Полюби мой язык

      Алексей Сергеевич на удивление не ругал Антона даже тогда, когда они двинулись в путь домой. Учитель все так же продолжал сидеть уткнувшись в телефоне, вот только теперь угрюмым и без настроения, от него веяло негативом и Шастуну передавались эти ощущения. Он тоже погрустнел, ведь больше надеялся на то, что смог взбесить информатика. А тот скорее обиделся, чем злился на него. В тишине ехать было не так уж и плохо, ведь тихо было только в голове Антона, внешние шумы в виде Радио водителя и криков малышей все-таки были.       Вдруг Антон заметил, что Щербаков как-то замешкался, засуетился и начал двигаться на своем соседнем кресле. Через несколько секунд послышался звонок на его телефон и Шастун невольно повернулся в его сторону от окна.       Парня помладше недолго интересовал учитель, поэтому почти сразу же он перестал обращать внимание на этого странного человека. Да, теперь Антон считал его действительно странным, а ещё загадочным. Но это совсем не привлекало, скорее наоборот пугало и… По правде говоря, ему было непонятно, что у того на уме.       — Арс, да не нужно с ним ни о чем разговаривать, правда, — Щербаков пытался как-то отвернуться от Антона и говорить тише, несмотря на слишком большой шум детей в автобусе, лишь бы не слышал самый старший и самый внимательный из них, который уже хлопал ушами на учительский разговор.       Первое слово сразу привлекло внимание Антона вновь. Если Алексей Сергеевич хотел скрыть это от Шастуна, то ему стоило думать, прежде чем называть собеседника по имени.       — Да я его уже отчитал, не стоит… — мягко отговаривал Щербаков. Антон даже не поверил, что тот способен так ласково отказывать. Но по тому, как учитель осекается на полуслове, не договаривает сказанное, ему казалось, что Попов на том конце провода постоянно перебивает его.       И, от чего же так отнекивается этот информатик? Антона было интересно и одновременно с этим все равно. Первое предложение он дальше имени Попова не расслышал, только понимал тон и некоторые обрывки слов. Как бы ему не хотелось поближе пододвинуться и послушать, он не мог себе этого позволить.       — Ладно… — закончил как-то безнадежно Щербаков и это парень отчётливо услышал. — Эй, — толкнул в плечо преподаватель. — Шастун, с тобой Арсений Сергеевич хочет поговорить, — Антон недоверительно посмотрел на него, потом на телефон, который тот протягивал и спустя несколько секунд до него все-таки дошло, что надо сделать — он взял смартфон в руку.       — Да? — Шастун на самом деле не знал, что сказать.       После того, как тот его оставил, ничего не сказав… Он даже не знал, как стоит поздороваться с ним. Может, стоит вновь перейти на «вы»? Хотя, при Щербакове парень бы точно не стал показывать, какие у них дружеские отношения, хоть это и было очевидно для учителя, но «на людях» стоило держать дистанцию.       — Антон, я очень занят и нет времени объяснять, когда я вернусь мы обязательно поговорим, — быстрым и таким точным, сознательным тоном говорил Попов, что хотелось запоминать каждое сказанное им слово, а лучше и вовсе записать. Кажется, Антон переставал на него злиться.       — Что-то еще? — равнодушным тоном спросил Шастун, проигнорировав первую фразу.       — Ты что там за цирк устроил? Какого черта… — хотел начать ругаться на него Попов, но собеседник перебил его.       — Это Вы, какого черта, Арсений Сергеевич? — в этой фразе раскрывалось все, что Антон вообще мог предъявить ему.       Шастун не хотел, чтобы Щербаков обрадовался сейчас тому, что Попов ругает его, отчитывает, как маленького за проказничество. Он не хотел, чтобы тот знал, как ему обидно на самом деле. Антон не хотел показывать, что он понял, с кем на самом деле все это время переписывался сопровождающий. Но почему-то парень выложил все это в одной фразе. И больше ему сказать было нечего.       Антон просто отключил вызов на телефоне и передал его сидящему рядом, на которого даже не взглянул на этот раз. Бессмысленно. Знает, что тот злорадствует.       Парень отворачивается к окну и в этот момент, как никогда чувствует себя одиноко. Ему тоскливо, он скучает. А еще Антон разочарован собой, ведь думал, что Арсений хочет узнать о поездке, рассказать почему у него не получилось поехать и наоборот похвалить Антона за взятую ответственность.       А он сказал, что поговорят, когда вернется. Как вообще так можно?       Нет, Антон просто слишком сильно устал, не выспался. Эти дети и дальние поездки так утомляют… Сейчас они приедут, он дойдет домой и просто уляжется спать. Поспит и все станет лучше. Ему будет легче, когда он погрузится в вымышленный мир и таким образом просто сбежит от всего возможных проблем. Забудется в своём подсознании и вернется в реальность только когда все наладится. Больше всего Антону хотелось, чтобы была такая возможность, чтобы это было по-настоящему, правдой.

