Лисья ловушка

Антиб, Франция. Одиннадцатое сентября       Я прекрасно провела время на своей вилле. В полном одиночестве и в собственной истинной роскоши, в которую хотелось вернуться после встреч с Эдвеной. О да, падка я на тяжёлый люкс и блеск платины. Вилла располагается так, что, в окружении зелёной травы и кипарисов, я спокойно могу созерцать бескрайнее море, лижушее каменистый берег, туманную даль горизонта, такую размытую, что и не ясно, где небо сходится с водой, и одиноких визгливых чаек, режущих шум воды протяжными криками. На широкой терассе, в лучах закатного солнца и ещё чуть теплого ветра, я сидела и дописывала картину, начатаю слишком давно. Из-под моей кисти Эдвена так и вышла царицей, как бы я не старалась хоть немного переиначить её томный образ — из песни уже слов не выкинуть. Полотно прекрасно вписалось в интерьер гостиной, практически на самом видном месте — над мягким диваном, на котором я полюбила спать днём. Стены цвета Тиффани приняли новое убранство, обступив царицу безмятежным морем, так и остались безмолвно согласными со всеми издевательствами, что я над ними совершаю. Пока я предавалась чудесному отдыху вдали от всего мира, я связалась со своим психологом, которая работала со мной уже почти двенадцать лет, Барбара Нокс, — в Ордене известная просто как Мадам, — предпочитая общение вживую, скрепя сердце, согласилась обсудить вопросы насущные по видеосвязи. Она поздравила меня с окончанием ещё одной охоты, в шутку сказала, как завидует моему местонахождению, и за неделю глубоко вошла под рёбра, вытаскивая наружу всю мою грешную душу. Я без утайки выложила все переживания, эмоции и чувства, выплакалась до хрипоты, и выплеснула весь свой гнев. Мадам редко видела меня такой, но, в чём корень смуты, поняла хорошо. Когда она узрела великолепную картину, написанную лишь эмоциями, поразилась моему таланту и даже похвалила за проведение самостоятельной арт-терапии, и спросила, не хочу ли я сжечь полотно, от чего я практически впала в ступор и наотрез отказалась, Мадам лишь усмехнулась, сказав, что это шутка, которая показалась ей достаточно смешной. Очень смешной.       Уже прохладное море лизало мои ноги, пуская волну мурашек снизу вверх, радостно поглощало моё тело, укутывая солёными голубыми водами, убаюкивая и позволяя наслаждаться им. Я быстро привыкала к температуре и могла плавать безвылазно по полчаса, что позволяло добраться до каменных глыб, брошенных на самую глубину, и взобраться на них, представляя себя одинокой русалкой, выжидающей жертву. Береговые песчаные островки, окаймленные безформенными массивными камнями, стали прекрасным местом для утренних медитаций, во время которых я могла побыть наедине с собой и со своей стихией, питающей меня невероятной неизведанной силой. В Антиб я старалась приезжать весной или летом, реже — осенью, когда море становится холодным, зимой же мне казалось, что делать тут совсем нечего, но именно в холодные времена года великая Фортуна и отправляла меня в прибрежный дом. Хоть так. В этом же году удача на моей стороне. Пару вечеров я скоротала в казино, где некоторые крупье слишком хорошо знали моё лицо, и хотели бы сказать сидевшим за покерным столом, что сегодня не их день, но не могли. Уносила всё я, с улыбкой благодаря каждого игрока, злостно сжимавшего челюсти. Обкрадывать вора — самое приятное в этом месте.       