Стоя на обломках

Анна не стала высказывать своего истинного мнения по поводу условия Ягера, особенно при бабушке; она что-то вежливо пролепетала, чего сама даже не поняла, однако запомнила довольный взгляд Ягера и его надменную улыбку. Лишь придя в свою комнату, Анна наконец осознала, что произошло: он намеренно выдвинул условие, чтобы дольше мучить ее и сделал это при бабушке, прекрасно зная, что Анна не откажет. От этого вывода ей стало паршиво: воспоминания о прежней лагерной жизни, словно морской волной накрыли ее и Анне захотелось зарыдать в голос, но не от былой боли, а от неистовой злости. Анна считала, что с появлением Ягера в ее жизни, она вновь будет чувствовать лишь колющий страх; она ожидала трясущихся коленей, дрожащего голоса и мурашек от одного его вида, однако теперь чувствовала презрение и раздражение. Анна понимала, что у него не осталось ни прежней жизни, ни звания штандартенфюрера, ни какой-либо власти, но Ягер все же вел себя, будто весь мир принадлежит ему и, удивительно, но все, словно заражаясь его поведением, подчинялись ему. Однако вскоре она поняла, что теперь, когда люди только начали приходить в себя после всех немыслимых невзгод и возвращать жизнь разрушенным городам, был важен ресурс — деньги, которых у многих не было, но были у Ягера. Он снова будет вести себя как хозяин, думала Анна, но здесь не его концлагерь и не заключенные! Как бы она ни старалась вразумить себя в правильности своего вежливого поведения с ним, Анна не могла стерпеть его снисходительного тона, вальяжных манер и нарочитой учтивости. До чего двулично, думалось ей, словно он не считает здешних людей унтерменшами, как и было два года назад! Клокочущее негодование душило ей сердце и возбуждало нервы до такой меры, что Анна не могла заснуть, несмотря на вчерашнюю бессонную ночь и дневную усталость, поэтому внезапный телефонный звонок ее не потревожил. — Анна? Прости, что поздно… — начала Агата с приемной, — звонил герр Ягер и просил несколько чистых полотенец. — Полотенец? Я принесла ему их еще в полдень. — Верно, ему нужно еще… Он требует тебя. Анна вздохнула, понимая слишком очевидный предлог, чтобы пригласить ее. Как же ему неймется, подумала она и отправилась на верхний этаж. Держа в руках мягкие полотенца, она судорожно сжимала их, но не от страха, а от приятно окутывающего раздражения; его приглашение было весьма кстати, ибо Анна сама хотела пойти к нему, наброситься, сломать шею или расцарапать его до крови, по крайней мере, это было бы лучше, как она думала, чем еще одна бессонная ночь. Он не открыл сам, лишь крикнул, что открыто, и Анна вошла. В комнате было темно и она не сразу его разглядела; он сидел на кресле у окна и задумчиво рассматривал освещаемую улицу и проходящих мимо зевак. — Я всегда считал, что ночью мир становится, словно немного лучше, — начал он, не взглянув на нее, — Вы так не считаете, Анна? Она положила полотенца на стол, посмотрела на него и холодно бросила. — Ночью мир такой же, что и днем, герр Ягер. Он медленно приподнялся, — наверняка, чтобы не потерять равновесие, подумала Анна — прошел к столу и нежно, почти любовно провел рукой по полотенцам и немного улыбнулся. — Благодарю Вас… — Ягер кинул на нее возвышенный взгляд и фамильярно продолжил, — Вы так добры ко мне. Анна смерти его хотела; до чего он снова был таким… штандартенфюрером: неторопливо расхаживал по комнате, медленно потягивая коньяк, позволял себе снисходительный тон и вновь мнил себя