Пока ты улыбаешься

      Рюсей, улыбаясь, проталкивается среди студентов, придерживая свой пластиковый стаканчик с пивом, чтобы не разлить. Заприметив знакомую фигуру издалека, он тут же направляется в ту сторону. Всё-таки вычленить среди толпы пьяных ещё вчерашних школьников знакомые лица было радостной неожиданностью. Хотя чем чёрт не шутит на этой попойке поступивших первокурсников.       — Неужели это сам Баджи, блять, Кейске! — вскрикивает он, похлопывая Кейске по плечу, без обьятий, потому что опять же — стаканчик пива, ага. — Жив, здоров, да как тебя такого земля носит! — вот вообще Рюсей был уверен, что Баджи со своей пироманией и какой-то дружеской жертвенностью (типа, хочешь я по дружбе за тебя в колонию сяду, или нож собой словлю, ну так, чисто по-братски, так же все друзья делают), был уверен, что он до восемнадцати одумается, пошлёт нахрен высшее образование и займётся работой. Что-то там про собственный зоомагазинчик или ветклинику — влажные мечты Баджи Кейске. Ну по крайней мере так было, когда им обоим едва стукнуло двенадцать.       — И тебе не хворать, думал ты уже откинулся, — рукопожатие у Баджи выходит крепкое, смех раскатистый, грубый, заразительный, и Рюсей щурится: нисколько не изменился ублюдок. Только в плечах раздался, вырос, волосы отрастил (возмужал, как сказала бы его мама, но, фу, Рюсей не будет этого говорить). Сато фыркает и потирает бедро, где иногда до сих пор поднывает шрам. Да нет вроде, живой. — Смотрю ты решил сменить имидж, — Баджи щедрым жестом обводит всего Рюсея, типо посмотрите на него, типо ого, тебе идёт. Рюсей знает, что изменился: из бледной одиннадцатилетней дылды он эволюционировал в лучшую версию себя за эти годы. Загорелый, высокий, с выбеленными вьющимися волосами и поблескивающим ехидно омутом тёмных радужек глаз. Ах, и ещё пирсинг в ушах. Просто первый парень на районе, хотелка всех девочек от четырнадцати и старше, жених (легко очарует тёщу, будьте уверены).       — Знаю, знаю, красавчик, но не волнуйся, ты тоже ничего, — он в шутливом самодовольстве игриво пихает Баджи плечом. С Кейске легко общаться, даже спустя столько лет он всё такой же простой, понятный до одури и свойский. Как влитой просто. Сато деланно небрежно спрашивает: — Кстати, что-то я твой хвостик не наблюдаю, не поступил что ли? Где?..       В дверном проёме со стороны кухни появляется парочка. Двое парней смеются громко, абсолютно идиотски, похлопывая друг друга по плечам, и Рюсей обрывается, выхватывая их взглядом сквозь толпу полупьяных первокурсников на этой вписке в честь поступления.       Так как там рекомендовал себя Сато? Первый пацан, жених, по нему все девчонки сохнут просто, от милых дам нет отбоя, вот только... Вот только дамы не привлекали Рюсея. Чёрт, какая всё-таки жалость.       — Где Чифую?.. — заканчивает он запоздало, не отрывая взгляда от двух белобрысых макушек.       — А вот и он, — усмехается Баджи, делая большой глоток из своего пластикового стаканчика и махая, чтобы привлечь чужое внимание. — Эй, придурки, идите сюда, гляньте, кого я встретил!       Рюсей ругается. Рюсей матерится, проклинает (сам не знает кого, возможно, Баджи, возможно, себя), хочет умереть на месте и почти с успехом к этому идёт — задыхается.       Чифую Мацуно собственной персоной перестаёт смешливо щурится и смотрит в их сторону. Сорокаградусный мороз его глаз обжигает, пробегается мурашками по коже (даже задевает сердце: оно начинает биться чаще).       Рюсей умирает, внутренне воет подстреленным зверем: ну что за блядская встреча бывших одноклассников?!       