Stability

Дазай затуманенно моргнул, увидев собственное отражение всего в нескольких сантиметрах от лица. Он почти не узнал свои всегда красно-карие глаза в этих, смотрящих на него, розовых и подёрнутых из-за тусклого света в туалете. Сзади него под рубашку скользнула рука. Контраст дорогой кожи, согретой тёплой ладонью, заставляет его вздрогнуть. Он был рад перчаткам без пальцев хотя бы из-за ощущения обнажённой кожи, такой мягкой, когда пальцы скользят в ложбинку. Ногти слегка царапают нижнюю часть спины, пока не проходят по слою бинтов, покрывающих весь его торс. Тогда они надавливают сильнее – это заверение и обещание. Дазай судорожно выдыхает, и его отражение исчезает за облаком влаги. Ноги подрагивают, положение у раковины неловкое и неудобное, но не настолько, чтобы заставить его озвучить жалобу. Рука опускается вниз по его позвоночнику, пальцы расходятся по голой коже и касаются пальцев другой руки, чтобы обхватить его за талию, и этого всего уже слишком. Слишком заботливо, слишком внимательно, слишком... Чуя экспериментально качает бёдрами, а после давит рукой чуть сильнее, чтобы вытащить член и выбить дыхание из Дазая. Ещё больше пара покрывает зеркало, скрывая то, как глаза Дазая расширяются, а затем закатываются от малейшего движения. Он заскулил, обе руки беспомощно сжались на стекле. – Блять, – шепчет Чуя, его голос был расплавленным и пьянящим в небольшой туалетной комнате клуба. В голосе его просачивается похвала. Дазай приоткрывает губы, как будто может вдохнуть этот голос, полностью проглотить его и позволить проникнуть в самую душу, спрятанную там, где никто больше не может услышать настолько драгоценного ритма. – Ты такой узкий. Его бёдра снова двинулись, обволакивая удовольствием сбитые удары, прежде чем снова толкнулись в привычную теплоту. Подготовка была минимальной – они оба слишком торопились и были полностью на эмоциях. Но смазка по-прежнему облегчает скольжение, а жжение практически незаметно сейчас, когда Дазай к нему привык. Дазай сглатывает звук, зарождающийся в горле. Его пальцы сгибаются, вцепляясь в зеркало, и ему хочется, чтобы его ногти оцарапали стекло. Он хочет, чтобы они изломались, окрасили отражение в красный цвет крови, и всё это в тщетной попытке искусить человека позади него ещё больше. Ещё один толчок, на этот раз менее осторожный. Дазай прижимается к Чуе спиной, тяжело дыша, задыхаясь при каждом преднамеренном движении бёдер. Звуки битов клуба по другую сторону двери эхом отдаются в груди Дазая. Его сердце было ноющим контрапунктом пульсации музыки, твёрдого члена, который толкается в его задницу, контролируемого дыхания Чуи, когда он разбирает его на части и сшивает каждый раз, пока качает бёдрами вперёд. Но этого было недостаточно. Дазаю нужно больше. Ему нужны были жестокие, грубые пальцы, зубы и укусы – не то, что делает Чуя. Неожиданно, достаточно сильно, чтобы вышибать из него воздух с каждым намеренным попаданием в простату, но слишком мягко, чтобы он дрожал в замешательстве. Дазай искал Чую не для этого. Он хотел забыть, вспомнить, отдаться разочарованию и ярости Чуи и позволить ему использовать себя до тех пор, пока Чуя либо не устанет от него, либо не трахнет достаточно хорошо, чтобы Дазай потерял сознание. И так это и начиналось. Чуя был зол, когда увидел Дазая в толпе своего любимого клуба. Сыпались сплошь злобные оскорбления и угрозы, пока Дазай не начал дразнить его в клубном туалете. Так оно и начиналось. Что-то изменилось на полпути, смягчив Чиби настолько, что грубость и резкость исчезли из поля зрения. Дазай не был уверен, должен ли он чувствовать себя разочарованным или нет – он