Эдвена звонила несвойственно часто для неё. Я рассказала о вилле, которая якобы досталась мне в наследство от прабабки, как чудесны закаты в этом месте и насколько красив Антиб, пригласила её в гости, на что она ответила согласием, но лишь из вежливости, я полагаю. Вдова Тарковски поведала, что на время перебралась в родовое гнездо, в графство Суррей, по приглашению её матери, дабы пережить утрату и спрятаться от назойливых толп журналистов. Она говорила много, без умолку, выплёскивая абсолютно все чувства, щемящие её душу, говорила, как скучает по мне, хочет встретиться «в лучшей жизни», что я стала для неё так близка, так дорога, бла-бла-бла. Мне было трудно слушать про себя добрые речи, ведь я понимала всю ситуацию с другой стороны. Эдвена рассказывала о детстве, о первой виолончели, и как её брат поцарапал дорогой инструмент, как они лазали по деревьям и она упала с раскидистого дуба, вывихнув плечо. Слов было слишком много, я успевала вставлять лишь короткие уместные комментарии и вовремя испытывать нужные чувства. Я скучала по ней, грезила, как пила бы с ней по утрам чай с молоком и без сахара на террасе, запахнув потуже халат, а по вечерам, надев льняные брюки и свободную рубашку, рука об руку мы бы прогуливались по берегу и босиком бежали бы по линии прилива, утопая в морской пене. Моё сердце билось туго и надсадно громко, когда Эдвена говорила со мной, уже засыпая, тихо и слишком откровенно. Мне было хорошо с ней, даже если далеко. Мириады чувств, до ныне не знакомых, расцветали внутри, исписывая витражи моей души новыми оттенками и полутонами, заставляли меня одновременно и улыбаться, и чувствовать падение в непроглядную бездну. Мадам назвала это нормальным явлением. Эдвена назвала это влюбленностью.       Сегодня, одиннадатого сентября, я надеваю новое шёлковое платьице богатого оливкового цвета, струящееся до колен, дабы выйти утром в город, пожелав позавтракать вне дома, и насладиться приятной мирской суетой, два мужчины, одного из которых я знала давно, но второго — лишь мельком, усадили меня в машину чёрного цвета и, практически без объяснений, увезли в аэропорт. Я поняла, куда меня везут сразу, как увидела частный самолёт с острым носом и белой внутренней отделкой из дорогой кожи. Дорога либо на казнь, либо на вручение медальки за успехи.       Леон, с привычным безэмоциональным выражением лица, со мной по своей воле не говорит, как и Алиан, только вернувшийся из Эдинбурга. Они оба вроде как спокойны, но мне это абсолютно не помогает, разжигая внутри лишь напряжение, скручивающееся клубком где-то в сердце. Я не люблю встречи с боссом, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Весь полёт я стараюсь молча читать сборник рассказов Набокова, который нашла на борту, пытаясь сосредоточиться на словах, бегущих от меня в разные стороны. Светлое пальто обнимает плечи, мне от чего-то холодно, хоть в самолёте достаточно тепло для того, чтобы Леон позволил себе снять пиджак и, аккуратно положив его на подлокотник, расстегнуть пару верхних пуговиц белой накрахмаленной рубашки. Алиан дремлет, сидя у иллюминатора через проход от Леона. Когда рядом со мной молчат — это лишь усугубляет ситуацию, и я пытаюсь всячески завести разговор, когда набоковские слоги перестают поддаваться. Леон нехотя мне отвечает, не распространяется о своей работе, и мы обсуждаем облака. Точнее — я говорю за двоих, мужчина выдавливает свои мысли. Он кажется уставшим, видимо, поиски меня его утомили. На вопросы о Джиме Леон пожимает плечами. С Джимом мы не общались с момента похорон, видимо, он обиделся, что я снова просто сбежала ото всех и вся в свою чудесную французскую обитель. Самолёт трясло, Англию затянули дожди, от них не спасли зонты, когда мы втроём, ими вооружившись, сошли на землю к машине, подъехавшей прямо к месту посадки. Подол платья намок, пальто пришлось запахнуть и поморщиться от погодных условий, далматинцевые ботильоны не были готовы к лужам. Меня тошнило. Было холодно внутри и снаружи, леденящее чувство прокатывалось настоящими волнами, пока чёрная машина неслась через оживленные улицы и глухие леса, туда — на горизонт событий. Отчаянно хотелось позвонить Эдвене, попросить прощения, отпустить все грехи, выплакать все переживания, но я лишь уткнулась носом в окно и считала секунды до приговора.