викторианским аристократом. — Теперь Вы будете по каждой блажи требовать меня к себе? Новые полотенца я принесла Вам в полдень. — Правда? — он вскинул брови в притворном изумлении, — Признаться, не заметил… А, впрочем, почему Вы так удивлены? Я приказываю — Вы выполняете, кажется, вполне знакомо. Анна вскипела, и он знал это, поэтому стал еще вальяжнее. Она помнила про хваленный немецкий самоконтроль и считала, что и ей, вместе с карими глазами дедушки, передался он, однако сейчас Анна послала его к черту с большим удовольствием. — Вы забываетесь. — резче, чем планировала заметила она, — Я — не Ваша заключенная и Вы мне не хозяин! Веселость Ягера быстро пропала, и он стал спокойнее. Он получил то, что хотел: она взорвалась, и удовлетворение мягким теплом разлилось по его телу. Анна не хотела замолкать, ибо знала, что Ягер все обесценит и не станет слушать, и это была ее единственная возможность. — Вы считаете, что можете ставить условия?! Зачем я Вам здесь до конца осени? Вы думаете, что я, как прежде, буду дрожать при виде Вас? Нет. У Вас больше нет никакой власти ни надо мной, ни где-либо еще. Его лицо не изменилось: Ягер глядел на нее немного устало и терпимо. И хоть она старалась быть уверенной в своих выпадах, однако он все равно видел ту маленькую девочку, которая опускала глаза всякий раз, когда он смотрел на нее. Сейчас, в его затуманенной от коньяка голове, Анна напоминала ему львенка, возомнившего себя большим, который старался рычать как взрослый лев, однако все еще мяукал. От такого сравнения он прыснул от смеха и похлопал в ладоши ее смелости; звук хлопков в тишине казался громче, отчего, как он заметил, она нервно дернула плечом. — Какая речь… Должен сказать, Вы умеете колоритно преподносить. Без Вас будет очень скучно. Анна тяжело смотрела на него и, скрестив руку на груди, продолжила. — Я уеду отсюда. Завтра же! — Как же? И оставите меня одного? — он в задумчивости нахмурился, — Нет… Вы не уедите. Ягер медленно приблизился к ней, но она не почувствовала прежней дрожи. — Это не Вам решать, слышите?! Я больше не позволю Вам издеваться надо мной! — А разве я это делал? Для заключенной вы содержались в хороших условиях и, кроме того, именно я не дал Вальтеру отправить Вас обратно в лагерь или еще хуже — убить. Анна молчала и немного отступила на шаг назад; Ягер заметил это и подошел еще ближе. Он с интересом рассматривал ее сменяющие друг друга эмоции: от удивления до вымученного раздражения. — Так или иначе, — начала она собравшись с силами, — у Вас нет права удерживать меня здесь. С этими словами Анна повернулась к двери и почти приоткрыла ее, но сильная рука над головой захлопнула ее. Она вновь почувствовала что-то больно сжимающиеся в груди, особенно, когда мужское дыхание обожгло ей ухо. — Я бы предпочел видеть Ваше лицо, когда с Вами разговариваю. — угрожающе протянул он, — Повернитесь. Она подчинилась, вновь вжав плечи и опустив голову. Ягер хмыкнул, схватил за подбородок и приподнял ее голову; как тогда, в моем кабинете, подумал он и заметил ее опущенные глаза. — Помните, я сказал Вам, что мы держим друг друга на мушке? Так вот, я же еще удерживаю Вас за горло… Если я хочу, чтобы Вы остались — Вы останетесь. Она молчала, и Ягер с удовлетворительным спокойствием расценил это за ответ. — Подчиняться у Вас получается намного лучше, чем бунтовать, я знаю, Анна. Анна подняла глаза, и он не увидел в них ничего, кроме раненной решимости. — Вы совершенно не знаете меня.

