Глава 57. Недооценённый мальчик
27 февраля 2023 г., 23:52
— Так-так-та-ак, что за любопытный персонаж, — закусила шляпа свой уголок, важно восседая на голове вертлявого первогодки на традиционной церемонии распределения. — Наследник древнего рода, в тебе течёт кровь самого Элдрича Диггори, одного из лучших министров, что знавала Магическая Британия. И сам ты с искоркой, м-хм, очень редким качеством. Быть может, ты захочешь распалить её до пламени на Гриффиндоре? — Шляпа резко дёрнула голову мелкого Диггори в сторону стола красного факультета, но он только рассмеялся. — Или же посвятишь свой запал изучениям наукам Когтевран? Я же вижу твою тягу к знаниям, от меня ничего не скроешь… — Перевела она его внимание на синий стол.
Тогда для Седрика распределение было игрой, не более. Он не совсем понимал смысл разных учебных групп по нелепым обобщённым признакам, так как просто был рад оказаться в Хогвартсе — родители до последнего откладывали это решение, но, с повышением отца по должности, они всё же смогли позволить ему обучение в легендарном пансионате. Мальчик обвёл глазами весь зал, перед ним как на ладони предстали четыре факультета, каждый из которых, он был уверен, с радостью его примут. Единственными, кто не разделял его мнения, оказались ребята с натянутыми лицами за зелёным столом. Диггори вгляделся в них, пытаясь разгадать причину неприязни.
— В сторону факультета Салазара тебе лучше не смотреть.
— Почему же? — Совет только подогрел любопытство юного волшебника.
— Как бы сказать, чтобы ты понял… видишь ли, там… там другого поля ягоды. Они играют не в те игры, к которым ты привык. Моя же задача определить, где ты приживёшься и проявишь себя лучше всего, и поверь, там тебе придётся отнюдь несладко. Но, кажется, я знаю, где твои качества по-настоящему раскроются. — И огласила на весь зал: — Пуффендуй!
Паренёк задержался на стуле, не понимая отказа определения на Слизерин. Он неуверенно снял шляпу, сполз с табуретки и поплёлся к названному столу, но, оказавшись окружённым атмосферой праздника и дружелюбия, вскоре он забыл о своих переживаниях.
***
Порой могло показаться, что дни префекта жёлтого факультета всегда были солнечными. Безмятежными, полными доброжелательности, тепла и врождённого оптимизма. Но подобное впечатление — всего лишь иллюзия. Распространённое заблуждение о пуффендуйцах, будто они неспособны знать усталость или сомнение. Время от времени Седрик просыпался с тяжёлым чувством тревоги, будто сжатым кольцом на груди. В такие утра он не мог до конца понять, что именно беспокоит, — просто всё внутри скрипело и дрожало, как натянутая струна. Но были и другие дни — редкие, исключительные. Когда он будто выгорал изнутри. Не злился, не страдал — просто… отстранялся. Молчал. Смотрел в окно и не видел ничего. Становился невидимкой среди людей, слушал шум мира, не ощущая себя его частью. Внутренний выключатель щёлкал — и Седрик превращался в наблюдателя собственной жизни. В такие дни его посещали странные мысли: а зачем всё это? — и, как по цепочке, тянули за собой целую лавину сомнений. Он мог часами рассуждать о морали, о том, где кончается долг и начинается лицемерие. Иногда даже оправдывал поступки преступников, анализируя их мотивы с пугающей холодностью. Постепенно в его сознании укоренялась мысль, что фраза «цель оправдывает средства» вовсе не столь уж безумна. Диггори ловил себя на том, что с лёгким презрением смотрит на ленивых однокурсников, с трудом зубрящих простейшие чары. «Неужели это — наше будущее? Эти беспечные, недальновидные… и я среди них?» — с досадой думал он, чувствуя, как что-то внутри откалывается, отдаляется, становится чуждым. Такие перемены не были новыми. Они начались ещё в годы взросления, но особенно усилились в ноябре — после того дня, когда отец навестил его в больничном крыле. Амос Диггори, как всегда, вошёл с широкой улыбкой и неподдельной гордостью: «Мой сын — чемпион!» Он долго и восторженно расхваливал Седрика за мужество на Турнире, пока в порыве откровенности не поделился семейной тайной, которую почти раскрыла ему шляпа на распределении. Оказывается, их род происходил от самого Элдрича Диггори — министра магии первой половины XVII века, одного из самых уважаемых людей своего времени. Амос говорил о нём с особым блеском в глазах: Элдрич якобы мечтал о гуманной реформе тюрем, хотел заменить дементоров — существ, питающихся страхом и душами — чем-то менее чудовищным. Но идеалы Элдрича стоили ему карьеры. И жизни. Он умер в своём кабинете, официально — от драконьей оспы, но ни один человек в Министерстве не заразился. Уже на следующий день его место занял Персеус Паркинсон, и фамилия Диггори с тех пор исчезла из больших кресел