***

—… И сегодня меня привезли сюда, — я закончила рассказывать об охоте. В горле у меня постоянно пересыхало, я выпила почти целый графин воды за пару часов, что длился отчёт. Мистер Скандрел менялся в лице, шумно вздыхал и складывал руки на груди, откидываясь на спинку кресла, изредка отвлекаясь на беснующуюся погоду, мы выходили курить на балкон, я тряслась, как осиновый лист, под пробирающим ветром, но старалась не подавать виду, сигарета дрожала в пальцах, стучала по зубам; Уильям не любил застоявшийся запах табака в помещении, но любил курить, поэтому нашёл компромисс с самим с собой, выходя на балкон. Меня он раздражал настолько, насколько возможно, но явного отвращения не вызывал. Сам же мистер Скандрел мою персону обожал, считая меня сокровищем и собственным птенцом, которого он взрастил и научил летать. Ты мне как дочь, говаривал он, никто из Мелкой дичи с тобой и близко не стоит, дорогая. Мне льстило его отношение, я же льстила ему в ответ. — Что ж, моя чудесная девочка, я действительно доволен твоей работой, — хрипло говорит Уильям, делая, кажется, сотый глоток шерри за сегодня. — Как ты смотришь на своё будущее? — Вы знаете, я глубоко предана Ордену, и готова продолжать охотиться столько, сколько нужно, и радовать Вас новыми шкурами, — не могу же я сказать, что постоянно пачкать руки меня уже несколько утомило. — Я хотела бы стать Членом стаи, но принятие таких решений лишь в руках Совета. — Джим и некое стороннее лицо докладывали, как идут твои дела, дорогая. Меня, Авила, сложно порадовать достижениями, но ты действительно заслуживаешь, скажем так, карьерного роста. — В моей голове отчётливо ударил колокол. Стороннее лицо? Кто это? Я слишком долго складывала два и два, тупо смотря на ухмылку Скандрела. В этой охоте не обозначали никого другого, кроме Джима. Он знал? Предположение у меня было, но оно не казалось правильным. — Неужто ты, душа моя, решила просверлить дыру в моём лбу? — Уильям театрально прикрыл ладонью предполагаемое место и противно засмеялся, оголяя золотые коронки.       В дверь постучали. Этот звук доходит слишком туго до моего сознания. Появился Леон и учтиво сказал, что к Скандрелу прибыли. Босс погладил бронзовую лису, посмотрел на меня. Я впала в ступор, происходящее перестало иметь значение, кожанное кресло стиснуло моё тело, вся неприкрытая платьем кожа покрылось липким холодным потом. Дышать стало сложно, воздух словно смешали с холодной водой, челюсти непроизвольно сжались, я поняла, мир снова содрогнулся, когда я услышала отчётливый острый стук каблуков. Каменная лестница, кажется, разрушается с оглушительным грохотом, когда каблуки остановились. И до пронзающей боли знакомый голос поблагодарил Леона. Я медленно развернулась, завороженно встала, как тогда, на сборище аристократов, мои глаза раскрылись. — Эдвена, как я рад, что Вы смогли почтить нас своим визитом, — Скандрел расплылся в улыбке, даже встал со своего места.       Эдвена. Она всегда была на шаг впереди. Она знала. Она — член Ордена. Тёмная лошадка, которая не подала виду ни разу. Она знала, кто я такая каждую чёртову секунду, с самого моего прибытия в Лондон. С самого отлёта из Лилля. Я не думала о ней так, я не могла вложить в её руки оружие, я не… Моё сознание вновь перевернулось. Я вижу её, идеальную, на высокой шпильке, в кроваво-алом костюме, с шикарной укладкой, но я не понимаю, что это та женщина, которая прибрала меня к своим прекрасным рукам. Я вижу, как ясный день, её мягкую улыбку, изгиб лебединой шеи, перетянутый тонкой золотой цепочкой с подвеской в форме четырёхлистника, её яркие голубые глаза, затянутые ледяным ветром. На женщине — ни капли, она словно пошла мимо ливня, а он, повинуясь богине, не тронул