It's a Brand New World

      Краш в какой-то рассеянности, ставшей ему в повседневности привычной спутницей, остановился у некрутого бетонированного лестничного подъёма к монолитной автономной входной двери точки контролизации. Наверняка его приостановили до сих пор свежие в голове воспоминания о первом приключении, из-за которого пришлось отбывать целых три дня временного заключения. Однако же никакой боязни от повторного визита сюда он не ведал, скорее наоборот, его больше донимает мысль, что он попался на удочку лишь по нелепости и необдуманности суматошного кролика. В необходимости отмечаться Краш не видел ничего раздражительного, разве что со временем это рутинное действие начинало наскучивать. Этот изъян с лихвой компенсировался неторопливыми пешими прогулками по бесконечному числу улиц, переходов, шагая невдалеке мимо автострад и авеню, всё больше впечатляясь историей создания всего, что он видит вокруг.       Это недосягаемое для его понимания окружение в условиях две тысячи шестьдесят девятого года. Условия, в которых он только-только начал уживаться, припоминая ту примерную цифру, которую назвал ему моложавый офицер Кромбальт – тринадцать лет жизни, и это ещё чтобы только более-менее освоиться. Его жажда информации и тяга к познанию не позволят удовлетвориться обычным, пресным и скудным более-менее, но и ум зазвенит во все колокола тревожным наба́том: у него нет и не будет столько времени, которое бы он посвятил жизни здесь.       «Да, мне уж точно не быть здесь полноценным жителем. Но тогда сколько мне ещё тут предстоит пробыть? Нужно срочно разобраться со всем, как только заселюсь в новое место. Только вот маркерных досок я там не видел. Ну, там мне на помощь придёт аж целый ассистент ячейки! Там явно куда больше инструментов, чтобы можно было всё схематично обрисовать».       На гребне волны собственных раздумий, Краш засмотрелся на большое информационное табло: все символы выделены жёлтым, а жирность шрифта гарантировала, что всякий заметит это место из любой части улицы. В представлении Краша здания всех государственных служб должны бы отличаться скучностью единообразия цветов и отделки символов. Не знай он, что это за место, счёл бы не иначе как за вход в кинотеатр. Содержащаяся же информация призвана развеять это иллюзорное впечатление: «Правоохранительная система Зоосектора. Точка контролизации кварца Фудинг». Ниже основной надписи следовало: «Осуществляемые уровни контроля», после чего следовал список – «периферийный, непрерывно патрульный, зональный, чрезвычайный (предотвращение образования военных конфликтов до межсекторного масштаба, а также по особым делам специализированных внештатных служб)».       Входной проём оборудован обильным, даже избыточным количеством средств слежения: на двух столбах, стоящих по обеим сторонам от входа, день и ночь неусыпно следили за обстановкой снаружи сферические камеры, излучая изнутри загадочный светло-металлический свет. Уже издалека он видел своё отражение на их поверхностях, в связи с чем он сошёлся в своём наблюдении, что помимо неона и гигантской инфраструктуры, в Секторе уделяют немалое внимание светоотражающим материалам и поверхностям.       На сегодня движение у главного входа было оживлённым: сотрудники в светло-зелёной форме, фуражках, от патрульных до вооружённых военных сновали взад-вперёд, озадаченные рабочими поручениями и вызовами. По этой причине дожидаться открытия подвижной двери не пришлось: курсирующий поток единиц не оставлял дверям ни единого шанса закрыться.       Краш прошёл в самое первое помещение, встречающее любого вошедшего – зал. Стены напротив выстроены полукругом. Каждый одинарный дверной проём в составе деревянных дверей из клёна, инкрустированных золотыми узорами, вёл в определённый отдел. Дверные наливного златого напыления ручки служили лишь в качестве декоративного элемента: оборудование, автоматизировавшее привычные процессы открытия и закрытия, лишало всякой необходимости каким-либо образом соприкасаться с дверями. Над дверными проёмами проецировались названия помещений лазурно-белым цветом.       «Ощущение, будто я попал в хоромы замка. Видно сразу, в этом Фудинге из всех углов веет богатством. Интересно, мусорные контейнеры на улицах у них тоже из золота?» Раздумывая, Краш направился по направлению к двери с надписью «Отделение приёма гражданских единиц». Отсюда он попадал в небольшую прихожую, прилично и без всякого шика меблированную рядами кресел с тёмно-красной тканной обивкой. Прихожая служила переменным помещением, больше выполняя функцию комнаты ожидания.       С удивительнейшей заботой об ожидающих, предусмотрены занимательные в пору ожидания удобства: шкаф для бук-кроссинга, которым любой желающий может занять себя на период ожидания, чтобы скоротать время, и, дабы занять другую свободную руку, непривычно массивный кофе-автомат. Глянув на шкаф, Краш прикинул, что вряд ли тут водится много любителей почитать; однако же, спросом источник книг пользовался, о чём свидетельствовали отсутствие явно зримого слоя пыли и местами неровно выложенные книжные ряды.       Краш даже и не думал уделять этому внимание, если бы в его голову ассоциацией не ворвалась мысль, – а мыслью этой стало имя Дугзу. Громыхнувшее в его сознании воспоминание на момент отвлекло от главной цели визита, внезапно раскрасив рутину дня. Но ничего, даже отдалённо похожего, он не нашёл: ни в одном из названии среди имевшихся книг он не нашёл хотя бы по отдельности сло́ва «восход» или «солнце». «Мне что-то подсказывает, что моё любопытство к этой книге зайдёт в тупик: либо такой книги вообще нет в природе и читать нужно «где-то там» с помощью чудо Интеграции, либо произведение к настоящему времени запретили – короче, куча вариантов можно перебрать».       Краш ещё раз опрометью оглядел полки. «Тут даже целые тома лежат. Это что, настолько гигантские очереди тут бывают? Самому можно написать, пока ждёшь, и прям в этот же шкаф и положить. Самоиздательством заниматься, ага», – ухмылялся он нелепости собственного хода мысли. Завидев, что некоторые из ожидавших смотрят на него с видимым любопытством, он поспешил отпрянуть от предмета неиссякаемого интереса и с должным терпением и образцовой усидчивостью дождаться своей очереди.       Интересоваться общеизвестным озвученным вслух вопросом «Кто последний?» не пришлось: распространённая и исправно функционирующая система ассистентов чётко и в однозначном порядке озвучивает, когда чей черёд наступает, называя полное имя посетителя и точное запланированное время его визита. Посетитель подходит к двери, после недолгих секунд сверяется личность подошедшего к двери и, если всё совпадает, подтверждает прибытие для всех тех, кому это нужно знать по другую сторону двери.       