власти. «Зато мы — честные, порядочные люди, — сказал Амос перед уходом, — и в этом нет ничего постыдного». Седрик тогда кивнул, как положено сыну. Но что-то в его душе надломилось. Как можно было мириться с тенью поражения и бедностью три века подряд? Почему никто не попытался вернуть себе честь фамилии? Эти мысли не отпускали. Диггори продолжал учиться, тренировался, смеялся, но временами ощущал, что за всем этим стоит пустота. Кто из окружавших его людей однажды выстрелит в спину, как когда-то выстрелили в Элдрича? Это не было паранойей, скорее тихим осознанием уязвимости. А потом — газета. На первой полосе — колдография: мракоборцы штурмуют убежище, а обороняющийся волшебник отбивается запрещёнными чарами. Те плавные, уверенные взмахи палочки врезались Седрику в память. Иногда, в «плохие» дни, он мог невольно повторять их под столом, рисуя в воздухе воображаемые вензеля, угадывая, какая фраза могла быть активатором. Без злого умысла. Просто из любопытства. Но где-то глубоко внутри мелькала мысль: а что, если тёмное заклинание вдруг сработает? И этот вопрос почему-то не пугал. В такие дни Седрик любил наведываться к запретной секции библиотеки. Разумеется, поначалу его не пускали — правила есть правила, и мадам Пинс свято чтит их. Но ведь был он — Седрик Диггори, префект, чемпион, воплощённая вежливость. С парой искренних улыбок, с умением подобрать нужные слова он почти всегда находил способ склонить библиотекаршу хотя бы показать пополнения каталога. Так, мельком, «для академического интереса». На деле его тянуло к тому, что обычно прячут от чужих глаз. К книгам, которые шепчут. К названиям, что манят в темноте. Не из злого умысла, вовсе нет — у него не было желания вредить кому-либо. Он хотел знать, хотел понимать, где проходит граница. Седрик был уверен: если однажды он освоит самые сложные, запрещённые заклинания — не чтобы использовать, а чтобы владеть знанием, — с ним точно начнут считаться. И, возможно, впервые перестанут видеть в нём просто «золотого мальчика Пуффендуя».***
Прошла середина января. Очередной день начался неправильно с самого утра — ещё до того, как Седрик открыл глаза. Едва оторвавшись от кровати, он ощутил ту особую тяжесть внутри, по которой уже научился узнавать: грядёт «паршивый день». Не желая ни с кем говорить, Диггори угрюмо скинул свои обязанности заместителю и отправился в Большой зал. Взял завтрак, прошёл мимо шумных компаний и уселся подальше — туда, где можно было бы поесть в тишине. Зал жил своей привычной, раздражающе одинаковой жизнью: свечи плыли под потолком, в воздухе пахло жареным хлебом, привидения то и дело пролетали над головами, ученики болтали, смеялись, спорили — всё как всегда. Только Диггори всё это сегодня казалось бесконечно далёким, как будто он наблюдает за театром сквозь мутное стекло. Он машинально потянулся к чашке кофе, сделал глоток и подпёр подбородок ладонью, рассеянно глядя по сторонам. Непрошеная фигура медленно вернула его к реальности: в поле зрения попала Чжоу. Конечно. Она уже заметила его и, кажется, собиралась подойти. Седрик сдержанно выдохнул. «Нет, только не сейчас». С Чжоу он допустил ошибку. Не катастрофическую, просто человеческую, но теперь она обернулась недопониманием, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Диггори анализировал развитие их отношений с насмешкой над самим собой. Тогда ему просто хотелось проверить — работает ли его пресловутое обаяние, которым все вокруг так восхищались. Он отрабатывал на Чжоу сценарий: комплименты, пара шуток, лёгкое хвастовство выдуманными достижениями, предложение сходить в Хогсмид… И, конечно, отменял в последний момент — с извинениями и «неотложными делами». Для него когтевранка — просто эксперимент. Он не думал, что она воспримет это всерьёз. Но после Святочного бала всё переменилось: Чжоу уверилась, что рядом с ней теперь не просто друг или случайный спутник, а чемпион. «Трофейный парень», как он язвительно называл себя. Она не видела в нём человека — только внешность и статус. И всякий раз, когда он ловил на себе её взгляд, полный восторга, а за её спиной хихикали подружки, Седрик ощущал отвращение. — Вам не кажется, Седрик сегодня особенно загадочен? — пропела Чжоу. — Эта лёгкая щетина так ему идёт… Он будто дикий горец! Уверена, Диггори непременно поцелует меня сегодня — даже без приворотного зелья… Какая, к Мордреду, загадочность? Он просто не выспался и не захотел побриться. Каждое слово из девичьих приторных пересудов пробирало его до дрожи. Он чувствовал себя не человеком — товаром на витрине, предметом обсуждения, блестящей игрушкой, которой хвастаются перед другими на ярмарке тщеславия. Благо Чжоу сегодня держалась на расстоянии. Если