Глава 1.
Парень дернулся от неожиданности, глаза распахнулись, как у оленя, застигнутого в свете фар. Такой дерзости от английского художника он не ожидал никак. Он попытался выдернуть руку, но хватка была крепкой, почти властной, с ноткой театральности, словно этот момент был частью давно продуманной сцены. Люди вокруг лишь смеялись следя за ними. Эдвард давно был у них жертвой насмешек за то, что был сильно похож на женщину своей худощавостью и милым личиком.
— Ч-что?.. — выдохнул он, не зная, то ли испугаться, то ли рассмеяться. — Вы в своём уме?
— Абсолютно, — проговорил художник томным голосом, не отпуская. — Мне нужен тот, кто будет принадлежать только мне и вдохновлять на новые произведения. Ты прекрасно подходишь мне.
Он слегка наклонился, будто в поиске ещё более откровенного взгляда, почти нос к носу. Голос его стал тише:
— Ты красивый. Я вижу в тебе сюжет. Страсть. Ты бы идеально смотрелся в моём холсте. Голым, например. На фоне старой стены, покрытой мхом. Как метафора угасшей юности.
Парень моргнул всё ещё в панике пытаясь вырваться. Он никогда не видел такого нахального поведения к себе, обычно унижали его только словами и сейчас он чувствовал опасность и страх.
— Вы больной, — наконец нашёлся он. — Я не на продажу!
Художник отступил на шаг, театрально склонил голову, прищурившись:
— Все мы на продажу, мальчик. Просто не все ещё знают цену.
Он улыбнулся и вдруг потянул парня за собой. Эдвард удивился тому с какой силой он тянул его по улицам деревушки. Одно было ясно - сопротивляться было бесполезно.
С балкона дома напротив послышался чей-то сухой смешок.
— Говорил же я, голубку не стоит так красиво одеваться…
Кто-то язвительно ответил голосу.
— Ха-ха! Так он всегда в балахонах женских ходит. Не зря говорили про него!
— Пустите, — выдохнул Эдди, но не вырвался. В голосе не было настоящего страха, только растерянность. — Вы не можете просто… тащить меня!
— О, дорогой, — Даниэль рассмеялся, и в его смехе звучала нежность, почти опасная, — ты сам не представляешь, насколько ты неотразим. Я не краду — я спасаю.
— От чего, позвольте спросить?
— От скуки. От этой провонявшей дымом и потом деревни, где никто не видит в тебе ничего, кроме мешка с мукой.
Они свернули за угол, и Эдди, к своему удивлению, не сопротивлялся. Его тянул не столько Даниэль, сколько странное волнение, внутри всё сжималось и билось, как птица в клетке.
У кареты — роскошной, лакированной, запряжённой чёрными лошадьми — стоял кучер в высокой шляпе. Он чуть кивнул, когда увидел приближающегося хозяина. Даниэль распахнул дверцу и обернулся к Эдди:
— Поехали в Англию. Я покажу тебе, каково это — быть свободным. Быть вдохновением.
Эдди сглотнул, глядя на лестницу в карету. Мелькнули обрывки мыслей — работа в пекарне, отец, холодные утра с дымом из труб, сдобные булки, которые он лепил с закрытыми глазами… и взгляд Даниэля. Глубокий, полон чего-то такого, чего никто раньше в нём не замечал.
— Ты сумасшедший, — прошептал он.
— Именно, — мягко ответил Даниэль и протянул руку. — Ну?
Момент завис между ними, как дыхание перед первым поцелуем. Эдди сделал шаг вперёд.
— Я так и знал, что все вы, богачи, больные на голову. Настолько легкомысленны, что жизнь человека ни во что не ставите!
Даниэль слегка усмехнулся, но не отпустил дверцу кареты. Его взгляд стал внимательнее, спокойнее, будто он ожидал этого взрыва и даже — надеялся на него.
— Жизнь? — повторил он тихо. — А что у тебя тут за жизнь, Эдвард Миллер? Он шагнул ближе, уже без театральных жестов, без ухмылок. — Просыпаешься до рассвета, месишь тесто. Ты живёшь по чужим правилам, по расписанию, что навязали тебе до твоего рождения. Так кто из нас более безумен? Эдвард сжал кулаки, сердце билось в груди с обидной силой. Его щеки горели — то ли от злости, то ли от чего-то постыдно острого, что прокралось в слова Даниэля. — Я… по крайней мере, я честно живу. Я не хватаю людей за запястье и не волочу их в другую страну, как тряпичную куклу! — А если я не хочу оставить тебя здесь? — спокойно сказал Даниэль. — Я вижу в тебе что-то настоящее. Чистое. Не испорченное деньгами, славой, ложью. Ты нужен мне, Эдди. Не как игрушка. Как... напоминание, что ещё можно почувствовать что-то подлинное. Карета стояла рядом, как соблазн и угроза. Ветер шевелил подол пальто Даниэля. А Эдди смотрел прямо в его лицо, полное безумной решимости и странной боли, прячущейся за маской богемной наглости. — А если я скажу «нет»? — Тогда я уеду. Один. И, возможно, буду жалеть. Но ты, — Даниэль приблизился вплотную, голос его стал почти шепотом, — ты будешь печь хлеб до конца своих дней… и каждое утро вспоминать, что был шанс. Эдди долго молчал. Потом взглянул на свои ладони — светлые, немного обожжённые. А потом — снова на него.