Краш никак не может свыкнуться, что такие многогранные и чрезвычайно удобные возможности Интеграции он бы стал воспринимать как нечто обыденное, ибо пик в век его технологий – электронные очереди с присвоением номера в этой самой очереди после нажатия определённых кнопок на сенсоре терминала. С Интеграцией все повседневные процессы, особенно те, что ориентированы на массовый спрос, работают с безукоризненной автономностью и с минимальным потреблением ресурсов, в том числе и самого жизненно важного для современной единицы Сектора – времени.       Дождавшись, когда объявят его имя и назначенное время прибытия, Краш задорно подпрыгнул с кресла, без задней мысли покинув очаг его тепла и комфорта. Он стоял у входа в отдел «Послесудебные процедуры. Пункт учёта участников уголовных дел, подлежащих проведению периодического контроля». Всё это звучало для него далеко не самым благозвучным образом, однако поводов беспокоиться и страшиться предстоящего визита ему никаких не было: это далеко не первый день, когда он входит в эту дверь.       Дверь, как по мановению волшебной палочки, беззвучно отворилась. Перед Крашем открылся вид на вытянутый сплошной длинный коридор, практически по всей длине усеянный по левой стороне сводами законов и правил в электронном формате, а по правой стороне – эстетической составляющей (портреты и фотографии видных блюстителей порядка и исторических фигур, единиц, активно способствовавшие деятельности правоохранителей) вперемежку со стендами розыска, в том числе особо разыскиваемых и опасных рецидивистов.       Дойдя до пересечения с двумя дополнительными коридорами – уже гораздо меньшей протяжённости в отличие от основного, – Краш подошёл к невысокой остеклённой комнате, в которой осуществлялся приём посетителей. Покинув комнату и выйдя из левого проёма, на него воззрилась дородная, коренастая овчарка в форме. Служащий густо пробасил, по какому он явился вопросу, но затем припомнил, что ранее он сюда уже приходил.       – На отметку по делу, да? – гудела овчарка с непроницаемо серьёзным выражением лица. – Потасовка в Кра́льсе, «Пьянота».       – Ну, как по мне, потасовка – звучит слишком громко, – умеренно улыбнулся Краш.       Ожидаемое продолжение мысли себя не нашло: он понял по угрюмой тишине со стороны служивой овчарки, что его мнение ему знать ни к чему.       – Я дожидаюсь офицера Кромбальта – у него отмечался.       – А, ясно, – опять загудела молчаливая порода. – Скоро прибудет, ожидайте. Проходите внутрь и ожидайте его там.       Овчарка резвым и ломаным кивком головы пригласила пройти в комнату.       Внутри небольшой комнаты с непривычно низким в отношении всех остальных помещений точки контролизации разместился письменный столик тёмно-кофейной лакировки, уставленный белёсой вазой с выпуклым дном, в которой томилось скудное количество орхидей, некоторые из которых каким-то образом успели обломиться в месте недалеко от бутонов. Правый угол занимали непонятного для Краша предназначения устройства: одно в точности воспроизводило форму бластера с острым наконечником, которым угрожающе смотрело на мир своим «колким» одноглазым взглядом; рама ребристая, у короткой рукоятки – пористая.       Следом он увидел некий набор разнокалиберных линз, встретив их присутствие с одинаковым непониманием: ни одного оптического устройства, для которого бы они полагались, он не наблюдал, кроме избыточного количества угловых камер, воззрившиеся хищными ядовитыми змеями под крутым наклоном на всех, кто находился в комнате, где Краш постепенно начал ощущать себя неуютно из-за давящей тесноты – не покидало ощущение, что его хитрым и очень неумным образом завели в ловушку: потолок вот-вот рухнет, захоронив его заживо…       «Так, возьми себя в руки, ну!» – успокаивал он себя. – «Третий день тут уже появляюсь – ничего ж не случилось».       Офицер долго себя ждать не заставил, не оставив Крашу время для детального изучения элементов окружения (прежде особого интереса они у него почему-то не вызывали, в частности из-за количества новых приборов и устройств на столе). Непривычность сплошной тишины, резко наступившей в отделе с уходом угрюмой овчарки, желанно для него нарушилась спешными гулкими шагами по тёмному линолеуму шашечного узора. Из-за стекла, однако, он наблюдал две приближавшиеся к нему фигуры: рослую и в форменной одежде аналогичного цвета он узнал безошибочно – офицер Кромбальт, торопливо ведёт рядом с собой некоего гостя заметно ниже ростом, в сравнении с ведущим казавшись сонным грибом, почувствовавшим долгожданный прилив дождевой влаги спустя знойную засуху.       – Здравствуйте, Краух! – крайне приветливый и жизнерадостный звонкий тон пронзил угрюмившуюся тишину отдела точки контролизации, томившегося в полумраке приглушённого света.       Он искренне обрадовался тому, как офицер к нему относится: казалось бы, ни с того ни с сего, с самой первой встречи диалог заладился и вышел в благоприятное русло. Кромбальт в его глазах – неутомимое небесное светило, комета, чьё сияние не угасало ни в подчас унылой обстановке помещений, ни в среде вечно недовольных и сварливых коллег по форме. Как только офицер с ним здоровается, с этого самого момента начинается затейливое и многообещающее шоу!       – Я тут, это… – отдыхиваясь, местами невнятно болтал офицер, – чуть по запарке одно срочное дельце упустил. Можно мне к вам ненадолго примостить одного своего пассажира? Он не шебутной, местами даже разговорчивый – не заскучаете. Главное не начинать разговор первым.       Дойдя до кабинета, Кромбальт просиял улыбкой и полностью выпрямился, прямым, как и его моложавая осанка, взглядом пронзив его выжидающий взгляд через оконное стекло. Рядом же с ним вяло и неохотно плёл свои короткие ноги представитель шиншилловых; назвать его просто «грызун» у Краша язык не поворачивался: в облачении светло-серого костюма, чёрной замшевой жилетки, обутый в тёмные туфли со скругленными носами, загадочный гость вызвал в нём тонну недоумения – отчего такой внешне представительный мистер угодил в точку контролизации? Впрочем, быстрее Краш подивился безвольности шиншиллы: голову устало склонил, взгляд – весь в пол, шёл буквально на доверии к офицеру, которого почему-то не озадачивало, как тяжеловато и неровно дышит ведомый, периодически хапая воздух ртом, причём с такой резкостью, словно в эти моменты он забывал, что значит дышать в принципе.       Краш в такие моменты терялся и далеко не с первого раза находил нужные слова.       – Ничего не могу сказать против, мистер Кромбальт, – деликатно начал Краш. – А… с ним точно всё в порядке?       «Да что за цирк, Бандикут! – ругал он самого себя. – Грызуно́к вот-вот от собственных вдохов задохнётся!»       – Я думаю, ему бы срочно доктору показаться, а не тут со мной торчать.       – Да вы не переживайте, у бедняги просто насыщенный денёк попался. Вот увидите, сейчас усядется – дышать сразу легче начнёт. Ну давай, добрый малый, проходи.       Гость чуть приподнял голову, зашевелив редкими, поблёскивающими на свету усами, и, уже без какого-либо сопровождения, вяло поплёлся в кабинет, обойдя угол и войдя в дверной проём, небрежно задев плечом стену. Что-то неразборчиво пробурчав, его шатнуло в противоположную сторону и, словно по непонятной инерции, зашвырнуло обратно в том направлении, в котором двигался. Краш уже как заправский, упорно готовившийся годами регбист, наловчился для ловли столь мнимой неваляшки, но тот нашёл в себе внутренние силы, чтобы совладать с собой, непослушным телом грузно рухнувшись в кресло напротив стола. Краш сопроводил его «торжественное водружение» себя на кресло озадаченной улыбочкой, тронувшей его губы.       – Вы… вы уверены, что всё нормально? – беспокойно осведомился он у офицера.       Кромбальт изобразил пантомиму, подогнув ладонью левое ухо и направив его в сторону нерадивого гостя, вслушиваясь в каждый звук с деланной суровой серьёзностью на морде. Краш решил подыграть, убедившись вместе с ним, что шебутной и вправду не издавал ни звука… что, однако, несильно-то Краша и успокоило: гость сгорбился, устало склонив голову и смотрев себе под ноги. С ужасом подумав, что он вовсе перестал дышать, Краш разубедил себя в этом иллюзорном наблюдении: он ясно видит под «сводом» головы утомившегося, как шиншилла дышит – пускай и редко, но глубоко. Тишина вокруг позволяла расслышать лёгкий свист при вдохе и выдохе.       – Ну, так уже намного лучше, – прозвенел Кромбальт, уперев руки в бока. – Вы главное не заговаривайте с ним первым, – повторился офицер, – и не проявляйте слишком много внимания… Ну, и лучше не трогайте бедолагу, пускай оклемается.       Краш на все сказанные слова энергично закивал. Чего уж точно он не собирался делать, так это сближаться с таинственным незнакомцем. Само соседство с таким неспокойным гостем уже наводило на него неладные мысли. Не менее печальнее было поймать себя на мысли, что эту сплошную тишину даже нечем разбавить, хотя бы музыкой, к примеру. Не сомневаясь, что отдел для приёма задумывался именно таким – глухим, охваченным полумраком и скудным на любой громкий звук – Краш довольствовался лишь прерывистыми, попискивающими звуками работы настенного оборудования и монтированных в навесных коробах приборов.       – Я ненадолго, не беспокойтесь, – уверенно заявил Кромбальт. – Я ж ведь раньше нигде раньше не задерживался, когда вы приходили в прошлые разы?       – Конечно, нет, – подтвердил Краш, смутно улыбаясь. – Да бегите уже! – невольно хохотнул Краш, пойдя на поводу у своей улыбчивости. – Ещё вам передо мной отчитываться. Главное, не забудьте дорогу обратно, – решил подшутил Краш вдогонку уходящему.       – Тут и года хватит, чтобы все ходы запомнить, – прикрикнул Кромбальт издалека, успев длинными гулливерными шагами дойти почти до конца коридора.       Краш же сразу ловил себя на мысли, что не смотреть на гостя и не проявлять его присутствию ни малейшего интереса, как он ни старайся, ни в коем образе не сможет – это ведь была самая настоящая пытка здесь! Ему охотно хотелось верить, что всё это время шиншилла попросту притворялся, дабы создать впечатление неповинного, а что важнее – больного, которому требуется срочная помощь. Однако же, всех подробностей Краш не знал, поэтому оставалось только следить за дальнейшим развитием событий.       Он тут же прикинул: отчего это он ждёт именно развития событий? Разве что-то должно случиться? Ему ведь попросту нужно дождаться Кромбальта. Да и тот явно понимает, что делает, оставляя наверняка вероятного подозреваемого… да ещё и без присутствия надсмотрщика. Напрягшись от такого тревожного умозаключения, Краш тут же успокоил себя: камеры в четырёх углах всё прекрасно видят и знают от и до обо всём происходящем здесь. Он спокойно кивнул своим мыслям и, посещённый чувством внутренней уверенности, чуть соскользнул со спинки, вытянув ноги, любуясь материалом своих брюк, как и тем фактом, что он уже не расхаживает по улицам, как босяк; а ещё, погружая себя в приятность недавних воспоминаний, напомнив себе, как его верная спутница в вопросах моды помогла приодеться со вкусом.       Гость создавал истинное впечатление уснувшего, как если бы он мучительно долго выжидал свою очередь или сутки не спал, проведя беспрерывное время в дороге, не задержавшись ни на одной остановке или забегаловке с заманчиво подсвеченной вывеской. Некогда разбушевавшееся в Краше беспокойство стремительно утихало: разодетый сонный гость даже не шевельнулся с момента, как уселся; он лишь утробно урчал, и даже начал похрапывать.       «Как тут можно не наблюдать за такой картиной? – забавляясь, думал Краш. – Кажется, его просто доняли сонным на остановке; он с недосыпа начал буянить, и понеслась, как говорится, душа в рай. А там уже и служивые тут как тут. Как ещё объяснить, что он даже без наручников? Нечего такого бояться, даже посочувствовать стоит», – пришёл к выводу Краш.       Протяжно и уныло замычав, «гость программы» томно выдохнул, а затем впервые подал голос, с тяжестью вялости в голосе спросив:       – Который час?       Краш впечатлился, что такое небольшое по своей конституции и пропорциям создание является обладателем столь мощного, явно просаженного спиртными и табачными мирскими «удовольствиями».       – Сорок минут четвёртого, – будничным тоном ответил Краш.       Он ведь правило не нарушил – не первым заговорил.       – Даж на часы не глянув? – тут же от спрашивающего поступил второй, на сей раз неожиданный вопрос.       – Так я тут по записи. Как сюда пришёл, от силы минут десять прошло.       – И з-за… за-зачем ж-ж-же меня сюда привели? – с нажимным негативом сыпал шиншилла вопросами.       – Вот уж и сам не знаю. Всегда думал, тут по одному только принимают.       – Всегда по одному! – резко гаркнул гость, заставив Краша выпучиться от режущего ухо густого баса на фоне тишины. – Значит, щас других упырей приведут и меня прям тут заколотят. Да-а-а, – кровожадно и недоверчиво сипел разбушевавшийся. – Хотя нет, я понял: у них всё по-хитрому, и они используют вас.       Краш вздрогнул от резкости движений шиншиллы. Он поднял голову, приложив над собой усилия, словно поднимающий многотонные грузы подъёмный кран, прикладывая не меньше усилий, чтобы держать её сколько-нибудь ровно. В безликих, стеклянных тёмно-серых зрачках зияла непримиримая злоба и ненависть.       – Вы ведь тоже мне не верите? Завербовали, гады, чтоб мне не верить и считать, что я – пустобрёх? – затрясся грызун, превращавшийся в комок непроглядной ненависти. – Не верите же, ну?! Совсем, я знаю, знаю это!       – Но во что, во что не верю? – заикнулся Краш, пытаясь прояснить ситуацию.       Подчас мозг – то могучее существо, которое больше всего на свете гораздо поработить его самого, удерживая в заложниках и не оставляя ни на минуту в покое. В такие моменты Краш впадал в крайности вплоть до готовности любыми средствами заткнуть все мысли в своей голове, заглушить их рой, перебить мухобойками каждую назойливую мошку из числа того гнуса, что кусает и жалит его до такой силы, пока слоями не начнёт сдираться кожа!       И сейчас это беспокойное существо в его голове – мозг – ясно предвещает беду: с этим проблематичным индивидом не стоит и пытаться заговорить. Краш получил уже знакомый ему укор совести в свой же адрес: сказал же офицер, не заговаривать с ним; Краш и не подумал, что ответы на вопросы идут в ту же копилку – и теперь в этой гневной копилке зазвенят все скопившиеся мелочи, а затем они посыплются горстями, задавив под своим металлическим весом.       – Во все мои слова и попытки убедить! – мятежничал грызун, угрожающе выставив перед собой руки и развернув пальцы по направлению вверх. – Я же вижу, вы такой же поганый червь, который трусливо боится признать, что всё именно так, как есть! Вам нужно видеть и слышать только своё! Собаки плешивые! Плесень болотная! Блевота поджелудочная! Мрази! Скоты!       Чертыхаясь на чём свет стоит, агрессор сорвался с места; не прошло и мгновения, как тот впился в воротник его блейзера загребущими цепкими лапами, силу и мощность хвата которых явно не стоило недооценивать, судя исключительно из игрушечности их небольшого размера.       – Вы тоже считаете так? Тоже считаете? – полоумно повторял он вопрос.       Краш опешил. Шок усилился зловонием амбре, исходившего изо рта шиншиллы: запах перегара был поразительно близок к выхлопному газу, валящего из глушителя.       «Да что опять за приключения?! На ровном месте!» – бесился Краш.       – Во что верю-то – скажите уже! – орал Краш, взорвавшись в паническом нетерпении.       – Что я угрохал эту красотку! – разорался в ответ агрессор, начав трясти его за воротник, ударяя спиной об стекло.       Полнейшая неожиданность вышибла из головы Краша всякое понимание того, что делать. Очевидным ответом было дать сопротивление, но легче это было подумать или сказать, чем претворить: шиншилла чрезвычайно профессионально навалился на него и поджал корпусом, не давая вырваться. Всё же, по старой сноровке Краш пытался растолкать внезапного неприятеля и хоть ненамного образовать дистанцию, чтобы смочь раскрутиться в фирменной манере и тем самым смертоносным бесконтрольным вихрем отнести оппонента к противоположной стене, пригвоздив, точно докучливого таракана.       Но ситуация безнадёжно уходила из-под контроля: грызун впился пальцами левой руки в его шею, начав плотно её сжимать.       – Обвиняете только на основе того, что видели! Слепые зверёныши! Ублюдки! Все! Каждый! – вопил нападавший, сойдя с густого баса на медвежий рык.       От такого звучания у Краша душа в пятки ушла: он ни при каких обстоятельствах и представить бы не смог, что такое невысокое, хиловатое существо может довести себя до такого исступления и вещать устами, кажется, самого сатаны! Все мысли проносились за секунды, которых он никак не смог бы сосчитать в приступе стремительно нараставшего удушья.       – А вы никак не поймёте, что этот гондон вернулся! Вернулся он! И опять принялся за старое! А чего ещё было ждать? Нахрена было ждать, когда надо действовать! Вот же, вот! Вот она ваша защита от преступности – выловить грызуна и сорвать на нём куш! Гнилая правоохранительная система! Параша! Секторная клетка!       Только сейчас завизжал сигнал тревоги. Камеры замерцали красным, и все четыре, висящие по углам, прицельно уставились на них. Поводов расслабляться, однако, не было: камера лишь зрит, но не протягивает руку помощи. Крашу становилось трудно дышать, но он старательно пересиливал себя, напоминая, сколько всего он успел пережить, и находя силы отчаянно брыкаться и расталкивать напавшего.       Но рвение и злоба этого маленького существа во сто крат превышали его миниатюрность… которая настолько обманчива, как и женская красота… О которой обезумевший и обмолвился.       Краш заслышал вдалеке с шумом отворившуюся с пинка дверь и звончайший топот выбежавших на сигнал сотрудников. Но прежде, чем дождаться их освободительного марша, нападавший сам начал сдавать позицию: остатки сил, кипевшие в нервно дрожавших стеклянных зрачках, сменились слабостью и частичным онемением, одолевшие шиншиллу вместе с непрекращающимся удушливым кашлем.       Суета в коридоре закладывала уши: спасатели примчались с молниеносной скоростью, будто и не заметив длины коридоры, решив срезать путь пробитием дыры в стене, либо в потолке.       – Не я… нет, не из-за меня… она… – сонным, немощным голосом лепетал нападавший, отпрянув от Краша.       На помощь прибыли Кромбальт и новый глазу Краша сотрудник, облачённый в аналогичную униформу, отличавшуюся цветом – белым, как и шерсть рослого, отбрасывавшего заметно большую тень в силу своего роста комондора. Невзирая на то, что весь объём шерсти закутан под покровом лёгкой флисовой униформы в составе верха и штанов, носимых как раздельно, так и в виде комбинезона.       Шиншилла из-за прилива бессилия терял равновесие и было бы упал ничком на спину, но благодаря сноровке и оперативности действий исполина комондора обошлось без травмоопасной ситуации.       – Сэр… Сэр Рэйчалз? – очумело выпалил спасатель в белом без фуражки.       Грудь обессилевшего сотрясалась от неудержимого и не прекращавшегося кашля.       – Твою же ж!..       Кромбальт стоял рядом с проёмом, не заходя внутрь, взволнованно глядя на происходившее. Краш ясно видел беспокойство, вырисовывавшееся на некогда лучезарной морде офицера, без всяких слов говорившее, как ему не по себе от случившегося и что ничем не помогает сейчас. Комондор же ловко вытащил из наружного кармана пиджака бирюзового цвета аэрозольный ингалятор, без всякого встречного сопротивления со стороны потерпевшего поднёс трубку к губам и, заведя трубочку в рот, пару раз впрыснул исцеляющее спасительное вещество. Ожидая улучшения состояния, комондор аккуратно усадил шиншиллу на место, с которого соскочил. В одночасье могучий и опасный хищник превратился в немощную тряпичную куклу, конечности которой квёло и безжизненно болтались на весу, пока комондор за несколько простых движений не перенёс пострадавшего на место.       – Ты на кой хрен его тут вообще оставил, Кромб? – По комнате разошёлся ещё один басистый, густой мужицкий голос, рявкавший каждое слово, как приказ к расстрелу.       – Я отходил только на пару минут, всё разом навалилось, – тараторя, объяснялся офицер.       – И чё ж никого даже присмотреть не попросил? – возмущался коллега. – Где контроль внештатных ситуаций? Куда делась твоя соображалка? Ваще берега попутал, парень! Даже не знаешь, кого мы чуть не угробили!       Побледневший от стресса Кромбальт помотал головой, переминаясь с ноги на ногу, как иголках.       – Причислен к фаворитному передовому ряду сухопутных контрнаступательных войск!       Даже без названия военного самого военного конфликта Краш сразу понял, про какую войну идёт речь. Не мог надивиться, как ему везёт на такого рода вещи: совсем недавно заходили разговоры про войну, а уже сегодня он ясно слышит её болезненно кровоточащие раны и резонирующие отголоски в лице живых легенд – участников, которым довелось её пережить.       – Ясно всё с тобой, – махнул комондор рукой.       Один только взмах такой ручищей перед глазами создал бы у Краша впечатление, что мимо пронеслось со свистом самолётное крыло.       – И как другие проглядели-то? – негодовал возмущавшийся. – Салаги у нас тут работают – вот чё я понял! В шары долбятся конкретно! Так, а вы в порядке?       Из-за застилавшей глаза командора шерсти Краш не понимал, куда и на кого тот смотрит, поэтому разобрать это удавалось только когда он смотрел в определённом направлении, в данном случае - непосредственно на него, – либо же предварительно сопровождал обращением по имени, как сейчас. Краш же всё это время отдыхивался, восполняя недостаток кислорода и нормализуя дыхание.       – Благо, да. Устроил взбучку, конечно.       Он удивился, услышав от исполнительного исполина слова извинения, произнесённые коротко и ясно, без излишних объяснений или сентиментальностей.       – Поговорим ещё с тобой по этой теме, но не здесь – не на камерах, – деловито прибавил комондор, полностью взявший ситуацию в свои надёжные, массивные лапы. – Беги вызывай медслужбу – он щас совсем никакой для допросов. Даже если придёт в себя, начнёшь расспрашивать – по-любому опять точно так же взорвётся, а нам этого не надо совсем. Только после восстановления продолжишь с ним, – заключил комондор в белом.       Пострадавшего исполин взял на себя – во всех смыслах: дождавшись, пока шиншилла более-менее ровно начнёт дышать, убедившись, что он спокоен и приходит в себя после срыва, комондор взял тщедушного на руки, расположил так, чтобы пострадавший лежал ровно и дышал свободно, и не спеша понёс.       Морда Рэйчалза заметно побледнела и осунулась, небольшой нос словно скукожился и врастал внутрь, уши-локаторы уныло повисли опавшей осенней листвой, глаза в бессилии сомкнулись. От пылкой ярости осталось лишь тяжёлое прерывистое дыхание, больше создающее впечатление, что больной попросту засыпает.       Этот день стал для Краша особенным не только тем, что ему удалось отметиться за рекордно быстрое время ценой ошибки и суеты офицера.             

***

             По пути в номер Краш усердно и нескончаемо раздумывал, иногда задумываясь даже над тем, как часто он стал быть склонным к задумчивости. В конечном итоге вся эта трансцендентальная парадоксальность мыслей сплеталась в такой Гордиев узел, который ему попросту не удавалось распутать. Осенившая его идея с едва развязывающимися спутанными узлами дала ростки новой затеи, как можно представить визуально всё то множество, которое не умещается в его голове.       Сегодняшний же день благоволил задумчивости и созерцательности холодными тёмными тонами вечера уходящего дня, в середине которого его ждало неожиданное потрясение. Он сразу же поймал себя на мысли, что уж шутки шутками, а ждать от этого Сектора приходится всего, чего угодно, а значит он всегда должен быть начеку. «А это я благополучно упустил, расслабив свои «пуфыстые булочки» с того момента, как хитрый тасманский дьявол в смокинге обмаслил меня подарками с ног до головы, – раздумывал Краш за прогулкой, намеренно не став пользоваться услугами такси. – Я всё ещё не верю, что за предоставленное… ВСЁ – резко произнёс он сам для себя, – ничего не придётся отдавать. Динго и Тайни давным-давно назвали свою цену: «У нас на тебя большие планы». Печально, что цена вопроса непонятна в цифрах, да и что она вообще неизмерима. Мутят воду, ещё и сообща».       Глядя перед собой оцепеневшим взглядом, он уверенно заключил: «Всё идёт своим чередом, Бандикут».       Ускорению шага способствовал поднявшийся прохладный ветер. От одного взгляда в небо Краша обуревал не только телесный, но даже своего рода душевный холод, холод абстрактный, холод мыслей и наводняющих сознание тяжеловесных дум. Однако, радостью для глаза выступала синева, обводившая контур редких облаков. Краш прямо на ходу любовался погодной панорамой, открывавшейся с простора улицы стройной линией, по бокам застроенной непрерывными цельными рядами разномастных зданий.       «Про что вообще говорил этот сэр Рэйчалз? Неужели кролик до сих пор не уймётся, а потому не переставая думает, как бы кого-нибудь на меня натравить? Надеюсь, в этом я ошибаюсь: версия на достоверность не претендует. А вот что он сказал про возвращение – боюсь, тут и думать нечего, он назвал имя, не произнося его – Аланит. Пора мне больше о нём разузнать, бедственный сигнал уже подан. Не сомневаюсь, Родгиза осведомлена о многом, что связано с этим кровопролитным именем, ведь в Секторе он наделал столько дело́в, что все единицы навсегда запомнили, сколько они готовы отдать за поимку… или за его отсечённую голову», – мрачно заключил Краш, ёжась от внезапного похолодания.       Вернувшись и приведя себя малость в порядок, отогревшись ароматным кофе, заказанным у даровитого бариста «Неоновой Мили», вкусно пахнущего тысячей тысяч оттенков благородного парфюма, Краш плотно взялся за затею у маркерной доски. Перед началом он ещё раз подумал, как и в первый раз, из каких соображений в номере пристроенного этажом выше отеля повесили маркерную доску. Отметя все лишние думы и вопросы в сторону, Краш записал заголовок всей своей задумки: «Спутанные узлы».       Ниже он, лишь изредка отвлекаясь на размышления и вспоминания, уверенно выводил пункт за пунктом:       - «Где искать сестру и занесло ли её вообще в Зоосектор?»       - «Чего добиваются от меня Тайни и Дингодайл?»       - «Пасадене 45 лет???» (Здесь он ухмыльнулся, затем сменил ухмылку на серьёзную вдумчивость)       - «Куда Дингодайл дел леденец, который он успело стащить из кондитерской небольшого городка Ве-Демонии? (он налип к карману бридж, потеряться при перемещении во временном разломе он точно не мог)»       - «О чём сказало Дингодайлу название – Ве-Демония? (он недобро оскалился, услышав это сочетание букв)»       - «Кто такой Аланит и почему он начал свою кровавую бесовщину?»       - «В опасности ли Пасадена, если Аланит, со слов шиншиллы Рэйчалза, вернулся?» («вернулся» Краш подчеркнул жирной чертой, а над именем Аланит пририсовал вишни)       - «Что за размалёванный автомобиль я вижу второй раз кряду, пока ехал по дорогам Сектора? (самый первый раз увидел на заправке – не помню уже, кто там вообще возле него стоял; затем этот седан промчался первый раз за поездкой к Фолину вместе с Кромбальтом и Мелиссой; и потом уже увидел на дороге второй раз – ехали с Гешем в парк, седан лихо обогнал на перекрёстке».       Пробежавшись взглядом по сравнительно небольшому перечню, он маркером красного цвета галочками отметил наиболее острые на сегодняшний день «узлы»: этими пунктами оказались первый, второй, шестой и седьмой. Без сомнений, нахождение сестры, благополучие Пасадены и предостережение её от кровавых лап некоего до сих пор ему неизвестного Аланита, известного разве что только в качестве извращённого и беспощадного маньяка, представляют первостепенный интерес, поскольку за обеих он ощущал свою личную ответственность: убеждён, что сестра затерялась по его вине и в нужный миг его не оказалось рядом, и что Пасадена не смогла добиться лучшего в своей жизни... Когда он её покинул.       Казалось бы, ни в одном из этих пунктов его вины нет, однако Краш Бандикут ведом отнюдь не чувством вины, а волевыми решениями и осознанием, какая ответственность день ото дня взваливается на его плечи.       Он озадаченно глядел на список, как если бы пытался гипнотическим взглядом воззвать к молчаливости выведенных букв и заставить эти строки говорить с ним, чтобы они наконец поведали свои сокровенные таинства, которые по сей день водят его за нос – вытянутый и ровный, с кончиком, напоминающим пучок художественной кисточки. Затем он мысленно спросил себя, всё ли он записал, без задней мысли ответив, что он расписал все свои «спутанные узлы».       Краш убеждён, что тугие узлы завязались вокруг следующих персон: Тайни с Дингодайлом – их союзничество и поддержка играют с ним двойную игру, в которой видна лишь верхушка айсберга их намерений; несмотря на то, что они подавно не говорят про планы на него, его эта фраза, одна на двоих произносимая, коробит не переставая; Пасадена оказалась брошенным на произвол судьбы уязвимым существом, пережившим военный период тогда ещё будущего Сектора; он непреодолимо заинтересован узнать о всех тягостях её жизни и понять, зачем она вообще решилась предать своё тело столь низкой и грязной торговле; ему ведь каждый день плохо от одной лишь мысли, что она всё время где-то там – и всегда в опасности, во власти похоти и грязных плотских желаний в отношении её прекрасного тела.       Вновь просмотрев все пункты, Краш уверенно кивнул новому приливу мыслей: да, он точно записал все-все «узлы». Возвращаясь к кругу персон, он также озадачился таинственностью и загадочностью Родгизы, равно как и тем, сколько всего нового она поведала за их первую встречу. Он сразу же пришёл к выводу, что Родгиза многим опытнее Мелиссы, причём не сугубо в силу возраста вороны: женщина отдаёт себя работе от и до, он это видит, он это понимает, не пытаясь в притворстве закрыть на это глаза. Идя вглубь этих рассуждений, он не понимал природу натуры этой мистерии по имени Родгиза, ловя себя на мысли, что не только игристые, энергичные и красноречивые, но и молчаливые и тихие особы завлекают его внимание подчас больше первых. Он убеждал себя, что дело здесь вовсе не в плотских утехах и том, насколько пробуждает чувства картинка, ибо его озаряло совершенно новое открытие – не судить о книге по обложке, а познав истину, обязуется быть молчаливее той самой рыбы Ду́гзу.       Краш схватился за голову: боже, сколько мыслей в этой, казалось бы, пустой, редко и почти всегда не по делу думающей голове! Краш созерцал себя са́мое – то, как необратимы изменения внутри него. Больше нет той мостовой переправы, по которой бы он мог вернуться к своему исходному состоянию, играясь с опасностями, как с огнём, и не задумываясь о завтрашнем дне – ведь завтра он снова будет лежать на песке и нежиться на солнце, как он это искренне любит глубиной всей своей наивной и доброжелательной души.       Зде́сь же нет даже ни моря, ни песка… И вот в горле сухим комом впритык застряла тоска.       С этой мыслью он уже принялся всматриваться в своё отражение в зеркале, умываясь в уборной. Оголённый торс, накинутое на плечи белоснежное махровое полотенце. Кругом чистота, порядок, хоть и простор небольшой. «Да мне и этого номера, честно говоря, за глаза. Не привык я как-то к хоромам замка и помещениям размером с самолётный ангар».       Красоваться и любоваться перед зеркалом тоже совсем не его удел. Сегодняшние же потрясения и вечерняя прогулка нагнали задумчивость, с которой он и глядел на своё отражение – и совершенно не мог узнать себя: чуть прибавил в росте, подкачанный, ясно виднеются мускулы, шерсть стала менее пушистой, малость даже огрубела и обратилась местами в буроватый, утратив не только яркий рыжий оттенок, но и хвалебную со стороны Пасадены «пуфыстость»; от рыжего осталось всего-ничего. По части цвета он совсем не унывал: жизнь в этом Секторе наперёд определила его потребность в перемене внешности, в противном случае его поимка была бы лишь вопросом времени.       Тут он выявил ещё один «узел» – куда пропал когда-то объявленный розыск Краша Бандикута? Буквально канул в лету. Разве его новое имя не так очевидно, чтобы вычислить его и выявить вполне себе незамысловатое сходство? Он покосился на раковину, глядя на нешустро, мерно лившуюся струю воды из крана, после зачерпнув в ладонь правой руки воду и плеснув на лицо.       – Пока что успешно выходишь сухим из воды. – Подмигнул своему отражению. – Но ничего, это дело времени: ещё искупнёшься. Уже второй энтузиаст хватает меня за шкирво́тину, так и норовя вышвырнуть за борт на съедение этой – как её там Геш назвал? – пустоши какой-то… Ну и память у меня на все эти заумные словечки! Как местные вообще всё это запоминают? Мне кажется, в земной жизни как-то всё намного проще, не? А так зайдёшь в какой-нибудь «Revex», кое-как найдёшь этот их транспортировочный узел, дождёшься, пока лифт в форме колеса прикатит… и всё, забыл, зачем вообще пришёл, – а всё спасибо престранному языку. Секстра́за? Как он там… Тфу! Какие ещё стразы, выдумщик! Сектра́за. Не, не так же… О-о! Кто-нибудь, займите меня чем-нибудь! – со слабосильной улыбкой на морде захохотал Краш, прикрыв глаза ладонью. – Кстати, я ведь на таких лифтах уже катался: только это в джунглях первый раз было, да и не лифты это были вовсе. Как белка в колесе суетился, употел насквозь, пока этот шар раскатаешь! Кучу раз рисковал, чуть не улетал – то в глубь джунглей, то прям в космическое пространство – по трамплинам да через ямы, у-у-у!       Краш хохотнул. То, что раньше вызывало ужас, теперь кажется ярким воспоминанием с принятием той мысли, что юные годы им прожиты явно не зря!       – Ну а Кортекс ой как постарался, конечно! – продолжал Краш диалог с «увлекательнейшим собеседником» – собой. – Так, держать себя в руках – это приказ, Бандикут! – с шутливой строгостью он показал на своё отражение пальцем. – Я покажу и докажу себе, что даже один смогу выбраться из ямы, в которую угодил, вернув сеструню Коко… А иначе мне некуда деваться… и некуда возвращаться без неё. Нафиг этот пессимизм – всё получится! Получалось тогда сколько раз – получится и сейчас. Да, да, точно! – радостно зазвенел голос Краша, и он воздел руки к верху, метнув мокрыми ладонями пару брызг на зеркало. – Это тот же город будущего – ты же в таких уже бывал и не раз, ну! Просто… тут…       Краш вновь призадумался.       – Просто тут много… всего. Тут уже нужно быть куда внимательнее… И ещё обзаводиться новыми знакомыми. Я уже сдружился с координаторами Тайни, а от Родгизы ещё узнал, что меня там среди координаторов обсудили вдоль и поперёк. Ещё сдружился каким-то чудом с офицером точки контролизации Фудинга. Да… Кромбальт очень общительный и задорный тип, хотя по работе у него завалов хватает – да как и у меня, чего уж тут. Да и этот лохматый пёс – я думал, он ему шею намылит будь здоров! То ли на камеры специально этого делать не стал, то ли… Не, уверен, этот здоровяк в белом славный парень, не такой, как другой напарник Кромбальта – Джефф, упитанная овчарка с вечно кислой унылой миной на морде; скоро так отъестся, что катится по полу будет похлеще меня – внутри шара.       Чего ещё только не увижу тут! Перед сном надо будет ещё записать кое-какие вопросы – завтра задам их Родгизе, раз есть такой уникальный шанс. Я не хочу злоупотреблять её временем – и так нанянчилась со мной! Вещей носи сколько влезет! Только вот шиншилла изрядно помял мне воротник на джемпере и остались следы когтей – жесть, конечно! Вот это я понимаю… – он умолчал. – Краш-тест.       И вновь подмигнул своему отражению.       – Крепись, парень! Не такое видал за свою смену. Завтра в ночь свидимся с Родгизой в этом их супернавороченном интерактивном зале. Да и сил, и внимания побольше будет, а то сегодня выволочки хватило – надо это всё в здоровом, крепком сне переварить.       Он в заключительный раз посмотрел на себя.       – Обещай, что всё исправишь, – вновь показал он на своё отражение пальцем. – И прекратишь уже эту клоунаду с разговорами с самим собой.              С чувством комфорта улёгшись в кровати, он предвкушал скорый сон, что обещал быть крепким, восполняющим и здоровым… не будь ему нежеланное сновидение.       Очевидно, потрясение дня, вызванное внезапным нападением взбеленившегося грызуна, поддело сознание Краша, раз оно целенаправленно вернуло его в тот же отдел точки контролизации. При этом имелись видимые различия: сознание решило провести радикальную перепланировку, заметно укоротив коридор, а на стенах развесив картины с видом на умиротворяющие природные пейзажи, что едва ли было похоже на место, в котором имеют какие-либо дела с преступностью, равно как и с поимкой, допросом и дознанием подозреваемых.       В точности как шиншилла разодеты Кромбальт и неизвестный ему по имени рослый и видный одной только своей наружностью комондор. Они весело и по-дружески разговаривали с ним о приземистых вещах. Создавалось впечатление, что они – его личные конвоиры, верноподданные, и это воспринималось Крашем как само собой разумеющееся, словно он занял почётное место Тайни.       Остеклённая комната сменилась богатым залом, отделанным в позолоченных тонах. Всюду настенные светильники из кованного железа тёплых тонов, приглушённый свет, атмосферная едва слышимая музыка. Краш задумывается, почему его сюда ведут, что он здесь мог забыть и отчего, что называется, шик и блеск сопутствуют ему: он ничего ещё не достиг, чтобы они юркой лентой богатого убранства вились у его ног, сопровождая по дороге к богатой жизни.       Напротив сразу же встречали уют и тепло каминной печи. Изредка колыхающееся пламя служило светом в конце туннеля, исполняя роль светлячка, развеивавшего остатки сумрака вокруг. Не отвлекаясь на разговоры разодетых конвоиров, внимание сопровождённого тотчас привлеклось огненным контуром, которым обвелась фоторамка на каминной полке. Такая же, как у него дома, только размером заметно больше – почти размером с мольберт. Затем он присмотрелся, убедившись в иллюзорности – ему показалось, это точно рамка.       Только фотографии нет. Уже нет – вспыхнула и растворилась в огненной вспышке. По углам торчали маленькие клочки, словно её силой выдрали в порыве сильнейшего чувства… Ревности, ненависти, зависти?       Он хотел подойти поближе и рассмотреть предмет неподдельного интереса: слишком уж не похоже на совпадение. Но как только он взял курс к камину, движение в зале ожило: гости сновали взад-вперёд, кто-то кружил в танце, официанты разносили подносы с яствами и наливным пуншем – и всё это движение казалось ненатуральным, невпопад, абсолютно неестественным. Танцующие следуют ритму музыки, которая играет разве что в их голове – это больше всего ввело его в смуту собственных раздумий.       Так же резко на Краша обратили внимание окружающие. И почему-то только сейчас он принял во внимание, что все находящиеся в зале – люди. Теперь Краш уже ощущает себя звездой космической величины, до которой все хотят докоснуться и загадать желание в надежде, что сбудется, претворив в жизнь самые заветные мечты. Верные конвоиры плотно держались возле него, с важным видом разгоняя не иначе как стаю папарацци, жаждущих долгожданных сенсаций. В этой сутолоке Краш медленными, небольшими шагами добрался до камина, огороженного полицейской лентой с предупредительной надписью «Не пересекать», протянутой вдоль серебряных небольших столбов, огородивших место с камином.       Огонь колыхнулся сильнее прежнего, резко успокоившись. Аромат дров, звучно и негромко, без «выстрелов» потрескивающих в печи, манил и очаровывал. Подойдя к каминной полке, он взял фоторамку за край. Бесцельно рассматривая пустоту и своё отражение в стекле, он резко дёрнулся от неожиданности – слева в углу треснуло стекло. «Краш», – эхом разошлось по залу.       Голос Пасадены; прозвучал мягко и несколько вызывающим образом. Обернувшись вокруг, ни единой души он не увидел.       Куда делась вся прорва людей вкупе с его сопровождающими?       Такие приключения ему не нравились, как и необъяснимые фокусы с исчезновением.       Он увидел, как коридор наполнялся самой какой ни на есть живой тьмой: темнота слоями накладывалась на стены и потолок, поглощая интерьер. Обрастая тёмными слоями, Краш наблюдал уму непостижимую аномалию с растягиванием коридора, точно он полотняный. «Эй», – услышал он сзади, на сей раз гораздо отчётливее; она прямо за его спиной, совсем-совсем рядом.       