Стоя на обломках

Ягер проснулся с тяжкой головной болью и надеялся, что не вспомнит вчерашний день; Он считал еще вчера, что пожалеет о внезапной своей откровенности Анне, однако сегодня сожаления так и не почувствовал. Так, даже лучше, думал он и выпил аспирин. Хоть Ягер и был в родной Германии, он все же не мог избавиться от некоторого стеснения и отчужденности; чувства причастности к обществу и общительности у него хватало ненадолго, а потом возвращалась привычная для него скука. Будучи в Лиссабоне Ягер думал, что это все оттого, что ему недостает немецкого общества и родных мест, однако и здесь ничего не изменилось. Для него словно все было мертво, возможно он сам, как он думал, был мертв внутри. С недавнего времени Ягер часто рассуждал о своей прошлой жизни, — тогда еще была жизнь, а не пустое существование, думал он, — что, разумеется, он повидал многое, знал разных людей и мог сориентироваться в любой озадачивающей ситуации, но в этой жизни не было ничего хорошего. Как бы Ягер ни хотел приходить к такому выводу, он все же постиг его; кому я тогда был нужен, рассуждал он и не находил ответа. Ягера, как солдата в рядах СС, отличало лишь одно — он с самого начала не верил в Рейх; он подчинялся, делал свою работу и делал ее хорошо, раз дослужился до звания штандартенфюрера, но все свои достижения Ягер присваивал только себе и во имя себя, а не Рейха. Он еще с детства умел подстраиваться под необходимые обстоятельства: говорил всегда то, что от него хотели услышать, придерживался мнения более авторитетных, фальшиво улыбался большинству фюреров и никогда никому не показывал своего естества. Разумеется, такая тактика быстро привела его к высокому положению и, полагающемуся ему, уважению; Ягер стал образцовым солдатом СС в глазах других, которые даже не догадывались о невероятном хамелеоне подле них. Ягер научился жить в своем внутреннем мире, но не в внешнем. Еще в его смутном детстве, вечно пьяный отец, любил на ночь пофилософствовать и говорил только об одном: «Никогда и никому не показывай свою слабость или другие свои чувства, Клаус! Показывай только то, что угодно увидеть! Тебя настоящего никому не надо!» И Ягер руководствовался этим единственным, внятным от отца советом, всегда в своей жизни до осознания неминуемого раскола не только в структурах Рейха, но и в своей жизни. Когда он впервые оказался в Лиссабоне, среди мирного населения, то почувствовал лишь свою ничтожность; здесь он был никем, каким-то эмигрантом, которых тысячи и ему предстояло налаживание бытовых отношений с другими, чего он, конечно, не умел. Он ни разу не пожалел, что взял с собой Тилике, который лишал его всех тягот общения с людьми; со временем Ягер осознал свою замкнутую нелюдимость, но считал, что это последствия смены обстановки; порой даже на него нападала общительность, однако, как он думал, предпринимал нелепые попытки влиться в тогдашнее общество. Ягер не понимал свой внезапный и не заканчивающийся упадок сил, ведь, как рассуждал он, напротив можно было вздохнуть свободнее и не метать бисер перед этими «фюреровскими» рожами, однако только это он и умел; когда притворяться стало не перед кем, маску учтивости он легко сбросил, но кто был под ней? Ягер и сам не знал. Пустой человек, думал он про себя и считал, что прав. В последнее время Ягер часто вспоминал Анну; даже не Ивушкина, хотя бы потому, что тот подбил весь его взвод и его самого, — и такое на войне привычное, что ж теперь, думал он и не чувствовал к этому мальчишке ничего, кроме брезгливости — ведь Ягер разгадал его с самого начала: что и он сам, Ивушкин был солдатом, который выполнял приказ, только и всего, но Анна… Она была заключенной и не отличалась от своих собратьев ничем особенным; но почему я помню именно ее, спрашивал себя Ягер и быстро понял: за ее отказ. Тогда Ягеру взбрела в голову одна блажь: взять в жены какую-либо заключенную, ведь нужна же была ему в дороге и кухарка, и прачка, и, в конце концов, женщина. Анна представляла из себя идеального кандидата; помимо кротости, у нее была сдержанность и исполнительность. Такая не будет докучать вопросами и выполнять все в срок, рассудил Ягер и сделал ей предложение. И вот, какая оказия случилась: Анна начала изворачиваться, уклончиво отвечать, немного хитрить и чуть ли не фыркать ему в лицо — Ягер был уверен, что про себя она так и делает. Он, несомненно, ожидал другого; во-первых, без каких-то раздумий, она согласилась бы, а во-вторых, была бы благодарна за такой благородный жест. Ведь должна же она была понимать, рассуждал Ягер, что я вытаскиваю ее из ада, а она еще думать взялась! А когда Тилике сообщил о пропаже остарбайтера Ярцевой, то Ягер все разом и понял; кого она выбрала, негодовал он, предпочесть мальчишку мне! Такое унижение, как считал он сам, оказалось для его самолюбия почти разрушительным и тогда, без того нелюдимый Ягер, замкнулся в себе.

