-4.0. Июль
20 ноября 2022 г., 03:24
What's the matter with you? Money isn't everything, Don't you think so? BUCK by Woodz, punchnello
От удара по столу в бокалах заплясали жидкости. Вино, вода и виски — совершенно разные, но равные перед лицом гнева и порождаемой им встряски. И такая буря в стакане — каждый раз, когда за столом сидели все трое из семьи Хван. — Ты плюёшь мне в лицо, говоря такие вещи, — крепкие мужские руки, казалось, были готовы проломить стол. Вены на широких кистях вздулись. — А ты, значит, не плюёшь, когда попрекаешь меня деньгами, одеждой и даже этими спагетти, прости Господи. Женщина резким движением отодвинула от себя тарелку. — А я буду, — палец мужчины упёрся в скатерть и стал похож на окурок сигары. — Буду попрекать, потому что это дал тебе я. И спагетти бы сейчас не стояли на этом столе, если бы я не пригласил повара и не заплатил ему. Лицо Хвана покраснело и опухло, изо рта, казалось, вот-вот польётся пена, так он был возбуждён своим негодованием. — О, спасибо огромное, дорогой! — Саркастично воскликнула женщина, сложив ладони в замок и воздев их к потолку. — Это так великодушно с твоей стороны! Мы с Хёнджином в неоплатном долгу перед тобой и твоей добродетелью! Она посмотрела на сына, что сидел справа от неё, и растянула губы в почти маниакальной улыбке. Обильно подчёркнутые тушью глаза широко раскрылись, а кожа на её щеках, не по годам гладкая, растянулась и заблестела в свете люстры. Она напомнила Хёнджину куклу Аннабель. Та была одержима дьяволом, но в случае с мамой всё было намного сложнее. — Правда ведь, сынок? — Она не ждала ответа, поэтому отвернулась к мужу, не переставая улыбаться. — Что бы мы делали без твоего папаши? «Я даже не уверен, что он мой настоящий отец», — подумал Хёнджин, а вслух ничего не сказал. Его всё равно никто не услышит. — Работали бы, как честные люди, и покрылись бы прыщами от токпокки. Вилка в руках мужчины яростно заскрежетала, накручивая на себя спагетти, а затем отправилась тому в рот. — Ага, ты ведь у нас честным трудом зарабатываешь. Женщина большими глотками осушила бокал. — Ещё ты способ моего заработка не критиковала. — Мне и не надо, с этим отлично справляются газеты. — Меньше читай. — Меньше лезь к смазливым мальчикам в своём агентстве. Хван одним движением снёс со стола тарелку, а виски, стакан с которым крепко держал, выплеснул в лицо жене. Та незамедлительно встала и вышла из столовой, провожаемая только шлейфом в виде эха от стука каблуков. Как только за ней закрылась входная дверь дома, мужчина шумно выдохнул и налил себе виски. — Вот же сука. Хёнджин прекрасно понимал — будь мамины слова ложью, отец бы не стал устраивать сцен и не отзывался бы о ней в такой манере. Но об «особом отношении» Хвана к трейни знали все, и если особо крупные и авторитетные издания можно было подкупить, то женские журналы и блоги в интернете предпочитали хайп золоту и не поддавались на регуляцию со стороны. Никакие увещевания и договорные расценки не помогали, а угрозы, Хван сам прекрасно это понимал, только усугубили бы его положение. Поэтому, так или иначе, информация распространялась. «Слухи» из одних источников опровергались «честными заявлениями» в других. И такая игра в «кошки-мышки» была последним столпом стабильности в жизни этого человека, погрязшего в круговороте лицемерия, систематического насилия и вранья. Вставать из-за стола раньше отца Хёнджин не рисковал. Тот мог расценить это как личное оскорбление. Поэтому парень просто ждал, пока жалкие алкоголические самобичевания этого придурка закончатся. Он знал, что долго это всё равно не продлится — отец ненавидел молчание. Это, по догадкам Хёнджина, напоминало ему о матери и о страхе быть брошенным ею или кем-то из тех, кто до сих