***

      Хорошие впечатления о дне быстро смыло. Осталось что-то разбитое, раздавленное внутри самого Антона. Словно дементоры из Гарри Поттера высосали из него всю радость, а вместо неё оставили тяжесть на душе и горечь.       Шастун даже имел право посчитать, что таким дементором является Щербаков, но только на его состояние это никак не влияло. Парень теперь понимал, с кем это приведение переписывалось по смартфону все это время и радовалось. Конечно, хорошо веселиться, когда забираешь все жизненные силы у другого человека. В данном случае у Шастуна, который и так не сильно излучал жизнерадостность и счастье. Он ведь только совсем недавно познал это. А что теперь?       В окно светило яркое солнце, пробираясь прямо на лицо парня. Оно доставало его с любой стороны, на которой пытался спрятаться Антон, но ничего не удавалось. Сон не шёл совершенно. Погода абсолютно не располагала ко сну. Слишком светлая и бодрственная. Шастуну не нравилось такое, он хотел спрятаться, поэтому место для пряток от солнца он нашел на кухне, где окна были зашторены.       Кто еще может сидеть за столом просто так? Не решая на нём уроки, не облокотившись руками, не рисуя, не читая и не уткнувшись в телефон. Разве что, только Антон? Ему такое тоже не нравилось, слишком много мыслей лезло.       Может, стоит их обжечь горячим горьким чаем? Шастун поставил чайник. Желудок, словно предвещая будущую трапезу, заурчал. Антон бы проигнорировал этот посыл, если бы не доносившийся запах овсяного печенья из подвесного шкафчика над столешницей, где по совместительству хранился чай и какие-то другие сладости.       Последнее время, из-за беременности, его сестру постоянно тянуло на сладкое, вот мама и затаривала для неё целый отдел на кухне. Обычно такого запаса хватало на несколько дней и Антон подумал, что не будет ничего плохого, если он возьмет одну печеньку.       Пора было прекращать со своими вечными ограничениями и страхами. Возможно, сейчас самое время начать питаться нормально и не бояться съеденного.       Парень открыл шкафчик и запах усилился, от чего во рту стала больше скапливаться слюна. Первым делом он заварил чай, ведь чайник уже закипел, поставил чашку на стол.       «Возьму только одну и забуду о ней», — подумал Антон, судорожно развязывая пакет. Он так и сделал, положив остальное печенье обратно в шкаф и закрыв его, сел за стол.       Ох этот забытый запах и вкус, которые с первым укусом чуть не свели его с ума. То ли выпечка была такой свежей, то ли Антон так давно не ел сладкое, но первый кусочек растворился во рту слишком быстро. Ему даже не понадобился чай, чтобы запить. Сразу последовал откусить еще.       Печенька оказалась слишком маленькая и долго наслаждаться ей не пришлось. Чашка чая оставалась полной.       «А что если провести эксперимент? Прямо сейчас я разрешаю съесть себе ровно столько, сколько хватит на эту кружку чая, как это делают все нормальные люди», — Антону понравилась эта внезапная идея в голове.       Он подскочил с места и достал печенье, которое совсем недавно положил обратно. Положил весь открытый пакет перед собой и принялся его есть. Руки тряслись от страха калорий, которым обладает каждая печенька, но он продолжал. Отгонял эти мысли и пытался пить больше горячего чая, что обжигал лишь язык, чтобы остановиться есть печенье быстрее. В чашке остался ровно один глоток напитка, поэтому лакомство он продолжал употреблять всухомятку.

Ел, ел, ел.

