Типология любви

Чан сидит перед Минхо, прижимая к горячей щеке бутылку воды в стекле, и весь его вид — чистое раскаяние. Минхо смотрит строго, но как на глупенького — что с него взять? — Повтори, — угрожает он. Чан пересказывает. За закрытыми глазами Чана Сынминова комната и отупелые незакрывающиеся глаза шарнирных монстров, пялящие со стен на входящего. Мертвое царство. Чан не знает, как Сынмин спит под этим кукольным приглядом и спит ли, но остальные (Чан не исключение) заходить к нему боятся. Возможно, в этом и цель. Новая песня зарождается у Чана в голове, и образы кукол, сливаются с Минхо и Одином, пожертвовавшим глаз в обмен на мудрость. Отличный способ похвастаться коллекцией Сынмина, показать, что они живые и еще что-нибудь. Не впишется в концепт мальчиков, переворачивающих города. Но разве не переворачивает города мудрость… — … признаться, что ты облажался? — Я облажался, — послушно повторяет Чан. Он с этой фразы начал. Он в курсе. Он не знает, что ему делать с Феликсом и главное — с самим собой, и это едва ли то, в чем может помочь ему Минхо своим советом. Он знает, что все, что он тут ему рассказывает — это фикция, иллюзия действия, поиск ответа без формулировки вопроса самому себе — единственному, кто действительно смог бы его дать. Почему прописывая код его существования, создатель не заложил способности этот самый код дешифровать, разложить на ноты и тональности? Почему Чан не может перевернуть страницу книги своей жизни, чтобы посмотреть итог? В груди теснится давно осознанное и осмысленное имя действиям, чувствам и болезненному любованию, но… Чан обрывается. Минхо смотрит прямо на него. Губы тонкие и белые. — Проваливай отсюда, — говорит Минхо, и выражение его лица плывет. — Скажи ему, — говорит Минхо, и его голос ласково треплет горячие Чановы щеки, — поговори с ним, Чан. Не трахай, не закрывайся, а скажи, что ты боишься. Скажи, как сильно ты влюблен в его треклятые веснушки и плечи, как плохо ты справляешься со своими эмоциями, скажи, что он тебе важен. Чан спешно собирает вещи. В горле ком. — Чан, — окликает его Минхо напоследок, и он оборачивается. Минхо болезненно улыбается, — не разбей себе сердце, милый. Ладно? Чан не идет к Ликси. Чан идет в студию. И еще просит менеджера записать его к оториноларингологу. И еще садится чистить голоса детей в новой записи, потому что это тупая монотонная работа, и она привычно расслабляет его, позволяя пустить мысли по спиральному спуску прямо к вмерзшему в лед Люциферу. Я никогда тебя не оставлю, — сказал он тогда Феликсу и солгал, потому что оставлял его в тот самый момент. Я никогда тебя не оставлю — что нам с того? — и ты, Чан? Он чистит вдохи и выдохи на студийке. И ты, Чан? Он открывает партию Феликса, записанную накануне поездки. Феликс улыбается так, что больно дышать. Его глаза сужаются до щелочек, по обеим сторонам расползаются крохотные счастливые морщинки. Крапчатый нос нежно морщится. Губы подкрашены тинтом. Похож на видение в бессонной тревожной ночи. Чан улыбается в ответ и прикасается губами к тонкой коже Феликсового запястья. Розовеют костяшки и подушечки пальцев. Чан ослеплен тихой силой своего чувства. Оно не помещается в его груди, и Чан складывает руки лодочкой, окуная в эту лодочку свое лицо. Голос Феликса. Шепот Феликса. Феликс. Распластанный на Чановых простынях Феликс. Оцелованный, переводящий тяжелое дыхание Феликс. Танцующий. Поющий. Смеющийся. Плачущий. Какой угодно, потому что не имеет значение обстановка, если глаза Чана всегда смотрят на него, если Чан все равно виновен. Всегда виновен. Сделанное и несделанное — равно имеет вес в событийной перспективе. Что мешало ему сказать тогда, что все это — прописанная в сценарии игра, которая не имеет ничего общего с реальностью? Что мешало ему сказать после шоу, когда Ликси плакал у него на груди, что ему не нужно расстраиваться, потому что они дебютируют вместе — это то, на чем настоял Чан, когда собирал группу. Вместе или никто. Сломанные в рыдании плечи. Прости меня, — умолял он на шоу и после него, и Феликс не мог знать за что, а потому простить. — Все хорошо, мне просто нужно еще больше стараться! — плакал он, и Чан плакал с ним вместе, потому что знал, что не нужно. Не нужно больше стараться и меньше есть, проводить ночи за танцами. Не нужно учиться пению и рэпу часами. Не нужно улыбаться через силу и шутить, не нужно закрашивать веснушки, не нужно, не нужно, не нужно — потому что Феликс уже совершенство, уже достаточен для группы и для Чана. Чан накручивает себя на оголенный провод болезненного. Если бы не Чан, Феликс бы не