Мой в̶о̶о̶б̶р̶а̶ж̶а̶е̶м̶ы̶й̶ друг

Суета сует, сказал Екклесиаст, Суета сует. Все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, Которыми трудится он под солнцем? Книга Екклесиаста, 2:2-3.

Я смотрю на картину Сальвадора Дали и не могу понять ее смысл. Я и раньше видел его картины, но именно эта заставила меня остановиться и смотреть дольше, чем обычно. Алек давно предлагал мне сходить в музей. Он говорил: «Хватит сидеть в своей комнате, вокруг столько всего интересного!». Я не считал выставку Дали, посвященную библии, интересной. Однако я здесь: в моей руке бумажный стаканчик с недопитым кофе, на плече рюкзак, а на грудном кармашке синей толстовки Микки Маус. Я ненавижу эту нашивку всем сердцем, на котором она расположилась. Ее пришила Люба — она сказала, что рожица мультяшки всяко лучше дыры в груди. Знала бы она, сколько смысла вложила в эту фразу? Сделав глоток, я вновь смотрю на лицо старца — он страдает, указывая пальцем на звезду, будто бы хочет донести нечто важное. Суета сует — все суета! Мне нравится эта картина. Шум голосов внезапно обрушивается со всех сторон. Оказывается, я уже объят человеческой массой — топот ног, гомон, крики — музей превратился в огромный муравейник. Слишком людно вдруг стало для буднего дня. Рядом со мной образуется толпа ребятишек, экскурсовод рассказывает все, что написано в эпиграфе к картине, зная, что никто не будет читать — дети мало интересуются живописью и смотрят, как попугайчики, по сторонам. Кажется, началась школьная экскурсия. Я решаю уйти, наклоняю голову ниже, делаю шаг, но вдруг слышу голос — такой глубокий грудной голос, а на связках молодой и яркий — такое сочетание возможно только у подростка. Невольно смотрю в его сторону, замечая компанию ребят: две девушки стоят спиной, у блондинки волосы прямые, у брюнетки вьются. Обладатель приятного голоса намного их выше. Я замечаю краем глаза его белую футболку и черный рюкзак. Он встает ровнее — его волосы вьются, цветом похожи на поспевающую под солнцем рожь. Мне нравится разглядывать людей, как и картины, — во что одеты, каким был взгляд и цвет кожи. Дома я рисую их в альбомах. В последнее время мне кажется, что я совсем разучился рисовать. Этот парень с глубоким детским голосом смеется — смех его бархатный и обворожительный. Наверное, я смотрю слишком пристально — люди чувствуют на себе чужой взгляд, и он смотрит в ответ. У него карие глаза! Боже. Практически черные, какие были у Алека… Клянусь, в этот момент в моей груди будто бы кто-то трогает натянутую струну, и та отзывается звоном во всем теле. Парень, заметив меня, напрягается и отводит плечи назад, выпрямляя спину. Конечно. В нормальном обществе не принято так таращиться на людей. Мне стыдно. Я перевожу взгляд на картину. Сегодня к удаче я забыл резинку для волос. Люба говорила, что я сильно оброс, хотя едва ли мои волосы (цвета пшеницы) достигают плеч. За челкой я часто прячусь, как лошадь за шорами. Я не хочу пить кофе, но допиваю его намеренно, чтобы сделать вид, будто бы со мной все в порядке и я ни на кого не таращился. Ребята напротив обсуждают картину. Клац! — щелкает фотоаппарат, кто-то неторопливо объясняет экскурсоводу суть будущей стенгазеты. Любопытство — страшный инстинкт — оно меня подводит, и я смотрю на него вновь. Фотоаппарат находится в его загорелых руках. Такой теплый цвет у кожи появляется только в мае. Будто бы снова почувствовав пристальный взгляд, он смотрит в ответ. На этот раз я не пугаюсь, знаю, что он сейчас отвернется, и ловлю момент. Полные губы, прямой нос, круглый подбородок — греческий стан. Я представляю его молодым центурионом в алом плаще, готовящим войска к бою. Он отворачивается. Мои губы сами собой растягиваются в улыбке. Все в порядке — так и должно быть. Незнакомцы замечают друг друга, а после никогда не пересекаются вновь. Но нет — он смотрит на меня! А ведь это уже третий наш взгляд по счету. Сердце делает «ту-дум», как в манге. Что-то пошло не так — он, по идее, не должен больше смотреть — значит, я привлекаю внимание. Я вновь отворачиваюсь к непонятной картине. Наверное, не стоит все же так пялиться на людей. Мало ли что взбредет им в голову? Ребята подходят, я не успеваю сдвинуться с места, и меня окружает вонь дешевых духов из каталога, гнусавый голос одной девушки, слишком громкий голос другой; сзади неприятный бас объявляет картину «хренью». Дискомфортно настолько, что хочется бежать, но меня словно приклеили к полу, потому что здесь он. Клац-клац! — щелкает фотоаппарат. Симпатичный парень стоит рядом. Сердце ускоряет бит. Невероятных усилий мне стоит оборвать желание на него взглянуть. Но этот тип как будто сам лезет в поле моего зрения — он подступает на шаг к картине и наклоняется, читая эпиграф. Девушки быстро теряют интерес и идут дальше, зная, что все остальные последуют за ними, — так и происходит, вот только их «фотограф» задерживается, делая фото, затем отстраняется и вдруг спрашивает: — Почему суета сует? — Понятия не имею. Я слышу собственный голос и с ужасом понимаю, что только что ответил на его реплику. Он смотрит в ответ удивленно. Я