Типология любви

Хенджин шумно жалуется на боль в правом ухе, и Чан вместе с менеджером везут его к врачу под звуки нытья, драмаквиньи стенания и прочее подобное. Из телефона к хаосу присоединяются вибрации беспокойства Ликси. Хенджин, громко рассказывавший Чану о том, что и где его беспокоит, резко замыкается в себе в кабинете терапевта и трясется от страха, неспособный сказать ни звука. Чан держит его за руку и вытягивает по слову. Что болит? Где болит? Как болит? Давно болит? На двоих с менеджером они добиваются того, что Хенджину выписывают какие-то масляные ушные капли и дают направление к хорошему оториноларингологу. Оториноларинголог принимает в строго определенные часы, и это на следующей неделе — Хенджина записали сразу, не иначе как из-за давления сверху, но раньше все равно не получилось. Менеджер шепотом матерится от необходимости перераскладывать график, как кубик рубика. Ровно на время приема на следующей неделе была запланирована большая фотосессия у Хенджина и эфир на радио у Чана с Минхо. Из старших и адекватных с Хенджином никто пойти не может, и это полный провал. Хенджин плачется, как ему стыдно всех подводить, но выходит неубедительно — внимание ему нравится. Чан чешет ему затылок, пока они едут в машине, и это почти как гладить длинношерстную псину. Чан вспоминает, как Берри стыдливо отводила нос, разодрав диван. В нем живет такое тихое горячее бешенство, что никакие собаки не спасают. Чан убирает руку, когда Хенджин вспискивает от того, как сильно он оттянул волосы, машинально накручивая их на руку. Он просит прощения и утыкается в телефон, строча Ликси сообщение, что все живы и везут Хенджина домой. Водитель останавливается у общежития, страдальца передают прямо в руки волнующимся, и Чан с менеджером возвращаются в компанию. Они обсуждают план на следующую неделю: кем можно заменить Чана на эфире, чтобы он смог вырваться — у Сынмина единственного в это время окно в расписании; как организовать фотосессию — студию не перенести, заменить Хенджина на Феликса не выйдет, потому что уже вышел анонс статьи в прошлом выпуске, что делать непонятно. Менеджер звонит в редакцию и пытается договориться, чтобы Хенджина с кем-то поменяли местами, главред дает номера других менеджеров, мол разбирайтесь сами, менеджер уговаривает, ругается, умоляет. К моменту, когда фотосессию удается перенести на утро, они вспоминают, что на то утро был назначен общий сбор для записи новой песни, и менеджер снова рвет себе волосы и едва не плачет. — Похер, переносим в ночь накануне, — говорит Чан, будто не ему потом чистить усталые сонные голоса еще несколько следующих ночей. — Не похер, — отвечает менеджер, — потому что у Феликса ночью накануне выгул аутфита, за рекламу которого заплатили больше, чем стоит моя почка. За что мне это все? Я же просто хотел крутить жопой со сцены! — Похоже, что кто-то из нас крутит жопой? — смеется Чан, и менеджер воет. У него устало трясутся руки. Под глазами морщинки. — Идите-ка домой, сонбенним. Феликса я запишу сам, когда ему будет удобно. Совместных партий там не так много, просто потом отдельно детей вызову. — Ты сам-то как, Чанни? Ты нормально спишь? — Чан моргает и врет. — Все отлично! Менеджер улыбается и, выходя, по-отечески треплет ему волосы. Между ними лет семь разницы, и Чан скрывает свое австралийское раздражение, когда улыбается в ответ. Спустя часы после возвращения из больницы он наконец достает телефон полистать ленту твиттера и расслабиться. От Ликси висят 27 непрочитанных сообщений — это значит, что они с Хенджином прекрасно провели время. Чан пролистывает галерею из фотографий и несколько голосовых, где они пытаются рассказать о том, какой мультфильм они вместе смотрят, но получается только смеяться, и Чан ничерта не понимает из их речи. Потом Хенджин в голосовых Феликса ноет, какие капли для ушей мерзкие, а Феликс ржет, что это не капли мерзкие, а Хенджин, и уже Феликс жалуется, что Хенджин заляпал этими каплями всю его футболку, потому что дернулся, когда его лечил добрый доктор, потом они шутят про ролевые игры, потом потом потом Чан чувствует, как их веселые голоса укачивают его, и теплой воронкой закручиваются в животе. Низкий голос Феликса говорит Чану, что он сбежал от Хенджина и ждет его в кровати, потому что не хочет возвращаться. Феликс говорит что-то еще, но