надеялся, что Чуя трахнет его до забвения. Чуя всё ещё может. Его бёдра ускоряются, выстраивая устойчивый ритм, от которого Дазай тяжело дышит и старается найти опору у зеркала. Руки Чиби напряжены и, вероятно, оставят синяки, которые Дазай мог бы проследить по остаткам ощущений от кончиков его пальцев. Чувствительная кожа и пурпурные отпечатки напомнят о том, каково это быть в центре внимания Чуи, пусть даже кратко, пусть мимолётно. Резкий толчок, наконец, вырывает из Дазая стон, который он не смог сдержать, и это было похоже на то, что Чуя пробил барьер в горле Дазая. Внезапно он не смог помешать ни одному из звуков выскользнуть через его зубы. Он сбивался, трогал бессмысленно и отчаянно гладкое зеркало с каждым точным движением члена Чуи внутри себя. Жидкое удовольствие просачивается в него, и Дазай уверен, что колени подогнулись бы, если бы не железная хватка Чуи на его бёдрах. Раковина упирается ему в живот каждый раз, когда Чуя толкается внутрь, его тело раскачивается взад-вперёд с инерцией по мере того как Чуя ускоряется. Но этого недостаточно. Дазаю всё ещё нужно больше... – Чуя, – умоляет он, задыхающийся и влажный, когда его нос прижимается к мокрому стеклу перед ним. – Чуя, Чуя, пожалуйста... – Нет, – Чуя резко замирает, а Дазай хочет умереть до опустошенного хныканья. Он попытался пошевелить бёдрами, нетерпеливо, нуждаясь, скуля и умоляя в пространство между лицом и стеклом. Чуя крепко держит его за талию, большие пальцы успокаивающе описывают круги по его коже, от чего Дазай вздрагивает. – Плохая собака! Да какая вообще от тебя польза? Ты даже не можешь как следует трахнуть своего хозяина? – вырывается из Дазая. Его пальцы от злости сжимаются в кулаки, которыми он ударяет по зеркалу. Он шипит от боли, но всё же решается сделать это снова. В одно мгновение руки Чуи отрываются от его бёдер, но прежде, чем Дазай успел придумать способ изменить ситуацию в свою пользу, его упирают в раковину. Керамика прижимается к его животу, и он скулит от медленного трения бёдер Чуи о его задницу. Две руки разжимают пальцы Дазая, приложив их к зеркалу. Чуя примыкает к его спине, тёплый и ощутимый вес удерживает Дазая на месте. Дазай старается насадиться, задыхаясь, когда Чуя не возобновляет темп. Он глубоко вздыхает, решив дождаться Чуи. Потому что он всё ещё полностью заполнен, чувствует пульсацию Чуи внутри него и знает, что Чуя не сможет лишить его этого надолго. Не тогда, когда его терпение на исходе, не тогда, когда он может чувствовать дрожь чуиных ног в усилиях, потребовавшихся, чтобы удержаться от резких толчков. Их пальцы переплелись, Чуя наклонился вперёд, чтобы оставить слишком сладкий поцелуй между лопатками Дазая. Дазай чувствовал тонкий изгиб ужасающе нежной улыбки Чуи, ощущающийся даже сквозь ткань и бинты, разделяющие их. – Я не позволю тебе использовать меня, чтобы наказать себя, Осаму. Дазай задохнулся как от слов, так и от преднамеренного движения бёдер Чуи, толкнувшегося в него. Чуя снова и снова погружался внутрь, целясь с идеальной точностью, чтобы Дазай раскрывался слишком прекрасно. Он держал свой темп медленным, но беспощадным, его голос был громче, чем звуки клуба, чем шлепки кожи по коже, чем смазанные стоны, которые Дазай больше не мог сдерживать. – Внутри тебя так хорошо, Осаму. Ты идеально сжимаешься, ты будто был создан для меня. Дазай качает головой под натиском слов, слишком хороших для его ушей. Он изо всех сил попытался уйти от них, прижаться к жару Чуи, окутывающему его, но это только привело к близости, с которой он мог слышать всё. – Да, – решительно возражает Чуя. Одна рука отрывается от руки Дазая, край его ладони