идеальный стан. Я потеряла всю суть происходящего, смотря на нее, как дикий олень на свет смертоносных фар. — Авила, — Эдвена улыбнулась мне и кивнула в знак приветствия. Прошла мимо меня, ближе к столу босса и чопорно пожала его руку. Разговор встал на ноги, в меня словно воткнули металлический шест, заставивший меня держаться слишком напряжённо ровно. Сесть я уже не могу. — Уильям, рада встрече. — Ты в Совете? — всё ещё обескураженно спрашиваю я. Мой голос слишком ровный, гладкий, как мраморная столешница. Даже не поняла, что сказала это именно я. — Да, дорогая, — Эдвена смотрит на меня и чуть ли не смеётся в лицо. Она играла со мной. Она управляла мной, как тряпичной куклой. Слышу, как голос в голове смеётся, издевается и напоминает, что меня предупреждали, но было не ясно, от чего именно хотели предостеречь. — Совет принял решение перевести тебя в Стаю, перед этим следовало… — я перестала слушать Уильяма, пялясь, как умалишённая на Эдвену, они оба мне что-то рассказывали о проверке, контрольном тесте, если угодно, сессионном практическом экзамене. Всё во мне рухнуло в один момент. Мои чувства рассыпались, больно ударив по голове. Могу ли я теперь не корить себя за причинение боли Эдвене?       Ливень всё не стихает. Я, как в бреду, стою, промокая под косыми каплями, попадающими под навес. Смотрю в бездонный лес, погружённый в дымку дождя, не могу думать ни о чём, холод пробирает до костей, оседает комом в лёгких и бьёт током мышцы. В голове все перестало укладываться, чего-то жду, сама не понимая, чего именно, отказалась от компании Леона, который в кое-то веки задался вопросом о моём состоянии. Сердце совершенно перестало биться, оставшись в коварных руках Аддерли. Во что я, чёрт возьми, влипла? Очередное «чисто по дружбе» на работе? Зато хоть в картах везёт… — Могу составить тебе компанию? — сама миссис лживая сучка почтила меня появлением. Ладно, она свою работу выполнила идеально, я даже не узнала, где у неё татуировка, прикопаться было не к чему. Но я так и не поняла, почему сразу нельзя было дать знак, возможно, это бы что-то изменило. — Не могу же я отказать тебе, дорогуша, — хочу выплеснуть весь яд последним словом. — После того, как ты говорила, как скучаешь по мне, — я смотрю на Эдвену взглядом, полным вопросов и догадок, стою, прислонившись спиной к деревянной облицовке дома и сложив руки на груди. — Я понимаю, как это выглядит со стороны, — женщина достаёт из кармана синего пальто пачку сигарет и закуривает, я отказалась. Первый клубок сизого дыма вылетает в дождь, и она продолжает. — Таким было решение Совета — не рассказывать тебе лишнего, чтобы ты самостоятельно завершила миссию. Но всё то, что я тебе говорила, всё, что было… между нами, — она запинается на последних словах и выдыхает, смотрит мне в глаза, пытаясь найти немой отклик. И, кажется, находит. — Это было правдой. Частичной, но правдой. — Пока я тут стояла, невольно задумалась. Где у тебя татуировка? — да, именно этот вопрос встал во главу стола. Будто больше меня ничего не интересует. — На рёбрах, слева, — Эдвена абсолютно бессовестно берет мою руку и кладёт на указанное место поверх всей одежды. Я невольно замираю. — Поэтому я не раздевалась, — и мы обе прекрасно понимаем, о каком моменте она говорит. Чувствую, как ледяная глыба, которую я придумала, между нами рушится. — Я смотрю в твои глаза и пытаюсь понять, как на кого ты смотришь на меня: на простую Охотницу? Любовницу? Очередную игрушку? — это то, что меня волнует на самом деле. Что будет потом — завтра или через год — пока что не так важно. — Как на человека, растопившего моё сердце. Я же сказала, что всё прошлое — правда. Я не разбрасываюсь словами. И уж тем более не стану играть