Типология любви

Усталый, как присыпанный пылью вялый букет, Чан впервые за долгое время трогает траву. Солнце слепит сквозь темные очки. Он пытается незаметно подремать. Дети шумно играют на пляже и, очевидно, радуются жизни и спокойному дню, потому что бронь куда-то, куда они должны были сегодня поехать, накрылась. Джисон и Ликси смеются, перекидываясь мячом. Минхо учится смешивать коктейли. Хенджин рисует, привалившись к чановому плечу. Остальные, кажется, тусили где-то в коттедже — Чану кристаллически все равно, пусть хоть потеряются — настолько хочется спать. Усталость последних суток, нервное напряжение из-за организации поездки в прибрежный город, ночные бдения над подтягиванием и чисткой голосов, тревожность от предстоящего непонятного чего-то — вымотали его больше, чем он рассчитывал. Странно ожидать от себя в 24 той же прыти, что и в 15, когда он мог почти не спать несколько суток, отлично учиться, часами заниматься танцами и вокалом, читать рэп, писать лирику и прочее параллельно, но каждый раз он на что-то надеется. Все что Чан может сейчас — дышать. И то одна ноздря делает это с трудом. Он честно думал о том, что нужно записаться к тому же врачу, к которому ходил тогда Хенджин, но как-то не хватает часов в сутках, да и проблема не великой срочности. Одно дело ноющий ребенок, потому что дети должны быть здоровы и счастливы — это аксиома, а другое — он сам, закрывающий собой все дыры и жертвующий часами беспокойного сна ради музыки и чего-то, что больше, чем он. Чего-то, что переживет его и прорастет в других людях. Мысли текут вяло и медленно. Русло размыто дремотой. На границе сна он слышит, как Ликси переговаривается с Хенджином, но все слова доходят до сознания в состоянии бензиновой кляксы. Расплывшись, они теряют свои значения и становятся голосом. Тихим и низким голосом. Чана заворачивают в него. Его тело непослушное и большое. Оно падает в сторону тепла, и щекой Чан прижимается к плотной горячей ткани. Шуршит что-то, подкладываемое под голову. Облачно опускается тонкий плед, пахнущий морозной свежестью стирального порошка. Чан поджимает под себя ноги, сворачиваясь в минимальный комочек, и чувствует, как чьи-то руки ласково обводят плечи и гладят спину. Теплые ласковые руки пытаются подоткнуть одеяло, чтобы спалось сладко, и тынькают в нос. Вокруг теплый знакомый запах — он успокаивает. Чан чувствует себя в безопасности. Чану снится Феликс. Феликс в его сне — ребенок нескольких лет назад. Детские пухлые щеки, рыжеватые волосы и острый подбородок. Этот Феликс — нелепый котенок-подросток с низким голосом и корейским на уровне «Дай мне уродливый, я голодный». Во сне Феликс обнимает его и говорит: — Всегда будь со мной на связи. Я никогда тебя не оставлю, — и Чан чувствует, как растет внутри огромная черная дыра, пожирающая солнечный свет. Он не понимает, что происходит, не верит в то, что происходит. Дети плачут, как будто на чьих-то похоронах, и обнимают его. Обжигающий желтый прожектор гладит медовую кожу Феликса. У людей, которые снимают их, нет никакого чувства такта. Оператор что-то жует, пока переводит камеру с человека на человека. Кисло пахнет кимчи и колбасой. — Что? Нет, ребят, нет! Этого не может быть! — пытается защититься Чан, взмахивая руками, но Джисон всхлипывает особенно громко и сжимает его в объятиях. За ним Чанбин. И другие. — Прости, Чан, мне так жаль, — повторяют все его дети, и Чан смотрит на них изумленно. Слезы сами стекают по лицу, и он не контролирует их и свои дрожащие пальцы. — За что вы извиняетесь? — спрашивает он, чувствуя боль в разбитом детскими слезами сердцем. — Мне так жаль, что я был строг с тобой, — плачет Феликс в его руках, и Чану хочется сказать, что произошла ошибка, что его не могли исключить, он же лидер команды, он читал сценарий, он знает, что будет дальше. Сейчас должны исключить Феликса, — хочется сказать ему, — Феликса, а не его, но