вытирает запотевшее пятно на зеркале, прежде чем он сжимает подбородок Дазая пальцами. Чуя силой поднимает взгляд Дазая, пока всем, что он смог видеть, не стали чуины глаза. Такие проницательные, голубые и искрящиеся честностью в тусклом свете. Даже сквозь розовую дымку от светящейся над ними лампочки он выглядел неземным, жестоким ангелом, решившим разорвать его на части своими сладкими словами и ещё более сладкими прикосновениями. И Дазай захныкал. – Чуя, – он не вздрагивает от жалкой дрожи в голосе, не тогда, когда Чуя стал свидетелем того, как это прозвучало. Не тогда, когда причиной стал Чуя. – Ты идеален, Осаму, – ещё один толчок, более резкий. Чуя отпускает подбородок Дазая, уверенный, что теперь Дазай не отведёт взгляд. Пробирается пальцами выше, чтобы смахнуть прилипшую ко лбу челку Дазая, сохраняя зрительный контакт. — Скажи это. Скажи, какой ты идеальный. Что ты идеально подходишь мне. Дазай качает головой прежде, чем может сдержаться. Он не идеален, он мерзкий. Ужасный, отвратительный, отталкивающий, всего лишь кукла, маскирующаяся под человека... Он даже не осознавал, что бормочет это, пока рычание Чуи не разнеслось, теряясь между стен. В зеркале он увидел суженные, яростные глаза Чуи, а его губы изогнулись в прекрасном беспорядке. – Нет, – выругался Чуя, резко шлёпнув Дазая по заднице. Дазай заскулил, поддаваясь следующему резкому толчку Чиби. – Ты не можешь себя так называть. Не тогда, когда тебе так хорошо, пока я тебя трахаю. Не тогда, когда ты так красиво смотришься на моем члене. Такой горячий, такой тесный. Ты сделан для меня, чтобы я вот так двигался в тебе. Только я. Верно, Осаму? Дазай захныкал, вздрогнув, когда его снова втянуло в очередной отупляющий толчок. Теперь Чуя буквально втрахивал его, делая раскрытым всё больше и больше своим голосом, своими словами, своей рукой, скользящей по талии и обхватывающей его член. – Ты чувствуешь это, Осаму? – спрашивает Чуя с довольным вздохом, перешедшим в тихий стон. Он входит глубоко, невозможно глубоко, и снова прекрасный грязный ритм, практически взбудораживший всё внутри Дазая и посылающий острые искры удовольствия, взрывающиеся во всём теле. – Ты чувствуешь, насколько ты идеален? Нет, хочет возразить Дазай. Всё, что он может чувствовать глубоко внутри него – это Чуя. Между его рёбер, в его лёгких, в его груди, в его чёртовой глотке, и это изменяет его с каждым движением члена. Врывается в него, отчаянно пытаясь наполнить, оставить отпечаток, который Дазай забудет не скоро, который Дазай никогда не будет стараться забыть. Слёзы горят у него в глазах. Рука вокруг его члена сжимается, поглаживая в такт увеличивающейся скорости. Он вздрагивает, зажатый между раковиной и телом Чуи, торопливые мольбы срываются с его губ, смешанные с хриплыми молитвами чуиного имени. Он тянется назад, находя талию Чуи, чтобы прижать его к себе. Он просто хочет обнять его... Просто... Дазай тоже что-то шепчет. Что-то сломанное, уязвимое, и каждое отвратительное заявление вовлекает Чую ещё больше. Чуя близко – его бёдра дёргаются вперёд от несдержанности. Его хватка на Дазае была почти болезненной, напряжение скручивалось в животе Дазая ещё сильнее, а прикосновение его большого пальца к головке было одновременно слишком многим и слишком недостаточным. Он толкался в Дазая, преследуя их освобождение, в то время как Дазай повторял свой разбитый шёпот всё громче и громче, пока это не стало всем, что он смог слышать. Всё остальное отошло на задний план: звуки секса, ритм музыки, задыхающийся Чуя, стонущий имя Дазая между чёртовой похвалой — всё это исчезло, когда в его голове зазвенела правда его собственных