***

Всю следующую неделю Шарлотта прибывала в восторженном настроении и работала не покладая рук: то присмотрит новые столы для ресторанчика на первом этаже, то новое оснащение номеров и, в конце концов, новую мебель. Конечно, она не отказывала себе в удовольствии и раньше присматриваться к подобному, однако сейчас, когда деньги Ягера были у нее в руках, это стало необходимостью. Шарлотта симпатизировала ему не только потому, что он помог вытащить ее предприятие из ямы, но и характеру; для нее он представлял из себя человека образованного и надежного; как она знала, до войны он занимался скупкой и продажей антиквариата и, возможно, в прежние «золотые» времена, рассуждала она, я бы, непременно, пригласила бы его на званый ужин. Она знала, что с Ягером быстро поладит, ибо была похожего склада, что и он, однако, к ее сожалению, об Анне не могла сказать такого. Поначалу ее поведение Шарлотта приписывала природной застенчивости, однако потом Анна и вовсе начала его чураться и фыркать на каждое упоминание о нем. Со времен подписания соглашения минуло около полутора недели, но Шарлотта частенько вспоминала его главное условие; для нее оно было немного вызывающим, однако совсем нестранным: Ягер приметил Анну, а все и так знают, что она красавица, думала Шарлотта, а ее свадьба его не волнует. И хоть она не хотела себе в этом признаваться, — ведь знала, как та рвется домой — все же была рада, что Анна останется с ней подольше. Шарлотта любила свою внучку, души в ней не чаяла, особенно сейчас, когда наступила относительно спокойное время и у нее самой никого не было. Однажды Бруно сказал ей, что нет ничего страшнее одиночества, однако в силу своего характера Шарлотта отмахнулась от этих слов, но постигла их слишком скоро. Тогда у нее пропал какой-либо смысл в дальнейшим существовании, но Анна… словно луч света вновь осветила ее жизнь и мысль о расставании с единственной своей, возможно, последней радостью стало нестерпимой. Но так или иначе, Анна стала разменной монетой, что, разумеется, тяготило Шарлотту, но Ягер же не сделал ни одного непристойного поползновения, рассуждала она, а значит, упрекать его не за что. И думать о возможном подобном случае Шарлотте совсем не хотелось. — Ты не думаешь, что Ягер сможет пойти дальше своего условия? — спросила Анна, когда на следующее утро после ужина с ним пришла в ее кабинет. — Я уверена, что герр Ягер порядочный человек. У него даже в мыслях подобного не было! — Шарлотта хотела в это верить и старалась убедить в этом и внучку. — Откуда ты знаешь, omi? И я бы не была так уверена в этом. Шарлотта нахмурилась, и Анна продолжила. — Если он попросил, — она задумалась на секунду, — хотя нет, потребовал, раз указал это как условие, чтобы я осталась здесь до конца осени, значит, у него имеются определенные планы на меня, не так ли? Шарлотта вздохнула, несколько разочаровавшись в такой сообразительности внучки, однако не стала отрицать. — Возможно, и имеет, Анна, — немного строго ответила она, — однако, как он сам рассказывал, ему долгое время приходилось находиться в мужских компания, поэтому он умеет ценить радость нахождения рядом с такой очаровательной фройляйн, как ты. — До чего приторно, omi, но ты забываешь, что у меня свадьба осенью. — Я знаю, дорогая, знаю, — голос Шарлотты вновь стал доброжелательным, — но ты же оставишь меня, правда? Анна растеряно посмотрела на бабушку. — А что я скажу Коле? Он ведь ждет меня! — Я уверена, Николай поймет тебя, дорогая. — сказала Шарлотта, улыбнувшись, и добавила, — Еще успеете пожениться, не беспокойся.

***

Анна часто вспоминала маму и неистово тосковала по ней, особенно, когда от нее приходили письма и родным почерком было написано: «Люблю, мама», тогда она уже не сдерживала слез. Почему-то именно сейчас ей так хотелось обнять ее и услышать родной запах; Анна не помнила такого желания, даже будучи в лагере, ибо тогда, в условиях выживания, было не до сентиментальных воспоминаний, да и она сама запрещала себе вспоминать, потому как знала, что ее, и без того разбитое сердце, не выдержит мучительной пытки. Сегодня пришло еще одно письмо из дома, и Анна, выхватив его из рук Агаты, ринулась в свою комнату. Мама писала о своем самочувствии, доме и быте и еще раз поблагодарила за отправленные деньги не только Шарлотту, но, и Анну — она просила бабушку отправлять все ее жалование маме и та, добавив еще свои, делала это, не беспокоясь, за положение дочери. Анна решила написать ответ вечером, еще и Ивушкину; за все время он прислал четыре письма, и они были почти таким же отрадными для нее, как и мамины. Если бы он только знал, с кем я каждый день здороваюсь, думала она, еще раз убеждаясь в рациональности своего решения не брать его с собой. Анна не представляла, как напишет о том, что прибудет только в конце осени, ведь знала же, как Ивушкин ждал их свадьбы, однако поделать ничего было нельзя.