пор оставался рядом с ним. Отец боялся и поэтому заставлял бояться других, чтобы его собственные страхи исчезали на фоне страха в глазах окружающих. Вот наконец мужчина встал и поплёлся на второй этаж. Через минуту там уже раздавалась музыка. Ужин был официально окончен. Хёнджин свободно протянул ноги под столом, расстегнул пиджак и ослабил галстук. Откинув голову назад, он закрыл глаза и вздохнул. Каждый ужин в стенах этого дома был настоящим испытанием для его нервной системы и самообладания. Даже если с каждым разом желание врезать отцу графином с водой становилось меньше, оно всё же не исчезало. И если поначалу Хёнджин пытался компенсировать его ядовитыми репликами, то позже выбрал смиренное молчание, потому что отец не хотел слушать, а мать — отвечать. Оно и понятно: ей бы за это прилетело. И она бы стерпела каждый удар, каждое оскорбление и каждую блокировку кредитки. Продолжила бы жить, как будто ничего отвратительного в жизни не испытывала. В этом была одновременно и её сила, и её слабость. Хёнджин узнавал в ней себя, и это его не удивляло, только коробило. Ведь невозможно так жить всегда. По крайней мере, он не хотел оставаться терпилой до конца своих дней и не желал такого исхода для матери, единственного человека, в чьих глазах он видел ум. Она понимала, где находится и что надо делать, но сомневалась, не получала никакой поддержки и боялась неизвестности. Что будет, если она уйдёт от него «без повода»? Каково ей будет жить с репутацией, подпорченной руками её бывшего мужа (а этого, она знала, было не избежать)? Спросить было не у кого, не с кем было поделиться несвязным потоком бесконечных переживаний. Раньше она могла разговаривать с сыном, но пару лет назад они начали отдаляться. То ли она думала, что больше не нужна как мать, а значит и как личность не интересна, то ли они оба были заняты, и эмоциональная связь постепенно угасла. Попытки восстановить их прежнее общение заканчивались на неловких разговорах о делах, личной жизни и каких-то новостях, утративших актуальность. Оба стремились друг к другу и одновременно с этим друг друга отталкивали, скрывая истинные мысли и чувства о происходящем в доме, не решаясь заговорить о том, что действительно важно. Вновь прокручивая в голове эти злоключения семейной социализации, Хёнджин поджал губы и нахмурился. Всепоглощающая скованность кандалами отцовской тирании, вечное молчание и самосаботаж копились в парне с невероятной скоростью и требовали выхода. Раньше он импульсивно бил стены и мебель, кричал, плакал и ругался матом на семейное фото у себя в комнате, но теперь пришёл к более здоровому и незаметному способу сублимации. Хёнджин наконец встал из-за стола, даже как-то резко, словно, замедлись он хоть на секунду, мысли образовали бы вокруг него смертоносный вакуум. Уверенными и быстрыми шагами парень пересёк столовую и гостиную, по пути снимая пиджак и галстук. Дойдя до двери в гараж, он огляделся и прислушался. Отец во всё горло подпевал древним песням. Мать, судя по всему, уехала спать к себе в офис. И действительно, её машины на месте не было. Вдоль стен гаража располагались стеллажи с необходимыми инструментами, запчастями и прочим барахлом. На стене справа от входа висело три велосипеда. Рядом стоял снегоход с небрежно накинутым на него тентом. Парень аккуратно приподнял ткань и, не глядя, вытащил оттуда чёрный рюкзак небольшого размера. На его место он кинул свёрнутый пиджак с галстуком. Задерживаться в гараже Хёнджин не стал и вышел на улицу через дверь в воротах. Даже после заката было нечем дышать. Почти стопроцентная влажность воздуха и не спадающая ни на градус жара удерживали всех его соседей в домах, оснащённых кондиционерами.