Чифую и незнакомый парень наконец добираются до них. Мацуно изменился за их последнюю встречу семилетней давности (браво, Рюсей, естественно, он должен был как-то поменяться, сейчас-то ему уже не двенадцать, а девятнадцать). Черты лица заострились, пропали детские щёки, но он всё так же носит вещи оверсайз и свитера, в которые может влезть ещё один Чифую. Но двух Чифую, конечно, не надо, Рюсею и одного за глаза. Но самое главное — причёска. Он перестал делать ту идиотскую укладку, но сохранил привычку подводить глаза. Боже...       — Ну и кто это, Баджи-сан? — Мацуно смотрит на него с интересом, привычным жестом касаясь слегка серьги в ухе. Скулы его чуть зарумянились от алкоголя, но он не в стельку пьян. Всё-таки самое стабильное в Чифую Мацуно — это его долбанная привычка называть Кейске по фамилии, используя уважительный суффикс. Сколько лет они уже дружат? Восемь? Девять?       — Обижаешь, Чифую, — тянет Рюсей насмешливо. Растягивает на языке чужое имя, играет интонациями, щурится. Не то, чтобы это его действительно ранит, но неприятно. Зато чужая реакция доставляет удовольствия вдоволь.       Сначала Мацуно хмурится, меж бровей проходит излюбленная Рюсеем складочка (самая очевидная реакция Чифую на все его поддразнивания). Потом что-то мелькает в чужом взгляде, ёкает, почти как и сердце самого Сато, и наконец — несмелое узнавание.       — Рюсей?       Да, чёрт возьми, да. Он даже помнит его имя. Прелесть. И слишком приторно-сладко слышать звуки своего имени, срывающиеся с губ Чифую.       — Ты изменился, — Чифую не знает, как себя вести с ним, но улыбается, подсвечивается изнутри дружелюбным огоньком. Всё такой же, нисколько не изменился.       — Удивил. А ты наконец избавился от того дурацкого помпадура. Тебе идёт, — Сато с удовольствием впитывает чужую противоречивую реакцию, ведь внутренне Мацуно и вправду не изменился: Чифую застывает со сложным лицом, не зная как реагировать на издёвку и одновременный комплимент. Всё же говорит:       — Да, спасибо...       — А это кто? — спрашивает у Баджи Рюсей, кивнув в сторону смущённо теребящего ворот футболки парня рядом с Чифую. На голове у того был полный бардак, и едко окрашенные волосы устало пушились. Светлые глаза неловко скользили по полу.       — А это Такемичи, мы с ним познакомились вот буквально только ты уехал. Вы чуток разминулись, можно сказать, — Кейске тяжелой рукой дружелюбно похлопал Такемичи по плечу, и тот ойкнув, улыбнулся. На самом деле Рюсея не очень то интересовал этот Такемичи, за исключением одного аспекта.       — Приятно познакомиться, — рукопожатие вышло невесомым, и Такемичи почти сразу же ускользнул куда-то в сторону их общих знакомых. Чифую проводил его взглядом, когда Такемичи наткнулся на милую невысокую девушку, потирая неловко затылок и о чём-то болтая с ней.       — Это его девушка. Хина, — пояснил Мацуно, заметив взгляд Рюсея. Тот лишь угукнул, отпивая пиво из стаканчика. Значит просто друзья... Отлично.       — Так, ладно, — громко выдохнул Баджи, сразу привлекая внимание. Кейске сгрёб их вместе, расположив свои руки на чужих плечах. — Чего застыли как вконпанные? Надо веселиться, а ну-ка живо!       Рюсей улыбнулся: Баджи всё такой же Баджи.       * * *       Ближе к часу ночи Сато стало дурно и студенческое празднование медленно превратилось в подобие вписки. С Чифую за всё это время ему так и не удалось пообщаться поближе: вечно вклинивались общие знакомые и друзья. Утешало то, что теперь учиться они будут вместе.       