***

Как бы ни хотела Анна не видеться с Ягером, это было неизбежно; она убирала его номер утром и вечером, и он всегда был там. Радовало лишь одно — он перестал тревожить ее по пустякам и давал выспаться. Анна также надеялась и на его молчание во время ее уборок, однако для Ягера это было слишком много. Он любил с ней заговаривать внезапно, когда она не ждет, тем самым, заставая врасплох. — Я — часть той Силы, что вечно делает добро, желая зла… — как-то сказал Ягер, наблюдая за ней, — откуда это, Анна, Вы помните? От его голоса она чуть не подпрыгнула, хотя он был спокоен. Его эскапады были частыми и нервировали ее, но должна же она была к этому привыкнуть, однако каждый раз был как первый. И она выбирала путь меньшего сопротивления: сказать или сделать, то, что он хочет, чтобы больше не докучал. — Это?.. Она уже слышала эту цитату, однако припомнить не могла. — «Фауст». — объявил Ягер, — Читали? — Не… — Анна кашлянула, — невнимательно. — Значит, не читали вовсе. Надо прочесть. Опять его поучающий тон, негодовала мысленно Анна и, не желая оставаться профаном в его глазах, спросила. — Зачем же Вы меня спрашивали, если сами знаете? Ягер выглядел довольным, растянувшись на кресле, небрежно взглянул на нее. — Вы производите впечатление женщины образованной, однако я таким никогда не верю. Вы — лишь поверхностное суждение обо всем и обо всех. — Вы это поняли только потому, что я не читала «Фауста»? — ее голос чуть не сорвался, и Анна решила не давать ему такого удовольствия. Ягер мягко улыбнулся. — Хотя бы поэтому. Ведь у Вас была возможность прочитать его… Анна нахмурилась и наконец поняла о чем он говорил. Еще будучи в лагере, она засматривала на библиотеку в его кабинете и, однажды заметив это, Ягер сам дал ей книгу; и это был «Фауст», догадалась она. Анна тогда с пренебрежением отнеслась к его подарку и книгу даже не открыла. — Неужто один только «Фауст» определяет образование, тем более женское? — она прозвучала намного обиженнее, чем хотела и, к досаде своей, заметила, что Ягер вновь улыбается. — Вы рассуждаете, как невежда, Анна. Или думаете, что образование — это Ваш университет? Она с разочарованием поняла, что Ягер вновь загнал ее в угол и ей стало за себя неловко. — Да и, впрочем, знаете, не стоит Вам его читать, — просто ответил Ягер, — навряд ли Вы что-то там поймете. Анна была готова завизжать на него, настолько негодовала от его слов, но больше на себя: она позволяла ему оскорблять себя и за это же чувствовала неловкость; ей захотелось ударить себя по лицу, а потом его. — Ну, разумеется, герр Ягер, — нарочито мило ответила она, — Вам виднее. Такой, как мне никогда не поравняться с Вами. Даже не представляю, как я это переживу… Он смерил ее взглядом и растянулся в противной ухмылке. — Верно, Вы так же думали, когда украли у меня карты, считая, что я этого не замечу.

***

Тилике радовался, что наконец избавился от этого скряги Брауна, однако так и не догадывался, куда Ягер хочет вложить эти деньги; не в этот же пансионат, думал про себя он и подозревал, что бывший командир и сам того не знает. Тилике это не пугало, ведь сейчас, в послевоенное время, найдется ремесла, другие предприятия или производства, которые нуждались в финансировании, однако его все же настораживала некоторая импульсивность Ягера. Он мог промотать за ночь квартальную зарплату доктора, а на всякие замечания лишь огрызался. Несвойственное ему поведение, Тилике расценивал, как неспособность Ягера адоптироваться к новым обстоятельствам и бесконечным поездкам, которые, к слову, изматывали и его самого, однако Тилике не наблюдал такого за бывшим командиром, будучи в танке на поле боя; там же он, напротив, был всегда собран и для него не существовало невыполнимых задач. Тилике не понимал такой перемены в Ягере и, угадывая спокойное настроение того, аккуратно спрашивал. — Война закончилась, герр Ягер. А Вам от этого словно еще тягостнее. Почему бы Вам не вздохнуть спокойнее? Ягер, сидевший, как обычно, на своем кресле у окна, задумчиво ответил. — Здесь мне нет места, Тилике. Здесь жизнь, а там было выживание и, как оказалось, выживать я умею, а жить — нет… Подавленное состояние Ягера, которое он топил в коньяке сменялось другим — потребностью сиюминутного веселья, длящееся, конечно, недолго, но сильно бившее по кошельку. Тилике рекомендовал вложиться в какое-либо имущество: купить большой дом или ресторанчик у озера, или несколько бакалейных, или обувных — и много чего другого, он и сам не помнил; Тилике предлагал разные идеи, в надежде заинтересовать Ягера и тот, спокойно выслушав, просил одного — налить еще коньяка. — Вы растратите все свои накопления за тяжелые годы службы на один лишь коньяк! — однажды выпалил, возмущенный равнодушием Ягера, Тилике. — И что с того? — Так и станете прозябать в пьянстве, герр Ягер? — Да. Я и сейчас напьюсь и плевать на все. И сегодня, как и всегда, Тилике застал того за бокалом коньяка; он научился игнорировать пагубную привычку бывшего командира и оповещать о важном — другое Ягера не интересовало, знал Тилике. — Герр Ягер, — он присел рядом с ним, — поступило выгодное предложение от герра Шмидта, он фармацевт и у него несколько аптек в Лейпциге… — Нужен дом. — объявил Ягер. — И большой. Может, осталось что-то после войны?.. Тилике немного оживился. — В Йене? — Только не в Йене, — поморщился он, вздохнув, — но определенно в Тюрингии, мне здесь нравится. — Насколько мне известно в Веймаре неплохо сохранились некоторые дома, когда-то принадлежащие светскому обществу, а теперь распродают. — Веймар? А там также скучно, как и здесь? Тилике с укоризной взглянул на него, отчего Ягер глухо засмеялся. — Пойми, Тилике, невыносимо мне здесь… А, может, плюнуть на все и в северную столицу Венеции? Тилике выглядел озадачено и, сглотнув, неуверенно начал. — Герр Ягер, Вы же не… прошу, будьте благоразумнее… — Чем тебе не угодил Гамбург? — невинно спросил Ягер и, заметя, встревоженный взгляд бывшего адъютанта, залился смехом, — Боже, Тилике, не беспокойся! Веймар, так Веймар. Тем более я никогда не был на родине Баха. Тилике облегченно выдохнул; к подшучиваниям Ягера пора ему было привыкнуть, однако Тилике никогда не различал его ни серьезный, ни шутливый тон. — Уже вечереет. — Ягер взглянул на часы, — Скоро ужин, пора собираться. Фрау Шиффер ждет нас обоих. — Но у меня еще встреча с… — Отмени. В конце концов, невежливо отказывать хозяйке.