Это было Хёнджину на руку: в его случае стоит оставаться максимально незамеченным. Костюм лип к телу уже спустя полминуты, а рюкзак, плотно прилегающий к спине, только усугублял положение. Но парню было, по большому счёту, плевать, потому что в следующие три часа он собирался потеть ещё интенсивнее. Дойдя до ближайшего торгового центра, он вызвал такси — единственный островок прохлады посреди бетонного океана. Проносящийся за окном пейзаж был всегда один и тот же, но Хёнджин не переставал наблюдать за ним с каким-то даже детским любопытством. Всё, казалось, меняется, если не внешне, то внутренне. Дома наполняются новыми людьми и их историями, дороги принимают на себя их шаги, трусливые или решительные, перила поддерживают их тела, двери пожимают им руки. И так же, как в отношениях людей друг с другом, в отношениях между городом и человеком всегда есть над чем поработать. Такси затормозило перед входом в клуб. Хёнджин, выйдя из машины, сразу зашёл в здание, но только для того, чтобы покинуть его через чёрный ход, минуя танцпол и барную стойку. И в темноте дорожного тупика, скрывшись от посторонних глаз между большими мусорными контейнерами, парень снял со спины рюкзак и начал переодеваться. Рубашка сменилась чёрной спортивной курткой на молнии, брюки — такого же цвета лосинами и шортами поверх, туфли — кроссовками. В качестве аксессуаров — наколенники, перчатки для велосипедистов и, самое главное, балаклава, закрывающая всю голову, кроме глаз. Он повторял этот процесс ежедневно, четыре месяца подряд. Покинуть дом в промежутке между десятью и одиннадцатью вечера. Взять форму. Доехать до клуба. Переодеться и начать тренировку. Сорвавшись с места, парень побежал по переулку, лавируя между редкими прохожими и нагромождениями деревянных паллетов. Он не убегал от того, что позади, но стремился вперёд, улыбаясь впервые за день. Хёнджин не успел заметить, как паркур из простой альтернативы фитнесу превратился в страсть и в самого близкого друга. Связки, разученные с тренером, стали ритуалом, без которого парень не смог бы спокойно заснуть, а окружающий мир — полосой препятствий, ведущей к свободе. Начав тренироваться самостоятельно, Хёнджин понял значение этого слова. В его жизни никогда не было свободы — выбора, действий, мысли, сло́ва. Законы, продиктованные отцом, властвовали над каждым шагом, держали в узде и помыкали, как марионеткой. Но не здесь, не в пределах ночного Сеула. Здесь Хёнджин создавал собственный маршрут, по которому отцовский кортеж проехать не сможет. Каждым движением, легким на вид и сильным в исполнении, Хёнджин говорил всё, что смолчал за весь день. Перепрыгивая ограждение: «Пап, сожри свой уродский галстук и заткнись!» Скользя по перилам лестниц: «Я даже не уверен, что он мой настоящий отец.» Приземляясь на крышу в кувырке: «Давай поговорим, как раньше...» Крыши с детства казались Хёнджину пристанищем супергероев, местом, где они чувствовали всю свою силу и ответственность, возложенную на их широкие плечи. Себя супергероем он не считал, но частенько останавливался здесь отдохнуть, глядя на горящие окна бессонных жителей мегаполиса. Куда бы он ни посмотрел, везде — знакомые места. Вон там он учился, в этом здании варят его любимый кофе, а в районе на другой стороне реки Хан он тренировался в прошлом месяце. С тех пор он помнит каждый тамошний поворот, каждый тупик и балкон. Город стоит знать без карт и навигаторов. Так ты не боишься потеряться. Не знать, куда идти — страшно. Но ещё страшнее — не знать, зачем идти. И Хёнджин честно не знал, зачем идти и куда. Он знал, что будет делать сегодня и завтра и, может, в течение недели. Но что потом? Не «потом, через час», не «потом, через месяц», а вот то самое, глобальное «потом». Что он будет делать в этой жизни? Разве он сможет себе позволить оставаться в кругу людей отца, под их общим контролем, притворяясь сыном-наследником, когда на самом деле у него совсем другие желания и ценности? Разве это сохранит комфорт и стабильность? А если и так, то сохранит ли его самого? В доме напротив погасло сразу несколько окон. Хёнджин посмотрел на наручные часы. Три часа ночи.***