Да и что могло ещё обрадовать Рюсея, на протяжении последних семи лет с сожалением вспоминающего их поспешный переезд с матерью, когда он даже толком не успел попрощаться с Кейске и Чифую, переехав в Осаку. Глупый, глупый Рюсей, почему он общался с ними три месяца и даже не додумался взять их номера. Потому что жили в одном подъезде? Потому что вместе ходили в школу почти что в один класс? Как же тупо боже...       Он действительно скучал по этим двум придуркам из-за торопливого расставанию из-за болезни матери. Её госпитализация, ухудшение здоровья, рекомендации врачей по смене климата и вот они уже с чемоданами едва выписавшись из больницы спешно покидают Токио, переезжая на южное побережье острова Хонсю. У Рюсея не было проблем с общением (ну почти), однако мало кто мог смириться с его характером, мало кто так хорошо знал его как Баджи с Чифую. Читал его настроение, знал, когда Рюсею плохо, хотя он и продолжал так же отшучиваться.       Ах, ну и конечно драматично разбитое сердце Рюсея, всем подростковым дорамам посвящается: парень спешно переезжает, не успев взять контакты своей первой влюблённости, а спустя семь лет встречает её на вписке первокурсников. Если у этой первой влюбленности к этому моменту появляется парень, то только лучше — рыдать будут все! Смотрите «Рюсей и его ёбанные переезды на другой конец страны» бесплатно во всех кинотеатрах Японии!       От всего этого ворошения прошлого становится и впрямь дурно, Сато выходит на пустой закуток балкона. Опирается на перила, которые холодом обжигают голую кожу, достаёт пачку сигарет и закуривает, пусто смотрит вниз с высоты пятого этажа. Вот бы никто не зашёл, у него тут между прочим минутка жалости к себе, просьба не мешать, где тут вообще табличка «Занято»? Срочно нужно заиметь для грустного одинокого курения на балконе.       К несчастью, некто не видит эту мысленную табличку, вваливаясь на балкон и вцепляясь в перила, изо рта вырывается облачко пара. Рюсей скашивает взгляд на нарушителя своих пиздостраданий.       Чифую.       Вспомнишь солнышко, вот и лучик, получите, распишитесь.       Рюсей закашливается, сделав слишком сильную затяжку, и тушит сигарету, замечая как Чифую чуть морщит нос от запаха. Тот поспешно качает головой:       — Да нет, можешь курить, похуй, Баджи-сан постояно дымит, и я уже привык, — Мацуно поворачивается к зияющей пропасти пятого этажа спиной, оперевшись локтями на перила и задрав голову. Делает глубокий вдох, кадык его дёргается, а свет игриво ложится на кожу, очерчивая профиль. Рюсею уже не до сигарет, и про себя он отмечает, что похоже пора избавляться от этой привычки.       — С тобой всё хорошо? — спрашивает Сато, заметив красные будто с мороза щёки Мацуно, нездоровый блеск усталых глаз.       — Да, просто напился. Жарко, — спокойствие Чифую рушится, он отдирает себя от перил, беспокойные пальцы пробегаются по краям свитера, подцепляют, и Мацуно стаскивает его через голову, повязав за длинные рукава на поясе. Его всего шатает, когда он вновь хватается за перила, как за спасительную соломинку, пытаясь отдышаться. На дне желудка Рюсея колышется беспокойство, оно как ил поднимается со дна, встревоженное чужим состоянием.       — На улице ноль, ты точно уверен, что нормально себя чувствуешь? — Рюсей подходит, вскальзывает в личное простанство Чифую, и порыв холодного ветра заставляет поёжиться, однако Мацуно всё так и стоит в одной футболке, низко опустив голову. — Чифую, посмотри на меня, — полупросит, полутребует он, коснувшись чужого плеча. Чифую сглатывает, поднимает голову, смотря на Сато как-то отчаянно, нездорово, и он всё ещё дышит ему в ключицы (что забавно, потому что, да, прошло семь лет, а Чифую практически не вырос). Чифую не вырос, но цепкими пальцами зарывается в волосы Рюсея, и это больновато, но не то, чтобы он смог как-то пожаловаться, когда его дёргают, заставляют склониться и, мать твою, целуют.       В груди что-то рвётся, разрывается, срабатывают все ядерные боеголовки, когда Мацуно собственноручно нажимает страшную красную кнопку его чувств, наверно, даже сам об этом не подозревая. До конца этого мира пять, четыре, три...       Рюсей отвечает, слизывая с чужих губ остаток алкоголя и ещё чего-то, едва уловимого.       Два...       Скользит ладонью с чужого плеча выше, на шею, на скулы. Чифую и вправду горячий. Обжигающий пальцы и это даже не красивая метафора.       Один.       Рюсей хмурится и с почти ощутимой душевной болью отстраняется. Демонята на его плече кричат: «Да у вас же всё было просто отлично, он первый начал, всё по обоюдному, все счастливы, ну же!». По другую сторону баррикады ему на ухо нашёптывает разум: «Он, блять, пьян и скорее всего не только от алкоголя. Он ничего не понимает, он на утро даже не вспомнит этого. Ему плохо!», и как бы реакция Рюсея с осознанием этих фактов становится очевидной: он отстраняет Чифую от себя, прямо заглядывая ему в глаза и шумно выдыхая. Зрачки. Они расширены. Сато едва улавливает ясную зимнюю лазурь радужки.       Чёрт.       Чифую сам отстраняется, теряясь, слабея, оседая на пол, садясь на корточки и обхватывая руками голову, чем приводит Рюсея в ужас.       Божебожебожебожебоже.       В последнее время он стал слишком религиозным для атеиста.       Чифую плохо? Чифую так задела реакция Сато на поцелуй? Он что-то сделал не так?       Рюсей падает на колени перед Мацуно, осторожно отнимая его руки от лица, собирая всё своё паническое естество в кулак и принимая роль отствественного взрослого (так мог бы начаться ромком с Рюсеем в главных ролях, если бы всё не было так печально):       — Чифую, ты что-то принимал? Чифую, ответь, — настойчивый звук имени отрезвляет не только Мацуно, но и самого Сато, служит для него точкой опоры в этой ситуации.       Чифую тяжело дышит, трёт руками глаза, беспокойно касается щёк, серёжки, обхватывает себя за плечи. Его начинает бить дрожь, и даже не понятно: от холода это или от наркоты. И это пугает.       — Я не... Я не знаю. Не помню. Мне херово, — и он утыкается лицом в собственные колени, всё так же шумно дыша и цепляясь, хватаясь за край собственной футболки, натягивает её то ниже, то комкает в пальцах. Сам весь напоминает один беспокойный нервный комок.       — Пойдём, тебе надо избавиться от той херни, что ты успел наглотаться, — беспокойное сердце бьётся, ранится о клетку рёбер, когда Рюсей смыкает губы в тонкую бледную полоску, помогает подняться Чифую, который угукает на все его предложения, жмурит глаза, дышит через рот, шатается, прислоняется к груди Сато, и он находит что-то умилительное в этом образе Мацуно, ковыряющего ногтём пуговку на его клетчатой оверсайз рубашке, цепляющегося за торчащие нитки, пока они потихоньку пробираются к уборной.       