Дворняжки

Осень. Мокрые ноги в старых кроссовках. Хлюпающие носки. Снег с дождём превратили листья на асфальте в цветную кашу. — Твою ж мать, — Лера чертыхается, когда мимо проезжающая машина окропляет грязными брызгами одежду. Яркая вывеска канцтоваров выплывает из-за угла. Замызганные кроссовки переступают долгожданный порог. — Опять опоздал! — ругается работодатель. Лера виновато смотрит в пол, оттирая рукав куртки. Опять опоздал. Он вроде бы и вышел пораньше, но погода подпортила планы, превратив 10 минут пробежки до работы в 20 минут перепрыгиваний через грязное месиво. Окоченевшие пальцы продлевают собачку, чтобы расстегнуть заедающую молнию. Грязные следы тянутся по чистому полу. Где-то на задворках сознания скребётся совесть. Он скидывает куртку и, падая в своё кресло на колёсиках, подъезжает к кассе. Если подумать, то его опоздание не так и сильно влияет на выручку магазина: сезон прошёл, школьники уже купили все ручки-тетрадки, а редкие покупатели обычно начинали появляться ближе к обеду. Какие-нибудь художники, которым вдруг срочно нужен набор мягких карандашей и пара папок А3 для черчения, или миленькие младшеклассницы, которые после уроков заглядывают узнать, не появились ли в продаже те самые ручки с котиками и наклейки с Винкс. Лера и сам иногда таскал их для Васи, хотя ей больше нравились скрепки с лягушками и стоящие, как месячная Лерина зарплата, спиртовые маркеры, которые привозили очень редко и явно из-за границы. На работу он ходил исправно, хоть и с опозданиями. Да, может в универе он и появлялся от силы пару раз в неделю, но тут позволить себе такого счастья не мог. А на что он иначе будет покупать свой любимый Доширак с говядиной? Лера пересчитал тетрадки, проверяя не нужно ли заказать новую партию. В линейку как всегда куча, а вот в клетку наверное стоит внести в список. Снова опускается в своё скрипучее кресло. Дождь за окном, как бы предупреждая, несколько раз ударил по стеклу. Серые дома растеклись в бегущих куда-то струйках воды. Люди. Бегут куда-то, спешат. Машины катятся по асфальту, разбивая потоки на дорогах. А он сидит один в своё каморке и даже кондиционер, отключенный за ненадобностью, не шумит… Одиночество. Оно не внутри. Оно снаружи. Сковывает тебя своей безразмерной клеткой, уходя далеко за горизонт. А внутри неё только пустота. И ты, рвущийся за её пределы. Бегущий, идущий, падающий от безысходности, больше не ищущий выхода. Отчаявшийся его найти. И сердце так стучит стучит стучит в грудной клетке. Бьётся об ребра, вколачивается наружу. Вот только сбежать не получится ни тебе, ни сердцу. Потому что от себя сбежать нельзя. Потому что в клетке своих собственных чувств ты и узник, и хозяин. А потому оно бьётся бьётся бьётся. Открывай, зараза, хватит откачивать кислород, его и так не осталось. Может быть, у твоего сердца клаустрофобия, а ты держишь его взаперти, не давая вздохнуть. Одиночество — это холод. Сначала лёгким морозом по коже, чуть заметным дуновением ветерка, от которого передёргивает, неожиданно, в самый неподходящий момент. Заметивший человек спросит: «Что с тобой?», а ты, дрожа и обнимая себя руками, ответишь: «Всё нормально, я просто легко одет…» и слёзы по лицу градом покатятся… Холодно. Сначала, кажется, ещё немного, скоро всё закончится: скоро приедет транспорт, скоро доберусь до дома, налью горячий чай и… Вот и чай уже холодный, и пробирает до мозга костей, вроде только грел чайник, а он уже остыл, и чай, словно осколками льда, пробирается в сердце, царапает душу, надо бы закрыть форточку, а то холодно. Со временем холод пропадает, нет, он никуда не уходит, просто человек ко всему привыкает. И вот ты уже сидишь на холодном балконе один, пьёшь свой остывший чай, смотришь на колючие звёзды и не нужно уже никуда бежать, и не важно уже есть ли выход из этой клетки. Только словно что-то важное осталось где-то давно. Как будто, что-то потерял, но не помнишь что. Что-то очень ценное. И тут человек подходит к тебе, протягивает твой горизонт, к которому ты так тянулся, и говорит: «Ты окно забыл закрыть, вот тебе тёплый чай, да не трясись, сейчас согреешься. И квартира у тебя пустая какая-то… Сюда бы фотографий, счастливых улыбок, искренних чувств, долгих разговоров ни о чём, честных признаний, тёплых объятий и обогреватель помощнее». И сразу не так пусто, не так холодно и чай тёплый и жить хочется, а разве много для этого нужно? Всего лишь горизонт, обогреватель, да пара тёплых ладоней на обледеневших щеках. И весна капелью, беспрерывной, от счастья, от горя, от тепла и от холода. Сразу всё вместе. И фотографии на столе стоят, и улыбки цветут на подоконнике, и объятья греются на твоих коленях, мурлыкая от ласки и тепла. Одиночество растаяло, только в дыры оставленные острыми звёздами иногда задувает ветер, но со временем и их можно заштопать лоскутами летних вечеров, совместных завтраков, повесив сверху самодельный талисман с дешёвым кошачьим глазом, купленным на память, чтоб уж наверняка. И самые холодные морозы уже не страшны, потому что всегда есть то внутри, что согреет. Телефон звонит гулкой трелью, разрезая мысли. Лера тянется к своей Нокиа, берёт трубку не глядя. — Ало — Лера, ты же на работе? У меня резинка закончилась, прихвати мне одну! Вася как всегда смеётся в трубку, разрешения не спрашивает. Кто-то бормочет на фоне, кажется, чей-то знакомый голос… — А родители тебе что? Не могут купить? — нехотя тянет Лера, пытаясь идентифицировать фоновый звук. — Ну Лееер, у тебя там такая классная была с жабкой… Наконец, голос на фон становится чётче: «Вася, а ну верни телефон, не надо у этого оболтуса ничего просить, я сама тебе куплю!» Лера зло фыркает. Ещё бы. Видать Васька взяла телефон у матери, чтобы позвонить ему, а та как всегда этому «очень рада». — Будет тебе твоя жаба, — вздыхает он и, даже не слушая дальше, вешает трубку. Вот же блин… Надо же так настроение испортить…. Он роется в коробке в поисках того самого ластика с жабкой. Действительно миленький. Пробивает его, вытряхая в кассу содержимое своих карманов. Дверь со скрипом открывается. Надо бы петли смазать, думает Лера, поднимая взгляд, и тут же забывает… Паша стоит на пороге. Светлые пряди прилипли к лицу от излишней влаги. Всё ещё в рабочей одежде, чумазый, с каким-то мазутом на щеке. — Привет, — он улыбается, и как будто солнце выходит из-за туч… — Привет… — немного ошарашенно произносит Лера. — Что ты здесь… — Да, я вот шаурму принёс… — он достаёт два ещё горячих свёртка из под куртки. — Меня отпустили раньше сегодня из-за дождя. Знаешь, крыша в гараже дырявая, всё течёт… Я подумал, ты должно быть голодный… — Спасибо, — прерывает эту тираду Ленский, — я тоже очень рад тебя видеть. Это странно, но в воздухе витает какая-то неловкость. Это часто происходит в последнее время. Лера не знает как это объяснить, да и не хочет объяснять. Он забирает свою шаурму, убирает с лица Паши мокрые пряди, оттирает пятно со щеки.