Этот магазин, один из немногих круглосуточных в пределах пяти километров от его дома, был выбран случайно во время первой ночной тренировки. Тогда Хёнджин решил прежде всего изучить свой район, параллельно восстанавливая выносливость, утраченную за последние пару лет без спорта. Воду он с собой решил не брать, потому что это — лишний вес, плюс в их доме бутилированная вода была только от спонсоров отца и не слишком вкусной. Поэтому пришлось зайти сюда, и Хёнджин не пожалел — здесь было много импортных напитков, в том числе «JIFI», которая, несмотря на необоснованную популярность в Пинтересте, была... обычной водой. Её покупка стала своеобразной традицией, и Хёнджин даже старался приходить в одно и то же время, не упуская возможности благодаря этой привычке остаться в мыслях местного продавца как «загадочный постоянный покупатель в чёрном». — Товары по акции? Кассир приглашающим жестом указал на несколько скученных коробок возле себя. Он говорил с явно натянутой, но всё ещё очень милой улыбкой, делающей его похожим на какого-нибудь грызуна. Хёнджин покачал головой, отказываясь от предложения. Зачем ему упаковка растворимого кофе с рождественской кружкой в подарок..? — С вас 4900 вон, — произнёс работник, а затем еле слышно с усмешкой добавил, — как, впрочем, и всегда. Оплатив покупку, Хёнджин вышел, выпил всю воду залпом и выбросил бутылку в урну, стоявшую у входа в магазин. Но в этот раз он ушёл не сразу, а присел на тротуар. Не хотелось возвращаться домой с мыслями, что сейчас крутились в голове. Возвращаться домой в принципе не хотелось, но это не опционально, так что Хёнджин решил просто немного остыть. Такие мысли в любом случае не помогли бы ему заснуть: «Мне так хочется, чтобы карьера отца рухнула. Разбилась в щепки и этим бы разбила его самого. Он постоянно делает больно другим, может это причинит ему достаточно боли? Может его бизнес — его единственное слабое место? Он не дорожит ни маминым, ни моим моральным состоянием, но явно дорожит местом, которое занял в поп-индустрии… Хочется, чтобы все узнали, по-настоящему узнали, чем он проложил себе путь к этому месту. Хочется, чтобы он почувствовал, каково это — быть униженным, быть уязвимым, слабым, чувствовать себя ничтожеством под взглядами окружающих…» — Хей, — плеча Хёнджина коснулась рука. Он резко обернулся и, решив, что машинально стянул маску во время размышлений, нервно проверил пальцами наличие ткани на лице. На месте. — Ты как, нормально? Не нужна помощь? — Продолжал кассир. Он выглядел действительно обеспокоенным. Видимо, нетипичное поведение постоянного покупателя смутило его. Хёнджин кивнул, мягко улыбаясь под маской. Подобный минимум заботы он не получал уже давно. — Окей, — парень тоже улыбнулся, но совсем иначе, чем за кассой. Как-то шире и ярче, что ли. — Если что-то понадобится, ты знаешь, где меня найти. Сказав это, он щёлкнул пальцами, обеими руками сделал пистолетики и вернулся в магазин. «Вот же… дурила»***
Свежие простыни приятно шуршали и пахли лавандой, но не помогали избавиться от мыслей об отце. Как Хёнджин ни ворочался, он не мог сопротивляться фантазиям о многочисленных оправданиях отца перед прессой, о резком падении акций и даже о суде. И пусть парень не вдавался в подробности, не продумывал деталей этого маленького армагеддона, он искренне улыбался, потому что в этом сценарии он был свободен, а значит счастлив.