***

Анна с самого утра была на ногах и хоть Шарлотта не нагружала ее лишними обязанностями, Анне сегодня, как никогда, хотелось сделать больше. Она применила свою разработанную тактику бегства от навязчивых размышлений — работа. Анна решила не думать об Ягере и обо всем, что было связано с ним; в конце концов, это не мое дело, что он тогда сбежал, думала она, правда к такому выводу пришла лишь наутро, когда совсем измучила нервы, не смыкая глаз. О своем вчерашнем решении Анна не жалела, ведь в первую очередь речь шла не о ней, а ради бабушки она была и не на то готова, даже пойти на сделку с совестью и вновь видеть Ягера. Я больше не заключенная, проговаривала Анна про себя, когда утром пришла убирать его номер. Ягер открыл почти сразу и с отсутствующим видом впустил ее. Анна не обращала на него внимания, выполняя свою работу и, как она заметила, он был рад этому. — Плохо выглядите, Анна. — сказал он после долгого молчания, — Не спали ночью? — Вам показалось, герр Ягер. — как можно равнодушнее ответила она. Анна, в который раз отмечала, что Ягер стал неистово ее раздражать; что ж, это лучше, чем дрожать перед ним, рассудила она и продолжила убирать. У Ягера так и не унялась головная боль, несмотря на несколько таблеток аспирина и он, не выдерживая, ушел в ванную, в надежде найти обезболивающее посильнее. Анна обрадовалась его уходом, ведь теперь ей было легче разбирать книжную полку, не чувствуя на себе его изучающего взгляда. Надо же, беллетристика, мысленно удивилась она, перебирая книги и не заметила, как из одной выпала книжечка поменьше. Она сразу узнала ее; паспорт, догадалась она и подняла его с пола. И хоть должна была она не заглядывать в него, интерес взял вверх. — Что Вы делаете? — строго отчеканил Ягер и почти подлетел к Анне. Он выхватил паспорт, не говоря ни слова, и она уже знала по его раскрасневшемуся лицу, что тот в ярости, однако не испугалась. — Почему в паспорте мое имя? — серьезно спросила она, буравя его тяжелым взглядом. — Это Вас не касается. — Почему паспорт на имя Анны Ягер? И моя дата рождения. — Я же сказал, что это не Ваше дело. — прошипел он, пристально вглядываясь в ее глаза, — Почему Вы рылись в моих вещах? — Я хотела протереть книжную полку и из книги выпал паспорт. — она вздохнула, немного погодя, добавила, — Он должен был быть моим? Ягер сглотнув, приподнял подбородок, чтобы возвыситься над ней. Анна знала, что он так делал, когда раздражался. Я все про Вас помню, с досадой подумала она. — Да, Анна. Я сделал для Вас этот паспорт, если бы Вы приняли мое предложение, но он так и не понадобился. — Ягер держал себя стойко и несколько величественно и, видимо, сам был этим доволен. Она молчала и отчего-то опустила глаза. Ей хотелось спросить еще о чем-то, что могло бы окончательно выбить его, однако почувствовала старую трусость перед ним. — Заканчивайте, — мрачно бросил Ягер, — и уходите.

***

Тилике уже давно замечал внезапные перепады настроения Ягера: ему то хотелось неистовой праздности и выпивки, и уличных девок, и небывалого веселья, то желал лишь уединения и тишины с бутылкой коньяка. Как бы Тилике не разгадывал своего бывшего командира, не мог найти причину; ведь никогда герр Ягер таким не был, думал про себя Тилике, не зная, как к нему подступиться. Тилике в точности научился угадывать настроение Ягера и сегодня, видя его задумчивый вид, догадался, что к нему следует обращаться аккуратнее. — Герр Ягер? — позвал Тилике, подходя к креслу, на котором тот сидел, — Вам что-нибудь нужно? — Нет, Тилике, но… — он увидел стул, стоящий рядом с ним и придвинул к себе, — посиди со мной. Тилике сел, наблюдая за утомленным видом Ягера; хоть было только начало дня он выглядел, словно целую ночь не спал, его что-то тяготило, это Тилике знал наверняка, однако спросить не решался. — Налей мне выпить. — устало попросил Ягер. — Сейчас только полдень, герр Ягер… Он закатил глаза. — Тогда какого черта ты здесь делаешь?! Тилике привык к вспышкам Ягера и научился их игнорировать. — Хотел лишь сказать, что маклер Браун совершил успешную сделку по продаже Вашего дома в Мюнхене и перевел все деньги на счет Вашей покойной матушки. — Ты с ним расплатился? — Да, герр Ягер, но он запросил проценты за нашу задержку из Лиссабона. Говорит, дескать, клиентов потерял из-за нас… Ягер тяжело поднялся, прошел к окну, постоял бездумно, потом начал расхаживать по комнате, словно дикий зверь в клетке. — Герр Ягер? Ягер спустя какое-то время повернулся к Тилике и внимательно посмотрел на него. — Заплати ему проценты. — Но… — Избавься уже от этого чертова дельца! — Есть. Ягер вымученно выдохнул и, не выдержав, пошел к бару. — Герр Ягер, Вам лучше не стоит… — предупредил Тилике, видя как тот наливает коньяк, — Сегодня вечером у Вас сделка с фрау Шиффер. — Что? Сегодня? — Ягер нахмурился, — Насколько мне известно у фрау Шиффер нет финансиста, который смог бы заключить сделку… — Есть, герр Ягер. — И кто же? — он все же осушил бокал. — Фройляйн Анна. Ягер цокнул языком и презрительно усмехнулся. — Ну, разумеется! Как это я сам не догадался? — Вы поговорили с ней? — Тилике вновь выглядел обеспокоенным. — Да, Тилике. Тебе не о чем волноваться.