      Пока печенье в пакете не закончилось. Именно тогда он понял, что сделал. Живот болел от переполненности, но он допил последний глоток горького и уже холодного невкусного чая, чтобы перебить это мнимое наслаждение.       Думая, что побеждает своё расстройство пищевого поведения в данный момент, он просто словил компульсивное переедание. Ему стало страшно и Антон сразу думал, как избавиться от этих последствий лучше всего.       «Во-первых, сколько я съел? Четыре печеньки? Шесть? Может, восемь…? Черт, они были слишком маленькие, я и не вспомню…» — Шастун чувствовал бессилие и беспомощность перед самим собой.       «Зачем я это сделал? Вот же идиот, только налаживаться все стало», — винил себя парень и спешил выбросить пустой пакет и ополоснуть чашку.       Антон вдруг подумал, что впервые за долгое время у него полный желудок, он не чувствовал голод, пустоту. И, сейчас это казалось каким-то правильным. Было неприятно, непривычно, хотелось избавиться и Антон даже подумал о том, чтобы засунуть зубную щетку или два пальца себе в рот, но потом отогнал эти мысли, ведь не хватало ему еще утонуть в буллимии.       Слабительного он тоже не нашёл, поэтому никаких вариантов удалить еду из желудка не было. Тем более, было бы нехорошо так избавляться от еды, на которую были потрачены мамины деньги. Он надеялся, что никто не заметит этого и все будет, как раньше. Парень пообещал себе больше никогда этого не повторять.

***

      Планам Антона было не суждено сбыться, ведь вернувшись с работы мама позвала обоих детей на ужин. Был бы Арсений Сергеевич дома, Шастун остался бы у него и этого удалось бы избежать, но увы, Попов даже не заходил в социальную сеть и тем более не мог написать ничего Антону с что неимоверно злило парня.       — Я ел, не хочу, — решил увернуться сын, но такое никогда не работало, тем более последнее время, когда все говорили, что Антон ужасно выглядит из-за своей худобы. Говорили все это не ему, а маме, а та соответственно, пыталась вправить мозги Антону.       — Что же ты ел, если я только сейчас приготовила ужин? — такое редко можно было услышать от вечно занятой мамы, поэтому Антону стало даже интересно.       — Печенье овсяное, всю пачку, — признался, лишь бы не уговорила идти за стол — не помогло.       — Печенье — это не еда, не хочу ничего слышать, хоть один раз, но ты поешь при мне, пойдем, — ему было страшно. Вновь.       Казалось, что это чувство связанное с едой пропало, как только в жизни Антона появился Арсений Сергеевич, время провождение с которым отвлекало от всего, он мог спокойно чем-то перекусить и нормально обедал вместе с Поповым, а теперь, после его пропажи, на почве которого и случилось переедание Антона… Не хотелось в это верить, но все пошло по новой.       «Приготовила ужин» — на языке мамы это означало сварить макароны и разогреть в микроволновке магазинные сосиски, на большее Антон и не рассчитывал, но несмотря на это цифры вновь появились в его голове.       Вес еды, калорийность… Как же ему хотелось удариться головой и забыть все эти значения выученные наизусть. Хотелось спасения.       Он съел всю положенную порцию, чтобы не вызывать подозрения у мамы, не слышать новых причитаний, но все это не просто так. Раз эта ночь была у Антона свободна, то он решил провести её с пользой, как казалось ему самому. А именно, отправиться на пробежку, после которой последовала усиленная тренировка на все тело по сжиганию жира.       Антон знал, что делая это, он точно не выходит из психологической болезни, лишь усиляет её, делая отработку съеденного, но таким образом он надеялся заглушить хотя бы свою вину.       Парень чувствовал себя ненужным, оставленным на произвол судьбы и брошенным, а значит имел право делать со своим телом все, что хочет. Он не хотел убивать его, но продолжал заниматься до изнеможения. Его тренировки продлились всю ночь, Шастун и не понял, когда и каким образом заснул, но проснулся на рассвете, лежащим на лавочке на спортивной площадке.       Все тело болело и единственное, что он хотел, так это не чувствовать совершенно ничего. Ни физически, ни душевно, а ещё домой… Лечь на диван, где ему на лицо падали бы лучи солнца из-за незашторенных окон.