чувствую, как пылают мои щеки. А он вдруг улыбается — зубы у него белые, как жемчуг, мелкие, с заметными клычками. Мои глаза смотрят в пол, в сторону — куда угодно, только не на него. Он уходит, я провожаю его спину взглядом. Все закончилось — больше мы не встретимся в этой жизни. От этой мысли почему-то сердцевины ладоней начинают болеть. В последний раз среди спин школьников замечаю его рюкзак. По крайней мере я разглядел достаточно, чтобы без труда его нарисовать, затем повешу его портрет на стену. Алек бы мне посочувствовал. Потому что слишком сильно играет мое воображение этим днем, потому что так хочется любви этой весной. Картин вокруг еще много. По правилам купленного в художественном музее билета я должен посмотреть каждую хотя бы ради приличия и потраченных денег. Толпа школьников закупоривает места встречи с новыми экспонатами. Я жду, пока они разойдутся, присаживаясь на банкетку в центре зала, и открываю ленту новостей, но ничего не вижу, потому что, как обычно, перестаю замечать окружающий мир, и когда касаются моего плеча, вздрагиваю, оглядываюсь — а там он. — Ты можешь нас сфотографировать? Спрашивает он своим бархатным голосом. Внутри меня все обрывается в этот момент. По его взгляду я понимаю, что это не шутка, киваю автоматически, подключаясь к реальности. Когда в моих руках оказывается фотоаппарат, я с удивлением отмечаю, какой он тяжелый. — Здесь уже все настроено, только нажми эту кнопку, — он показывает, как делать фото, но меня волнует другое: — А куда смотреть? — мой голос звучит чуть тише его. — Сюда. Он указывает на крохотный объектив, я вскидываю брови и слышу его смешок. Он уходит к своей компании. Теперь я делаю фото. Девушки, как обычно, встают в такие позы, в которых, как им кажется, они выглядят привлекательно — на самом деле они становятся похожи на пластиковых кукол. Уверен, большую часть фотографий они забракуют именно из-за того, что не понравятся сами себе. — Я сделал достаточно, может быть, смените позу? — предлагаю я самым непринужденным тоном. Девушки действительно встают по-другому — я успеваю «щелкнуть» их во время движения, и мне нравится, как это получается — одна поправляет волосы, другая снимает очки — это уже похоже на реальную жизнь. Среди всей компании «тот самый» кажется самым расслабленным и привлекательным на снимках. Еще бы — ему место на обложке журнала, а не в пыльном музее в окружении старых картин. — Спасибо! — говорит он, подойдя ближе. Я так сильно вцепился в фотоаппарат, боясь его выронить, что руки закостенели. — Хочешь сделать фото? — спрашивает он вдруг. Сердце снова делает «ту-дум». Неужели он хочет меня сфотографировать? Я жалею, что для таких случаев в моем кармане нет шприца с морфином, который можно воткнуть себе в грудь, чтобы перестать нервничать. — Я не фотогеничный. Перестань трогать волосы, Саша! Я убираю руку, но начинаю кусать губу. Этот парень пожимает плечами с такой улыбкой, будто знает меня лучше. — Попробовать стоит. Глубокий вдох, растерянный взгляд. Уверен, что кажусь ему идиотом. — Ладно. Он провожает меня до той самой картины, где суета сует. Я встаю к ней спиной, не зная, куда деть руки. Руки! Я до сих пор держу в руках дурацкий стаканчик из-под кофе! Оглядываюсь на картину, будто вижу ее впервые в жизни, — тут же ко мне летит вспышка. Я опускаю голову и все-таки смотрю на него, но вместо глаз вижу большой окуляр. Вспышка ослепляет. Кажется, мышцы шеи у меня так задубели, что вот-вот лопнут. Я кое-как уговариваю себя встать ровно и даже натягиваю подобие улыбки. — Отлично! — командует мой мучитель. Он показывает мне сделанные фото — мы стоим, чуть ли не уткнувшись лбами, но я ниже, поэтому чувствую свежий запах его футболки и нервничаю так, что совершенно не понимаю, что там на этих фотоснимках. — Неплохо получилось, — говорит он с улыбкой. — Спасибо. Он вдруг спрашивает: — Ты из нашей школы? Ну вот. Во всем виноват Микки Маус. Впрочем, если старшеклассники выглядят как взрослые, то меня подавно можно принять за школьника. Алек всегда говорил, что я выгляжу как подросток. — Нет. Я не с вами учусь, — мямлю я. Лгун. Кого я обманываю? — я учусь на втором курсе медвуза… — Ты есть ВКонтакте? Могу скинуть туда или в телегу. — Да. Я достаю телефон. Неужели это шутка вселенной? Симпатичный парень спрашивает мои контакты. — Только я не знаю, как здесь искать… Он улыбается и берет мой телефон в руки, находит себя за пару кликов — его имя Марк. Я не могу представить ни одно другое имя на этом месте. Абрамов Марк — красиво звучит. — Отлично. Я скину, как обработаю дома. — А-а, ладно. Я ловлю себя на мысли, что мы разговариваем слишком громко, — куда делся окружающий мир? Смотрю в сторону и замечаю недовольные лица его подруг. — Кажется, тебя ждут. Он оглядывается, кивает и зачем-то дарит мне очередную улыбку. Мы прощаемся. Я наблюдаю, как он уходит со своей компанией. Странный тип. Зачем ему понадобилось меня фоткать? Рациональная половина мозга говорит: — в этом нет ничего такого; голубая половина кричит: — это ого-го! Саша, ты придурок — обзываю себя я и подношу к губам пустой стаканчик из-под кофе.