тобой, — женщина держит мою руку чуть выше локтя и смотрит прямо в меня, куда-то внутрь, словно стараясь поселить свои слова прямо в душу. — Джим знал? — Эдвена молча кивает и, отпустив мою руку и сделав небольшой шаг назад, снова затягивается. — Кто ещё из Ордена? — М-м, ладно. Всё равно ты бы и сама скоро узнала. Саманта, — допустим, это уже лежало на поверхности. Всё-таки, Дэвис, по её же заверениям, близкая подруга Эдвены. — Татуировка у нее на внутренней стороне бедра, если вдруг тебе интересно. — Моя левая бровь невольно взмывает вверх, что очень смешит женщину напротив. — Ничего криминального, если так вообще можно выразиться при нашей профессии. Мы просто ездили на море с ней и её женой. В браке они, если ты помнишь, давно. Вафида, кстати, не из наших. — Мне дали полгода отпуска, вдруг ты не знаешь. Планирую вернуться в Антиб. Раз уж выпала возможность перехватить тебя, — я снова растерялась, поняв, при каких обстоятельствах мы встретились сегодня. — Э-э, поедешь со мной? Я бы задала тебе ещё много вопросов там, где потеплее. — Поехали. Я очень хотела выбраться на твою виллу, — Эдвена выбрасывает окурок куда-то за стеклянную невысокую ограду и поправляет волосы, которые не нуждались в этом. Она так быстро согласилась, будто только и ждала этого приглашения. Хотя, кажется, уехала бы даже без него. — Обстоятельства просто складывались по-другому. — Я улетаю сегодня, так что, буду ждать, — говорю я, подняв воротник пальто, чтобы не продуло шею. Очень вовремя спохватилась. Выяснять отношения в таких погодных условиях я больше не намерена. — Адресок хоть чирканёшь? — усмехается Эдвена, держась на расстоянии личных границ. — Неужели Совет не владеет такими данными? — Ради приличия надо же было спросить. Чтобы ты не думала, что я за тобой слежу, — женщина снова поправляет волосы. Я обращаю внимание на то, что с её безымянного пальца левой руки исчезло колечко. — А ты следишь? — с наглой ухмылкой спрашиваю я, на что Эдвена отвечает лишь одним красноречивым взглядом, означающим «ты считаешь меня маньячкой?». — Кто вас, аристократок, знает… Ты правда аристократка? — Да. И моё аристократичное тело тоже замёрзло. Как насчёт уехать? Ты — в аэропорт, я закончу кое-какие дела и приеду на твой берег. — Аддерли говорит живописно и певуче, растягивая безжизненные слова и складывая их в чудесную мелодию моих желаний. — Прекрасный план, — я отлипаю от стены и направляюсь к машине, внутри которой уже ждёт водитель. Этих бедняжек даже чуть жалко — Мелкая дичь, не сумевшая пробраться до Охотников.       Мысли о том, что я наконец вернусь в приятную погоду к моему морю, очень успокаивают и лишь на этих убеждениях я переживаю долгую поездку до аэропорта и кучу волокиты на досмотре, который мне удалось проскочить утром в сопровождении Леона и Алиана. Без серьёзных мужчин с меня готовы были снять последнее, то есть — платье, неприлично облепившее ноги влажным шёлком. Не думала, что я настолько похожа на террористку. Теперь я лечу не на частном самолёте, но в первом классе, где можно почувствовать некоторое отличие от всех, кто позади. Моя личная богатая жизнь встала на привычные рельсы. Сначала было слишком много мыслей, перебивающих друг друга, от чего я готова была на стенку лезть, от них спасла маленькая бутылочка красного вина, непозволительно кислого, что меня даже возмутило, но мне было лень выяснять отношения с алкоголем. Лёгкий градус ослабил гомон размышлений, сделав его белым шумом, ослабил тугую хватку верёвки вокруг шеи, я смогла вздохнуть полной грудью и это помогло задремать. Все тревоги рассеялись, и я почувствовала, насколько сильно проголодалась. И единственной мыслью перед погружением в сладкий сон было — поскорее поужинать.