***

Вечером Шарлотта попросила Ягера спуститься к ужину и тот, собрав всю волю в кулак, согласился. Он ожидал, что без подмоги не останется, но Тилике, сославшись на утомление, извинился перед фрау Шиффер и остался у себя. Ягер, сгоравший от зависти к Тилике, понимал, что не сможет поступить так же и, натянув на себя пиджак и маску любезности, спустился к хозяйке. Ягер радовался, что музыканты вновь появились здесь, ибо как в тишине не смог бы вынести милый щебет Шарлотты. Он, как мог поддерживал разговор и в душе радовался с ними нет Анны. Его и так расстроенные нервы не выдержали бы ее долгого присутствия, и он не знал почему. Однако Шарлотта не упускала возможности заговорить о своей внучке, и Ягер был немного тронут с каким трепетом она повествовала об Анне. — …она всего лишь за неделю разобралась со всеми делами, которые бросил этот негодный Фишер! Не представляю, чтобы я без нее делала… Но мне чрезвычайно жаль, что она так скоро покидает меня. — Покидает? Я считаю, что Анна сильно любит свою omi, — учтиво улыбнулся Ягер, — и не оставит ее в такую минуту. — Разумеется, Вы правы, герр Ягер, но я сама отпущу ее и сделаю это как можно скорее. Я не стану мешать счастью моей дорогой внучки… — Шарлотта тягостно вздохнула, — кажется, я уже упоминала, что она осенью выйдет замуж. — Да, фрау Шиффер. — он медленно растянулся в улыбке и почувствовал нарастающую злость. Анна появилась лишь к концу ужина — в милом светлом платье, как он отметил — с некоторыми бумагами в руках. Она кивнула Шарлотте и Ягеру, мельком взглянув на него. Анна объясняла условия сделки, а он не сводил взгляда, с ее блуждающих по документам рук, и вспоминал, как каждый вечер эти самые руки передавали ему то письменные переводы, то его трубку. Она облизывала пересохшие, от частого монолога, губы, и он, будучи сейчас рассеянным, заметил это. Почему же ты отказала мне, спрашивал мысленно Ягер, глядя на нее. — Вы слушаете, герр Ягер? — спросила Анна, отмечая его задумчивый взгляд. — Ну что ты, Анна? — ласково сказала Шарлотта, — Герр Ягер немного утомился от твоих разъяснений, право сказать, я тоже… — Все в порядке, фрау Шиффер. — кивнул Ягер и взглянул на Анну, — Продолжайте. Ей стало неловко. Она и так ловила его заинтересованные взгляды сквозь грустную поволоку, так еще Ягер позволил себе прежний величественный тон. Анне захотелось убежать и скрыться от него; хоть она искренне старалась держаться твердо и уверенно, так или иначе сдавалась под напором его голубых глаз и мягкого тембра. — В переписке с фрау Шиффер Вы упоминали, что готовы вложить около тридцати тысяч марок в улучшении пансионата… — Я вложу пятьдесят тысяч. — объявил Ягер. Анна заметила, как заискрились от удовольствия глаза бабушки и почему-то обрадовалась вместе с ней. — Что ж, — вздохнула Анна, — осталось дело за малым: подписать соглашение. Она протянула бумагу Ягеру, тот хоть и равнодушно глянул на нее, но все же принял. Анне не понравилось его выражение лица. Шарлотта поставила свою подпись и взглянула на Ягера, который не торопился брать ручку. — Я подпишу соглашение, — начал он, — если Вы, Анна, останетесь здесь до конца осени.