глаза слипаются, и медовая дрема растекается по мышцам. Двигаться нет сил. В голове дымка. Голос Феликса заворачивается вокруг Чана и закручивает его одеялом. Чан вспоминает, как он укачивал крохотную кроватку Ханны, и мобиль в виде спирали укачивал его. Они засыпали одновременно. Мама смеялась. Мама смеялась. Феликс тихо смеется в голосовом. Феликс напоминает о доме. Феликс. Дом. Мама любит Феликса. Чан любит… Чан любит… Чан вскакивает, проснувшись от кошмара, и стул падает на плитку позади него. Звон и грохот заставляют его думать, что он все еще во сне, и от этого Чан пугается еще сильнее. Паника плющит голову, эхо бьется в ушах, и проходит чертовски много времени, прежде чем мечущийся по кабинету Чан приходит в себя. Почему-то в комнате не горит свет, хотя он абсолютно уверен, что заснул при включенном. В коридоре тоже темно. Сонные охранники на проходной говорят, что свет отключили по всему району, и снова включат только к семи утра. На экране телефона — два часа ночи, сна ни в одном глазу. Отголосок кошмара — стынущая липкая шея. Чан чувствует, как в сыром ночном воздухе волнятся пряди. Он идет по пустому парку в сторону общежитий, и надетая наспех маска царапает переносицу. Пахнет влажной землей и листьями. Сейчас он даже не помнит точно, что было в том кошмаре, просто чувствует себя выброшенным в другой реальности вдруг, случайно, спутанно, как нитки свитера. Или нитки кровеносных сосудов под тонкой кожей Ликси. Куда бы Чан не пошел, он идет по его следам. Первичный бульон заставляет чувства мутировать, кружась по сердечной орбите вокруг Феликса. Чан думает, что еще немного, и из него полезут монстры. А может монстр и есть Чан. Он думает о том, как странно произошедшее. Не мог же Феликс действительно прийти к нему в футболке с мультяшками, а уйти в той, что Чан отдал ему, потому что Феликс вытер сперму с живота своей? Не мог же дрожать от напряжения живот Чана, когда Ликси объезжал его член через белье и гладил себя, царапал, прижимал к себе руки Чана, поддаваясь его силе? Не мог же он лежать на спине и задыхаться от того, как Чан берет его в рот и ведет языком вокруг головки, а потом потирает спинкой языка уздечку, пока Феликс не отстраняет его за волосы, горящий от болезненной гиперстимуляции? Чан любит мокрое и грязное — со слюной, стекающей изо рта по пальцам до самого запястья, смазкой, размазанной по лобку с отросшими волосами и заду. Любит потный, мерзкий секс с хлюпаньем и стыдными звукам вбитого членом воздуха, выходящего из задницы. Чану нравится, когда все брезгливое и стыдливое, что есть в нем, зеркалится до антонима и заставляет партнера рыдать от эмоционального взрыва, размазывая потекшие тени, подводку и тушь, без которых их не выпускают на люди. В лучах солнца пот бы сиял на ключицах Феликса, как золотой хайлайтер из его любимой палетки. Он бы закатывал глаза, и его маленькие толстенькие реснички трепетали. Парк, парк. Налету что-то хрипло прокричала пролетающая мимо птица. Как там дети? Сегодня он не предупредил, что задержится. Готовили ли на него ужин (хотя обычно этим занимался Чан), или заказали доставку только на себя? Они покормили Ликси? Ушел ли он, не дождавшись? Чан разувается, и внутри него большое и горячее, когда он видит феликсовы кеды. На цыпочках он заходит в комнату, хотя это и бессмысленно, потому что Чанбин с Джисоном что-то кричат в гостиной, и видит свернувшегося в кровати Феликса, перекинувшего ногу через свернутое в рулетик толстое одеяло. Он приваливается к дверному косяку и любуется им, думая о том, что это из-за него Феликс в этом общежитии и в этой странной айдольской жизни, и если бы не было Чана, не было бы этого Феликса. И если Чан вычитал себя из музыки без особых потерь, то если из Чана вычесть Феликса или если из Феликса вычесть Чана, разность окажется в обоих случаях огромным отрицательным числом. Потому что Феликс и Чан вместе — больше и значимее, чем сами по себе. И все равно их сумма должна быть равна двум восьмым — и это очень важная причина для Чана не лезть к Феликсу. И вообще забыть все, что между ними было, чтобы не разрушить единицу. Чан вытаскивает из рук Феликса одеяло, и вплетает в них себя. На нем футболка и шорты. И если бы Феликс снова сегодня был в женских кружевных трусах, Чан бы забил на люверсы, а при необходимости просто купил бы Ликси новые.