слов. Я скучаю по тебе. Я тебя люблю. Я всегда любил тебя. Я никогда не переставал... Чуя, Чуя, Чуя... Дазай едва не всхлипнул, когда Чуя вошёл в него в последний раз, пульсирующий и горячий, и это всё, что было нужно Дазаю. Ладонь Чуи прошлась по его члену раз, ещё чуть-чуть... – Я тоже никогда не переставал, Осаму. Дазай захныкал, оргазм обрушился на него волна за волной ужасающего блаженства. Он дёрнулся в объятиях Чуи, дрожа. Капля за каплей, сперма окрашивала грязную керамику в белый цвет. Он икающе застонал, когда вся сила ушла из его ног. Он бы рухнул на раковину, довольный погружением в собственную грязь, если бы не крепкая хватка Чуи, обернувшаяся вокруг его талии, удерживающая его в вертикальном положении. Он чувствует поцелуи вдоль позвоночника, везде, до куда Чуя может дотянуться. Чуя не торопился вытаскивать, и Дазай не может избавиться от чувства покинутости, предательства, когда Чуя оставляет его пустым. Он даже использовал презерватив. Как жестоко. Дазай надеялся получить хоть какие-то доказательства сегодняшней ночи, а не несколько синяков, которые составят ему компанию, когда он вернётся в уединение своей спальни. Чуя выбросил презерватив, а затем потянулся вперёд, чтобы включить воду. Бумажное полотенце было неудобным, материал был слишком жёстким для его обмякшего члена, но Дазай благодарен за очистку. Это больше, чем он заслуживает. А ещё он не заслуживает того, чтобы Чуя помогал ему одеваться, поддерживая одной рукой, а другой натягивая обратно штаны. Чуя оттаскивает его от раковины, словно не веря, что Дазай не испачкается снова, и прислоняет его к стене. – Можешь стоять? – спрашивает Чуя слишком тихим голосом, когда Дазай начинает снова слышать музыку. Он кивает, и это, видимо, показалось Чуе достаточно убедительным, потому что он отвернулся, чтобы вымыть раковину. Какой верный маленький Чиби. Дазай бессвязно ухмыляется, увидев, как Чуя убирает следы того, что они были тут. Он прижимается головой к стене, чувствуя, как вибрации ужасной техно-музыки отражаются от твёрдого кафеля, холодом ощущающимся под его плечами. Задаваясь вопросом, почувствуются ли вибрации и через пол, Дазай позволяет своему телу естественным образом соскользнуть вниз. Что было несомненной ошибкой. Пол был неудобным и холодным, неровным, потрескавшимся и местами слегка влажным. Но сейчас Дазай здесь, и здесь он останется, пока его либо не выгонят из туалета, либо пока он не умрет. Других вариантов ему не дали. – Чёрт возьми, Дазай! – Чуя смотрит на него через плечо, его нос дёргается. Кажется, Чуя разрывается между тем, чтобы убраться за ними, и тем, чтобы поднять Дазая на ноги, но в итоге довольствуется апатичным взглядом. – Не садись туда, ты, кусок дерьма! Тут отвратительно! «Больше не Осаму», – внушает себе Дазай. Больше никаких красивых слов, сладких, когда Дазай чувствует их в воздухе, но кислых, когда он позже отрывает их от себя. Ведь его желудок не может переварить что-то настолько бессмысленно мягкое. Это нормально, ожидаемо. Дазай закрывает глаза, чтобы больше не смотреть на разочарованный взгляд Чуи. Дазай хмыкает, соглашаясь с предыдущим заявлением Чуи. Ему тоже не хочется сидеть на полу, но он не понимает, чего Чуя ожидает от него. Его ноги бесполезно похожи на желе. – Ты!.. – Чуя вскипает и хмурится, когда Дазай игнорирует его. Было слышно, как он ещё недолго посуетился, включая и выключая воду несколько раз, чтобы убедиться, что раковина хорошо очищена. В туалете стало тихо. Дазай задумался, не задремал ли он, не оставил ли его Чуя сидеть тут, на грязном полу, после того, как слова сорвались с его губ. Как грубо. Жестокий Чиби даже не