмирает. Ликси на его бедрах, спина опасно сгибается назад. Его маленькая ладошка обхватывает собственный член, просунутый через вырез трусов, рука Чана лежит поверх, не позволяя двигаться быстро. Другая рука гладит живот и ребра. Задницей Ликси вперед-назад двигается на чановом члене, заставляя рычать сквозь зубы. Чан хочет бросить его на спину и вытрахать, как грязную шлюшку, сначала быстро, а когда тот приблизится к грани, выйти полностью и заставить задыхаться, потом резко войти и вытаскивать медленно, придерживая член у основания, любуясь, как сжимается и разжимается сфинктер. Потом снова трахать, оставить синие пятна на бедрах, ударить по заднице, чтобы пекло и краснело, трахать, пока у Ликси не задрожат бедра, а потом вытащить и довести до края средним и безымянным, кругло давить на простату внутри, массировать промежность снаружи, пока Феликс не замрет, пока мышцы не запульсируют внутри, пока он не сожмет задницей его пальцы, и даже после этого еще несколько секунд гладить сквозь тесноту, чтобы накрыло сразу во второй раз и заставило Феликса задыхаться его, Чана, именем. Чан поправляет член через штаны и продолжает монтировать версию песни на фестиваль, сводя дорожки. Он напевает, как предположительно должно звучать то, что он делает, и ему не нравится. Чан бьет кулаком по столу и опускается лбом на ладони. Кулак горит. Внутри горит тоже. Некомфотно и неправильно. Он не понимает, что с Феликсом, он не понимает, что с ним, он не понимает, почему он думает об этом, а не о работе, он не может сосредоточиться, потому что вспоминает утро, и ему хочется, чтобы оно повторялось семь раз в неделю, хотя он до сих пор не простил себе единственное. Чан закрывает глаза, и тихие головные стоны Феликса, его горячее дыхание звучат у него в ушах. В ярости Чан скидывает со стола листы и канцелярию, а потом смиренно собирает их по всей студии на коленях. Песня не клеится, и он утаскивает ее домой, чтобы обсудить с Чанбином и Джи. Он не может заснуть и пишет лирику, как больно сожалеть о том, что давно прошло, потому что это невозможно исправить, и все, что остается — смотреть на последствия и чувствовать свою вину за то, что уже невозможно изменить.