дебютировал и жил спокойную скучную жизнь обывателя. А может быть стал солистом. А может быть вернулся бы на горячие австралийские пляжи и учил бы туристов серфингу, и его медовые веснушчатые плечи покрыла бы пленка загара. И может и Чан бы вернулся в Сидней, и Феликс учил бы его стоять на доске, а вечерами Чан целовал бы его соленую коричную кожу, и дышал ароматом его волос, и втрахивал в шатающуюся скрипучую кровать. И шептал бы ему, как сильно он… Чан открывает глаза, а потом закрывает снова. Устало потирает лицо. Сослагательное наклонение не щадит его сердца. Может, если бы Чан и Феликс были просто Чан и Феликс, они и могли бы стать парой, а так они вдвоем не составляют даже единицы. Такая вот альтернативная арифметика. Чан возвращается к работе, но беспокойство ворочается в его груди сизо-синеватыми клубами дыма. Отчаянный страх потерять Феликса в прошлом переплавляется — чудесная метаморфоза — в страх потерять Феликса в настоящем. Будет ли Феликс рядом, если его оттолкнуть? Останется ли он рядом, если в какой-то период жизни сменится на одинаковую их магнитная полярность? Не пострадает ли группа от их решения? Конечно, кто только не встречается между собой, но что если именно им выпадет доля стать фатальным финалом? Что чувствовал Хенджин, когда был отстранен из-за скандала? Было ли это настолько же страшно, как сидеть на приеме у врача? Бесконечность вопросов, на которые Чан не может найти ответ. Он бы тоже пожертвовал глазом ради знания. Глазом, ушами, голосом — что угодно променять на мудрость. Чан вспоминает то, как Феликс смеялся с Чанбином, и боится — что если пожертвовав своим голосом, он бы тоже в итоге обратился в морскую пену? Чан облизывает губы и чувствует соль. И чувствует соль. — Ты поговорил с ним? — спрашивает Минхо, трогая его плечо. — Нет, — отвечает Чан и вырывается. — Вы поговорили? — Минхо протягивает ему кофе. Чан делает глоток и кривится. Качает головой. — Вы..? — начинает Минхо и осекается. Чан знает, что он видит: розовые от усталости глаза, лопнувший сосудик слева, тяжелые веки и синяки, фиолетовый переходит в зеленый, — милый, это же не страшнее выступления. На выступлении не нужно выворачивать свою грудь наизнанку и раскладывать чувства на обратной стороне ребер. Чан усмехается, и Минхо отступает. Остаток недели Чан прячется от детей в студии. Менеджер пишет, что назначил время приема, но это не скоро, потому что особой срочности нет. Менеджер пишет, что их-таки пригласили на фестиваль, песня к которому уже почти готова благодаря Чановой тревожности. Чан отправляет какой-то смайлик в ответ. Глаза слипаются. Смартфон показывает четыре утра, и Чан понемногу собирается домой. Ищет эйрподсы, но в карманах ничего, на столе оказывается пусто, и Чан уговаривает себя не паниковать, потому что он не мог их потерять, он с ними пришел и с ними сейчас, просто не рядом. Отчаяние от мысли о потере эйрподсов накладывается на отчаяние потерять Феликса в круговороте вины и страха. В какой момент прощение Феликса стало важнее Чану, чем сам Феликс? В какой момент прощение за несказанное стало важнее, чем крохотные теплые ладошки на бедрах и животе, разлет ключиц и просвечивающиеся сквозь кожу венки на груди, образующие справа сердечко? Рассыпанные по лицу, шее и плечам коричные крошки. Теплый сладковатый запах макушки. Улыбка. Крохотные морщинки радости. Блеск глаз, когда он счастлив. Чан вспоминает, как сказал когда-то Минхо: когда Феликс рядом, все становится на свои места, но когда он далеко — недостает какой-то части. Какая глупая и нелепая фраза, — думает Чан, — «недостает какой-то части». Не части ему недостает, когда Феликс далеко, а целого, полноценного Феликса. «Я тоже», — пишет Чан в какао по дороге домой. Вбегает в чужое общежитие, игнорирует лифт, взлетая вверх по лестнице, вводит знакомый код от двери и тихо пробирается к комнате Феликса. Пустая кровать. Чан стоит прямо перед ней и чувствует, как из него выходит весь воздух, будто из шарика. Куда-то пропадает решительность. В груди и голове абсолютная пустота. Уравнение — комната, из которой вычтен Феликс, плюс Чан, умноженный на свою любовь — оказывается равным нулю. Какова ценность Чановых чувств? Недостаточность? Одиночество пробирается сквозь приоткрытое окно. Позади тихий низкий голос: — Крис? Почему ты так рано? Что-то случилось? И крохотные теплые ладошки обнимают со спины. — Я люблю тебя, — говорит Чан и поворачивается в объятиях к Феликсу, чтобы посмотреть прямо в его глаза, — я так сильно люблю тебя, что мне тяжело дышать. Феликс улыбается. — Я знаю, — говорит он мягко. — Я тоже.