потом Феликса и Минхо восстановят, и они дебютируют все вместе, и все будет хорошо. Он не может этого сказать, потому что подписал контракт. — Ты работал больше всех, мы все это знаем, и я не брошу тебя, я никогда тебя не оставлю. Рукава Чана мокрые от того, что он вытирает ими нос и щеки. Феликс наклоняется к нему и захватывает лицо Чана в свои маленькие ладошки. — Ты был хорошим, — низко говорит Феликс, — ты был хорошим и заслужил награду. Я помогу тебе, хочешь? Сумбурный поворот вводит Чана в ступор, и он кивает. Глаза Феликса черные и большие. Границы теней размыты. Пальцы на его подбородке сжимаются крепче, и Чан осознает, что не может пошевелиться, не может отвернуться и уйти. Накатывает страх, и какое-то совершенно безумное возбуждение закручивается в животе вихрем. Почему-то они уже в общежитии, хотя Чан не помнит, как они сюда попали. По стеклу бьет дождь, душно. Маленький вентилятор в углу не справляется со своей задачей. Кроме них в комнате никого нет. Чан боится удариться головой о дно кровати на втором этаже. Голос Феликса хриплый и тянется вверх спиралью, закручиваясь, как дым гусеницы из «Алисы в стране Чудес». Голос вводит в больной наркотический бред. Феликс двоится, троится. Чан чувствует влажное прикосновение его губ к своим, и ему кажется, что какой-то крюк подцепил его внизу живота и тянет наискосок, но одновременно это и просто влажные губы. Губ Чана касается язык, и он открывает рот, пропуская его глубже. Шумное дыхание и теплота кожи Феликса кружат голову. Сладковатый низкий парфюм Феликса нависает над ним, и Чан падает на кровать. Руки Феликса слепо трогают его грудь и бедра, гладят через рубашку и брюки влажную голую кожу. Маленькая ладошка обходит пах и скользит по внутренней стороне бедра. Чан запрокидывает голову и сжимает в кулаках простыни, но почему-то под пальцами чувствует что-то странное, больше похожее на траву. В комнате стремительно темнеет, и вот уже все, что видит Чан, это Феликс, Феликс, Феликс. Чан кусает его за нижнюю губу и пытается обнять, но чувствует, что не может двигаться. Его обессилевшее, непослушное тело вяло и бесполезно. Чан пробует пошевелиться, но ничего не получается, и это пугает его. Он пытается вырваться, но многотонная тяжесть наваливается на грудь и придавливает к земле, неконтролируемый ужас пронзает его, когда он открывает глаза и первые мгновения ничего не видит — даже Феликса. Потом Чану кажется, что звезды на низком, падающем на него небе — на самом деле маленькие трещинки в крышке гроба. Он боится, что шорох шагов, приближающийся к нему, принадлежит сотруднику, который сейчас его отправит на конвейерную ленту крематория, и потом сожжет. Чан не может двигаться. Чан задыхается. Чан задыхается. Что-то трогает его руку, и он чувствует, как набухший внутри крик наконец находит выход. Чан вскакивает и пытается оглядеться. Темно. Тишина настолько бархатная, что кажется, будто он лишился слуха. Сердце оглушительно бьется в ушах и ничего кроме — нет. Феликс смотрит на него с испуганным изумлением. Выражение тотчас же смягчается — можно представить, какое, должно быть, у Чана сейчас лицо. Шея горячая и мокрая. В груди боль и что-то кипящее, как будто кремация была внутри, а не снаружи. — Крис? — зовет Феликс, и его голос нежный и теплый, как начинка яблочного пирога, — иди ко мне, Крис. Иди ко мне. Я здесь. Я рядом. — Чан падает в его объятия и чувствует себя слабым и крохотным, свернувшимся в нелепый комочек, — я не брошу тебя, я никогда тебя не оставлю. Чан тревожно складывает себя и Феликса, а потом Феликса и себя — сумма не меняется от перемены мест слагаемых, меняется только интенция сослагательного наклонения. Не все по-прежнему — отвечает Чан на вопросы прошлого. Ничего не будет, как раньше. Если Феликс решит все разрушить — Чан пойдет на это. Сделает все, чтобы обезопасить детей, и возьмет на себя вину. Если это игра для Феликса — пусть играет, пусть устанавливает правила для Чана и нарушает их сам, пусть все будет так, как хочется Феликсу. Хоть мир катится к черту, если на то его воля. Чан поднимает глаза и видит не успевшую запечься ранку на нижней феликсовой губе. Чан тянется первый. Тянется первый. Пальцы зарываются в его волосы, и Чан притягивает Феликса к себе ближе, страшась, что он отпрянет или сведет все к шутке. Не все по-прежнему. Шум тиктока, фанкамы Чана, на которых светятся пресс и бедра. Феликс горячо отвечает, его руки оборачиваются вокруг Чана, и Чан чувствует теплую твердость его тела. Феликс подтягивает его к себе, широко расставляя ноги, и Чан закидывает свои ноги поверх, оказываясь сидящим на бедрах Феликса, когда тот приподнимает его за задницу. Его яйца лежат ровно на полутвердом члене Ликси, и Чан не отказывает себе в удовольствии немного поерзать. Целоваться с Феликсом жарко и грязно. Не то чтобы много слюны — скорее много Феликса. Его руки повсюду, его язык везде. Он напрягает его и вытягивает, двигая головой, трахая Чана в рот, в сложенные округло губы. Чану хочется отдрочить себе прямо на глазах у Ликси, а потом спустить ему на лицо, забрызгав спермой рот, лоб и щеки. Чтобы немного попало на волосы, и теплый естественный запах Феликса смешался с мускусным запахом семени. Чану хочется сделать Ликси грязным. Феликс проводит плоским мокрым языком вертикально по его приоткрытым губам, а потом засасывает в свой рот нижнюю губу Чана. Чану хочется, чтобы Феликс лежал на столе, и его ноги обхватывали чанову поясницу. Хочется трахнуть его до головокружения и дрожащих обессиленных бедер, много, горячо, жадно. Заставить Феликса расплескаться на живот и слизать его сперму из ямочки солнечного сплетения. Оставить фиолетово-желтые следы своих рук и багровые следы засосов. Феликс вскидывает бедра, и притирается к Чану теснее, сжимает его задницу в своей ладошке, другую отставляет за спину и опирается на нее, продолжая короткие движения бедрами вверх. Он запрокидывает голову, и закусывает нижнюю губу. Чан слышит низкий горловой стон до того, как Феликс успевает его подавить. Чан мокро целует его шею, лижет и дует, чтобы холодный воздух на влажной коже пробирался под футболку мурашками. Он кладет руку Феликсу на грудь и чувствует, как твердеют его соски. Чан широко лижет кадык и спускается к ключицам, насколько позволяет футболка. Мозг отключается. Все что только существует — есть Феликс и есть феликсово. Свое существование Чан тоже чувствует как принадлежность. Феликс наклоняется к Чану и тихо скулит, движения становятся хаотичными, дергаными. Его пальцы пробираются Чану под рубашку, ногти впиваются в спину. — Давай, детка, — просит Чан и задыхается. Воздух обжигает, сохнут губы и глотка от быстрого дыхания ртом, — давай, давай, детка, — он бредит, — ради меня, пожалуйста, ради меня! Феликс скулит высокую тонкую ноту и замирает. Его бедра крупно дрожат под бедрами Чана. Открытым ртом он судорожно хватает воздух, несколько раз, замедляясь, снова подается вверх, а потом расслабляется и падает на Чана, как будто из его тела спустили весь воздух. — Крис, — шепчет Феликс, — Крис, Крис, Чан. Чан… Чан ныряет рукой в штаны и быстро додрачивает себе, глядя на слабого, затраханного Феликса. Это я — думает он, пронзенный гордостью от вида разрушенного тела под ним, — это из-за меня, это я. — Я люблю тебя, — говорит Феликс в тот же момент, когда Чан кончает, и Чану кажется, что он ослышался за шумом оргазменного прибоя. Обессиленный он вытаскивает руку из штанов и вытирает ее о плед. Смотрит на Феликса. — Что ты сказал? — переспрашивает он, не уверенный в своем праве. За оргазмом следует отходняк, нужно решить все до, — ты действительно имел в виду именно это? Я тоже, — хочет сказать Чан и боится, — я тоже! Феликс отводит взгляд. Чан ничего не говорит. Они встают и неловко собирают вещи, готовясь вернуться в коттедж.