поцеловал Дазая – ничего, кроме фантомного ощущения губ сквозь тонкую ткань его рубашки. Он нахмурил брови, ещё сильнее зажмурив глаза от натиска обжигающих эмоций. Поверил ли он Дазаю? Он имел в виду то же? Или это была только красивая ложь, сказанная в горячке момента? Не более чем пустой дар Дазаю, чтобы он памятно прокручивал его в самые одинокие ночи? Дазай тоже имел это в виду? Затем он чувствует над собой вес, чужое колено упирается в пол между его ногами, а две руки обхватывают его щёки. Большие пальцы проводят по опухшей коже под глазами Дазая, вытирая слёзы, прежде чем они успели скатиться дальше. Он поднимает его голову выше, и Дазай понимает, что чуино дыхание пахнет горькостью вина, щекоча нос. Первое прикосновение его губ было мягким, неуверенным. Испытание ощущений, вкуса. Крошечный глоток перед тем, как залпом выпить вино. Второй был более твёрдым, уверенным. Чуя осторожно и нежно притянул голову Дазая, подталкивая его к одному страстному поцелую за другим. Он жадно засасывает нижнюю губу Дазая, покусывая и облизывая, пока Дазай не вздрагивает и не открывается ему. Чиби тоже на вкус как вино, но Дазай не особо возражает, когда язык Чуи оставляет пьянящий вкус на его зубах. Он идеально наклоняет голову Дазая, целуя его всё глубже и глубже, пока у него не начинает кружиться голова. Чуя пытается отстраниться. Дазай преследует его, скуля в знак протеста, пока Чуя не заставляет его замолчать ещё одним поцелуем, столь же жестоким, сколь и сладким, столь же голодным, сколь и насыщающим. Дазай хочет задохнуться прямо тут, давясь языком Чуи, скользящим по зубам, и горячими дуновениями, заполняющими ноздри Дазая, пока всем, что он сможет ощущать, видеть, чувствовать, пробовать на вкус, не станет Чуя. Он был тем, кто искал Чую сегодня вечером, отчаянно желая, чтобы его партнёр хорошо и по-настоящему трахнул его, но он не ожидал, что этот человек настолько заполнит его. Что ему делать, когда они разойдутся? Когда все доказательства того, что они делали, только заставят его снова почувствовать себя опустошенным и неполноценным? Что Дазаю делать? – Хей, – бормочет Чуя ему в рот. Он снова попытался отстраниться обратно и усмехнулся, когда Дазай нахмурился и вновь последовал за его губами. – Давай, чёртова Скумбрия. Идём домой. Дазай моргает, растерянно глядя на него. Он едва может сфокусироваться, когда прекрасное лицо Чуи находится так близко, что он может сосчитать мелкие веснушки, разбросанные по его щекам. – Домой? Чуя встал и вытер колено, которым стоял на грязном полу. Его нос очаровательно сморщился, и он недовольно прищёлкнул языком. – Да, после этого мне нужен душ и, держу пари, тебе тоже. Так что. Домой. Сойдёт? Глаза Дазая снова загораются. Он сжимает губы, улыбаясь сквозь затерявшийся в горле всхлип. Не доверяя своему голосу, он кивает. Душ звучит фантастически. Душ с Чиби, где, возможно, он сможет убедить Чую заполнить его ещё раз, прежде чем они закончат. А потом они лягут спать в смехотворно экстравагантную кровать Чуи. Вокруг будет жар Чуи, тёплый и завлекающий, когда он будет обнимать его, как он всегда делал, когда они были младше. И Дазай проснётся, ощущая руки и ноги, обхватывающие его. И впервые за многие годы он всё-таки будет не один... Чуя протягивает руку. Его ногти были выкрашены в чёрный цвет, и сейчас в нескольких местах появились сколы. Глаза его стали до невозможности яркими. – Ага, Чиби. Домой. Дазай хватает его за руку, теперь более чем когда-либо уверенный, что никогда не сможет отпустить. Но блеск в глазах Чуи и его искривлённая улыбка убеждают Дазая в том, что это чувство было прекрасным, пугающим, до ужаса взаимным.