***

Ягер с нетерпением ждал ужин с фрау Шиффер, ведь знал, что та обязательно привлечет внучку. С недавнего времени ему ужасно нравилось волновать Анну и видеть, как она приходит то в замешательство, то в негодование, а потом — он обожал это — в раздражение. Его раззадоривало нарочно цеплять ее и видеть, как она, всегда смущаясь, старалась отстоять себя; Ягер знал, что она хочет казаться сильнее, чем есть на самом деле и поэтому ведет себя заносчиво, однако по натуре своей к этому не располагала и это было видно, тем более, такому, как Ягер. Но он все же отдавал должное ее попыткам, ведь веселили же они его. Как и предполагал Ягер вечер выглядел помпезно и с некоторой вычурностью, однако прекрасно понимал чувства хозяйки, ведь после стольких лет лишений и серости, хотелось обыкновенной радости и праздника. Тилике, никогда не любивший подобного, до конца упирался, однако грозный голос Ягера убедил его окончательно. Фрау Шиффер выглядела радушной и спокойной, словно наконец была в своей стезе и, лишь заприметив спустившихся с лестницы Ягер и Тилике, учтиво кивнула им и расположила к светской беседе. Ягер не сразу заметил плетущуюся за ней Анну, — в светлом платье, как заметил он, которое ей было больше к лицу, чем черное — она выдавила из себя сдержанную улыбку и в разговор вмешиваться не стала. Весь ужин она, как и Тилике, старалась отмалчиваться и отвечала кратко и только тогда, когда спрашивали. Анна не смотрела на Ягера, но знала, что он этого ждет; разумеется, ее подмывало сказать что-то колкое или демонстративно выйти изо стола, но посчитала это ребячеством и не хотела огорчать бабушку, которая, к слову, была очарована гостем. Ягер шутил, рассказывал что-то интересное, и Анна удивлялась откуда он знает столько историй, ведь, наверняка провел большую часть своей жизни, как думала она, на фронте и лагерях. А сейчас он распинался о древних обычаях португальцев, о его путешествии по Вене и тамошних людях; а расскажет ли он о пытках заключенных в S III, думала она, наблюдая за увлеченным видом бабушки. Анна боялась, что, как только Ягер исчерпает свои темы, бабушку вспомнит о ней и станет вновь завлекать в разговор, так и случилось; она заговорила об Анне и ее детстве, вспоминала свои приезды в Псков и совсем маленькую Анечку; Ягер с наигранным — Анна была уверена — умилением слушал, но прервал молчание, когда бабушка заговорила о предстоящей свадьбе. — Анна так молода, Вы не думаете, фрау Шиффер? — Двадцать два года, я считаю, в самый раз! — улыбнулась Шарлотта и ласково посмотрела на внучку. — Я лишь хотел сказать, что молодость — пора ошибок. Анна молода и может путаться в чувствах. — Вы считаете, что можете судить? — спросила Анна, чувствуя, как волна гнева вновь поднимается в ней. Ягер снисходительно улыбнулся. — Со стороны виднее. Я знал некоторых женщин, которые выходили замуж по самым разным причинам, но не по любви. Например, самое обыденное, из-за денег будущего супруга или его хорошего общественного положения или, возможно, из благодарности… Анна смотрела на него с напряженным вниманием и не могла пошевелиться; она вновь поддалась под его змеиное влияние и, к стыду своему, понимала, что даже не сопротивлялась. — Может, — продолжал Ягер, — стоит подумать? — А, может, идите к черту?