Лисья ловушка

      В середине сентября Антиб продолжает радовать солнцем и ненавязчивым теплом, которое позволяет одеваться красиво и без желания снять с себя кожу. Я ждала Эдвену три оглушающе одиноких дня, за которые я смогла прийти в душевное равновесие, расставить по полкам жизненные обновления, проверить оружейную, расположенную в подвале дома, и убедиться, что для сезона охоты на лис всё есть. Действительно, как никогда, хочу снова поучаствовать в гонке, тем более, обстоятельства позволяют. Ничего не сравнится с тем живым азартом, который испытываешь, восседая на резвом скакуне, когда сердце уходит в пятки от невесомых прыжков мускулистой лошади, когда чувствуешь, как бьётся сердце животного, как они дышат, фырчат и чуть похрипывают. В такие моменты не важно: бьёт ли в лицо ветер, смешанный с острыми каплями дождя, хлещут ли по щекам осенние листья, — есть только ты, твоя верная лошадь и юркая рыжая цель, напуганная лаем стаи собак и глухими ударами копыт. Томительное ожидание этого события распаляет какое-то детское тепло в душе, заставляет радоваться от предвкушения тех самых эмоций, которые дарит окружение и происходящее.       Вечерний осенний ветерок обдувает лицо, он пахнет хвоей и морской солью, те нотки, что напоминали бы о звёздном лете, уже угасли, оставив лишь яркие воспоминания. Я стою на террасе с бокалом красного сладкого вина, с терпко-сладкими нотками граната, смотрю в розовую даль горизонта и мимолётно думаю, что завтра будет ветрено — садится красное солнце, утопая в винном разливе Средиземноморья. Из спальни на втором этаже до меня доносятся звуки Ланы Дель Рей, хоть и не с винила, — в этом доме у меня есть только колонки, — Эдвена знает мои предпочтения, (не только в музыке, хочу заметить). Через минуту личное пространство бесшумно нарушается, и её изящные руки ложатся на мой живот, от чего я невольно улыбаюсь и чуть прикрываю глаза. Аромат Аддерли напоминает обо всём, уносит в какой-то определенный миг времени, который я всё не могу уловить, как бы не старалась. Эдвена успокаивает одним лишь своим присутствием, уравновешивает и привносит ясность в мои будни. Я задавала ей слишком много вопросов об Ордене, она отвечала, поправляла и тепло усмехалась, когда видела в моих глазах неподдельную радость после повышения. Женщина рассказала, что была лишь на пару лет старше меня, когда вступила на службу, и что движение по карьерной лестнице шло также стремительно — ей даже дали прозвище «Хищница» за способность сжимать челюсти настолько сильно, что она спокойно могла прокусить чужую шею, что однажды и сделала. В Ордене любят отчаянных, чуть сумасшедших, дам. Наши отношения так и не обсуждались, они затерялись между приготовлением завтраков на светло-мятной кухне в стиле кантри, где Эдвена сидела на деревянной столешнице, закинув ногу на ногу и чуть покачивая ими, и прогулками по каменистому берегу. По утрам Эдвена была очаровательно милой, необычно простой и тихой, словно вся её холодная элегантность начиналась за пределами дома, где бы этот дом ни был, за слишком ранними завтраками по её аристократичному телу струился шелковый пеньюар, достаточно длинный и плотный, чтобы не быть пошлым, волосы ей нравится закалывать большим черным крабиком, что практически теряется в тёмных локонах. Я узнала её второе имя, и именно к нему относилось дружеское сокращение «Эда», она — Эдвена Эдокси Аддерли, — та, что украла моё сердце, но я не могла сказать, что та, кого я по-настоящему люблю. — Дорогая, поехали в город? — на моём плече замирает мимолётный тихий поцелуй, прежде чем тепло Эдвены чуть отстраняется от меня, и она просто встаёт рядом. Сейчас она выглядит чарующе красивой, даже мимические морщинки, пролёгшие в уголках глаз от слишком частых улыбок, ничуть не омрачали её молодость. — Я не против, — делаю последний глоток вина, прежде чем от него в бокале остаются лишь вязкие разводы. Смотрю на Эду, как в её вихристых волосах играют искры заката, как её голубые глаза светятся, она выглядит отдохнувшей и умиротворённой, и от этого моей душе непривычно спокойной и хорошо. — А как на кого на меня смотришь ты? — я опять слишком откровенно рассматриваю женщину, от чего она возвращает мой же вопрос, подобно бумерангу, и пытливо высматривает ответ в моём выражении. Интересно, что именно Эда хочет услышать. — Как на любовницу, конечно, — с кошачьей ухмылкой говорю я, сдерживая наглое фырчание. Выжидаю пару секунд, прежде чем сказать правду: — Как на женщину, изменившую моё мировоззрение. Я не думаю ни о ком, кроме тебя. — Эда знала, что я отвечу примерно так, что буду честна с ней и с собой, она больше ничего не говорит, зная, какими лишними слова будут именно сейчас. Её ещё теплая ладонь забирается под мою лёгкую лавандового цвета рубашку и замирает на голом участке кожи, не стянутом голубым топом, на нижней части спины, и притягивает ближе, чтобы в витраже чувств увековечить сказанное мягким поцелуем, что ничего не обещает, не просит, не повторят, но лишь даёт возможность оставить происходящее в том самом моменте, о котором напоминает её запах.       Мы не знаем, что будет на следующий день, тем более, что будет через год, но сегодня — не то, что после вчера и перед завтра, — во времени этот день может растянуться на неизвестный срок, — мы вместе. Рядом, в мыслях, в чувствах, в моём доме на краю мира, куда я так хотела отвезти Эду; у молчаливого моря, утопившего каждый наш поцелуй и все признания, сказанные одними лишь взглядами, мы гуляли, держась за руки, и предпринимали неудачные попытки сбежать от прилива. Вместе мы были необъяснимо свободными и по-детски визгливыми, без повседневных масок и строгой одежды. — Что будет дальше? — спрашиваю я, когда мы уже идём по ночным улицам городка. — Время покажет, — Эдокси выбрасывает тлеющий окурок и обнимает меня за плечи одной рукой.       И так, шагая в одну ногу, мы отправляемся к горизонту, минуя тусклые жёлтые фонари тихих мощённых улочек, и улыбаемся, ловя взгляд друг друга.