бы она подошла ближе, он не ручался бы за себя. Возможно, предпочёл бы просто вылететь в окно без метлы. Диггори устало опустил взгляд в чашку кофе, надеясь утонуть в ней. Даже смешно — он ведь сам во многом виноват. Сам дал повод, сам позволил ей поверить в собственные грёзы. В такие моменты Седрик даже начинал понимать, почему некоторые парни пользуются вниманием девушек, после чего отбрасывают их сердца с равнодушной лёгкостью. «С Валерией всё иначе. Абсолютно всё». С ней Седрик никогда не искал притворства. И всё же именно рядом с ней его мысли срывались с цепи. Он мог слушать строгой голос ледяной волшебницы и мысленно ненавидеть себя за то, что хотел соблазнить её. Как объяснить девушке, которая манит тебя каждым движением, каждым взглядом, что ты больше не можешь находиться рядом и сохранять самообладание? Откровенные грёзы, начавшиеся осенью после медкабинета, давно перестали быть просто фантазиями — они обрели плоть, дыхание и жар. Теперь каждое прикосновение, каждый её шёпот отзывался в нём слишком остро. А эта её коварная привычка подкрадываться и обхватывать сзади… Неужели Черных не догадывалась, как его тело предательски реагирует на подобные игры? Или догадывалась — и лишь продолжала, играя с ним, испытывая, терзая, наслаждаясь властью над его самообладанием? Не то чтобы Диггори был против, просто хотелось верить, что он для неё не развлечение, не проект, не временная слабость, от которой легко избавиться, едва ей наскучит. Всё остальное, казалось, теряло смысл. Даже загадка яйца, этот блестящий трофей первого испытания, который он теперь носил повсюду, будто талисман. Диггори надеялся, что кто-то из друзей подкинет идею, но за полтора месяца не появилось ни одной стоящей догадки. И только рядом с Валерией, за каких-то тридцать минут, они почти добрались до разгадки. Он уже подумывал обратиться за советом к другим чемпионам, но не хотел снова быть в долгу перед Поттером. С Флёр говорить было бесполезно: француженка всё ещё обижалась после отказа пойти с ним на бал, и теперь лишь холодно щурила глаза, будто собиралась наслать проклятие. А Крам… тот на одном уроке бросил единственное слово — «озеро». Седрик тогда даже не понял — это подсказка? Или издёвка? Может, тот просто предложил ему утопиться? Прекрасно. Спасибо, Виктор. Очень вдохновляет. Диггори оставалось одно: придумать, как снова остаться с Валерией наедине. Хоть ненадолго. Хоть под любым предлогом. Но судьба, похоже, решила вмешаться сама. Он как раз сидел за пуффендуйским столом, рассеянно крутя чашку в руках, когда шум в Большом зале стих. Дамблдор поднялся, и в тишине даже треск свечей стал звучать оглушительно. — Всем-всем! — раздался его хрипловатый голос. — Мы получили печальные вести из Министерства: подтверждена болезнь Барти Крауча-старшего, одного из судей Турнира. — Гул прокатился по залу, но директор продолжал, перекрывая волну шёпотов: — Министерство просит Хогвартс пойти навстречу и передвинуть второй этап соревнования на неделю раньше. Турнир состоится четырнадцатого февраля. Кто-то нервно засмеялся — День Святого Валентина, конечно. Но Дамблдор даже не дрогнул, выдерживая привычное достоинство. — Чемпионы будут освобождены от факультативов, чтобы компенсировать потерянное время. А для всех остальных… на выходных Хогвартс проведёт фестиваль «Зимние забавы». Всем, кто желает помочь с подготовкой, просьба обратиться к мисс Боунс у главного выхода из замка. — Он закончил просто: — У меня всё. — И сел. Школа отреагировала неоднозначно. Одни — с восторгом: возможность увидеть второе испытание раньше срока будто сулила праздник, новую дозу зрелища и адреналина. Другие — с разочарованием: как же так, самый романтичный день года, день признаний и свиданий будет безнадёжно испорчен «глупым спортом». А чемпионы… чемпионы просто застыли, как под заклятием. Почти никто не разгадал загадку, и теперь времени стало вдвое меньше. Те же, кто разгадал, не выглядели особенно счастливыми — знали, чего ожидать. Речь Дамблдора подействовала на Седрика отрезвляюще. Все мысли о недосказанностях, чувствах и сомнениях мигом рассыпались, уступив место холодной решимости. Время больше не ждало. Он поднял взгляд — и сразу встретился с Валерией. Ни одного слова не потребовалось. Её глаза говорили яснее любой речи. Они встали почти синхронно, направляясь к выходу из зала, скользя между рядами, полными гомона и любопытных взглядов. Когда Седрик настиг Валерию уже в коридоре, она почувствовала лёгкий порыв воздуха за спиной и услышала его инструкцию: — Через три дня. Семь вечера. Пятый этаж, четвёртая дверь слева. — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось её уха. — Пароль: «Сосновая свежесть».