Они обходятся без двух пальцев во рту, когда Чифую рвёт, корёжит в этих судрогах, и весь он сам резко выглядит каким-то истощённым, слабым, хилым, хотя Рюсей знает, что у Мацуно крепкий кулак и выступающие кубики мышц на животе (нет он не трогал и не видел, но уверен в этом). Рюсей как последняя подружка из подростковой нарко-романтичной драмы, придерживая Чифую его длинную, лезущую в глаза чёлку. Чифую, совсем уж обессилевший после приступа, заваливается рядом с унитазом, прислоняясь к стенке кабинки головой и приводя ощущения в порядок, по-видимому решив никуда не уходить, решив, что и здесь поспать можно. Ну уж нет.       Рюсей расталкивает Чифую, умывает его и прорывается сквозь толпу, находя Баджи.       — О, Рюсей, вот ты где, а я тебя с Чифую повсюду ищу... — Баджи оборачивается на его голос, и он не звучит слишком невнятно для пьяного в сопли, так что здравомыслие теплится ещё в его разуме. Это Рюсею и надо.       — У Чифую интоксикация, его надо отвести домой. Где он живёт? — Сато почти налетает на Кейске, придерживая сонного Мацуно, которому кажется уже всё в этой жизни надоело, стоило самому худшему остаться позади.       — Он живет в общежитии вместе со мной в мужском корпусе... — Баджи затормаживается в своей речи, Рюсей видит, как в его голове скрипят шестерёнки, основательно заторможенные промиллями алкоголя в крови. А потом он качает головой: — Хотя знаешь, пора уже отсюда сваливать. Пойдём доведём его вместе, — Баджи останавливается на мгновение перед Чифую, щёлкая перед его лицом пальцами: — Земля вызывает Чифую, эй, контакт есть? Не отключайся, братан, прошу, — Мацуно вяло кивает, и Кейске остаётся удовлетворённым.       Они минут десять плутают по коридорам, пока не находят комнату Баджи и Чифую где-то в самом закутке. Баджи отпирает дверь, включает в комнатке свет, запускает их внутрь, и Рюсей укладывает Чифую на кровать, стащив с него футболку и джинсы. Отправлять в душ его сейчас казалось невозможным.       Кейске пока где-то на заднем плане кипятит чайник, гремит кружками, предлагая Сато горячий чай, и всё это настолько по-домашнему уютно, близко, знакомо, словно Рюсея и впрямь вновь двенадцать. Он оседает на пол у кровати заснувшего Чифую, как верная псина, вслушиваясь в его умиротворённое сопение, и сердце щемит, колет, рубит, режет. Ауч. Больновато.       Рюсей смотрит на часы — уже давно заполночь, и он опять засиделся в гостях, Чифую опять вырубился у него на плече, а он рубится на приставке в Mario Card с Баджи, пытаясь побить его рекорд. Интересно, мама сильно будет ругаться. Интересно, можно ли остаться на ночь? Можно ли вообще остаться тут прям насовсем, прям навсегда-навсегда?       — Я, наверно, пойду, — бормочет Рюсей, поднимаясь с пола, отряхиваясь и ставя пустую кружку в раковину. Баджи ловит его, положив руку на плечо:       — Блять, Рюсей, куда ты попёрся на ночь глядя, будто я тебя отсюда метлой поганой гоню, — он фыркает. — Оставайся на ночь, нас совсем не стеснишь. У меня тут где-то футон был, он правда немного в пятнах из-под кофе... Но ты же любишь кофе, правильно?       — Да, — Рюсей кивает, Рюсей усмехается, Рюсей отпускает себя и позволяет наконец раствориться в этой атмосфере. Рюсей идёт домывать за собой грязную кружку, заодно прихватив и кружку Баджи на обязанностях благодарного гостя.       Он засыпает на футоне с пятнами кофе (или это замытая кровь?) прямо на полу между двумя кроватями под всё такой же громкий храп Баджи и тихое сопение Чифую. Засыпает, прикрывая глаза, и понимает: он вновь в чужом доме, который роднее его собственного, ему двенадцать и у него впереди ещё вся беззаботная жизнь, сны лёгкие-лёгкие и нет ещё липкой грязи взрослости.       Он просто самый счастливый двенадцатилетний мальчишка на свете.       И это внушает надежду.