Но позади встретила лишь пустота. Загадочность происходящего ни к чему хорошему не вела. Краша обуял ужас от вида на стухшее пламя камина: ни тепла, ни света пламени, и угли не тлели – их, похоже, только-только насыпали перед укладкой дров и ещё даже не поджигали.       Непреодолимая сила выдернула у него из рук фоторамку, вынудив резко обернуться и посмотреть перед собой – и увидел, что он всего в нескольких шагах от центрального коридора. Как, если он только что смотрел на него издалека!? Краш сморщился и сдавленно, кисло улыбнулся. Сердце неумолимо колотило – оно просилось наружу, хочет выпрыгнуть и навсегда забыть про своего владельца, про грудь, что сжимала и норовила спрессовать в своей удушающей тесноте.       Пол коридора частично освободился из оков покрова тьмы, откуда потекло русло маленькой окровавленной густой струйки. Впрочем, на кровь было не похоже – цвет граничит между багряным и вишнёвым. Кровопролитие существа, в чьих венах текут отборные вина. Невинная шутка и фантазия не могли спасти его от жутких мыслей, когда из темноты повеяло смрадным запахом – до того сильным, что ударом кулака вдарило по стенкам ноздрей. Трупная вонь, гниль. Всего одного вдоха хватило, чтобы, кажется, наполнить этой мерзопакостью все лёгкие! Выпучив глаза, Краш, чуя опасность, ушёл прочь, заслышав раздававшиеся гулким эхом шаги.       Отродье ночных кошмаров следовало за ним, никуда не спеша: ему уже некуда идти и нигде не укрыться от тёмного хищника.       Краш заорал, что эта идиотская шутка и спектакль пора прекращать. Он изо всех сил звал офицера, но след кого-либо, кого он ещё минуту назад видел, давно простыл. Единственным спутником, оставшимся в зале, ему был душистый аромат духов, лёгкие оттенки и нотки ванили которых сплетались в причудливой и изумительной амальгаме. Он побольше вдыхал парфюмерные ароматы, дабы перебить трупное зловонье, бесчеловечно впившееся в его ноздри.       Слева от себя он повстречал ту, что звала его: рослая девушка-опоссум в облачении тёмного платья в пол и с оголёнными плечами смиренно стояла на коленях не поднимая головы. Она находилась в окружении зажжённых свечей серебристых канделябров. Напротив неё – арочный витражный оконный проём, по краям которого дымом сочилась тьма, пеплом оседая на полу.       Краша трясло. Коленки тряслись с силой землетрясения – чашечки вот-вот расколются надвое, и он калекой неподвижно, беспомощно падёт на пол. Замогильная тишина сводила его с ума. Ему так мерзко, что атмосфера праздника сменилась на что-то жуткое, религиозное, средневековое. Порочное инквизиторство. И она… словно бы на исповедовании.       – Пасадена, что тут за хрень творится? – жалко пищал Краш, укоряя себя в мыслях за утрату мужества и храбрости. – Д-давай пойдём отсюда, а! Ну давай. Хватит уже притворяться: да, у тебя отпадный артистичный талант, но тут всё не то, там коридор такой тёмный… и… и воняет – мерзость просто!       Девушка так и стояла на коленях неподвижно, озадачивая его тем, слушает ли она всё, что он говорит. В ответ она, всё так же сохраняя молебную позу, не поворачиваясь протянула левую руку, в которой держала рамку. Он увидел израненную, изрезанную, исколотую и испещрённую царапинами и порезами тыльную сторону руки. Кровь налипла на шерсть и застыла… кажется, так же, как и в её жилах: шёрстка бледная, цвет такой же, как и пепел окружающего их мрака, оседавший на полу, сочившись из краёв витражного окна; жизнь ушла из неё – но она есть вопреки здравому смыслу.       Она существует ради него одного.       Но она… не успела дожить по-настоящему.       Место на рамке, в котором была трещина, полностью окровавлено. Впившиеся в руку Пасадены осколки, очевидно, являются частью стекла фоторамки. Когда-то красивые, ухоженные женственные пальцы, сейчас же больше выглядящие как окурки, в бессилии опустили фоторамку; та упала деревянной рамой с оглушительным грохотом. Краша поработили пульсирующая головная боль и резкое потемнение в глазах. Его дыхание стало нервным и спазматическим от такого противоестественного грохота из той бездны, в которую его затянуло.       Когда боль прошла, он глядел на неё уже отчуждённо, холодно и безнадёжно. Безумие всего происходящего лишало его рассудка.       – Да что же… что же ты такое? – с гневным возмущение процедил он, стискивая зубы.       Слева Краш обратил внимание на потрескавшийся каменный письменный стол. По размерам он точно воспроизводил тот, какой он видел в остеклённом кабинете, где принимали посетителей в точке контролизации. Помимо свечей (все они затухшие, ни одна не горела), на нём лежало обломанное до середины копьё с обагрённым кровью наконечником. Судорожно протянув руку и сильно сжав ладонь, нащупав карательное орудие, он выставил обломанное копьё перед собой.       – Ты самозванка, – безучастно, вяло проговорил Краш, ошарашенно глядя на неё. – Водишь за нос… всех. Заставляешь всех делать так, как тебе нужно, притворяясь невинной, непорочной.       С каждым шагом он сближался с ней. За всё это время она даже не колыхнулась, как пламя в затухшем камине. Угроза с его стороны ей была совершенно безразлична.       – Ты всего лишь пустышка. Падаль… Отродье сатаны.       Он кинулся на неё римским легионером, вооружённым святым оружием против скверны, чтобы раз и навсегда сразить нечистую.       – Поганая фальшивка! – обозлённо заорал Краш.       Обратного пути уже не было. Пойман на живца.       Пасадена моментально обернулась, поднявшись с колен. Копьё пронзило её грудь, но ни остриё, ни древко не окропились кровью – она будто и вправду пуста физически, обескровленная такими, как он – изуверами, мучителями, несмышлёными и ослеплёнными созданиями.       – ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ НИКТО НЕ ВЕРИТ МНЕ!? – истошно заорала она, наполняя истерическими акустическими волнами голову Краша.       Её голос проник вглубь него, вытеснив всё его внутреннее «Я» с его внутренним голосом. Она повелевала всем его сознанием, она стала его голосом.       – Что такого вам сделала? Зачем меня преследуете? Оставьте в покое! Оставьте, все оставьте, уроды! Бандикуты плешивые! Плесень болотная! Блевота поджелудочная! Мрази! Скоты!       Женственность голоса пропала, сменившись чем-то потусторонним, астральным. Твари бездны разговаривали её устами.       Краш едва держался, чтобы не потерять сознание. Пасадена трясла его чаще и чаще, с такой непреодолимой и яростной силой, что он ощущал, как отходят зубы от дёсен, осыпаясь, как листья деревьев, а глаза постепенно выпадают из глазниц. Но эти глаза должны были до последнего видеть всё вокруг: свечи заколыхались, свет конвульсивно сверкал, из последнего сопротивляясь кромешной тьме, а девушка-опоссум начинала распадаться: кожа пеплом отслаивалась из-за интенсивности тряски руками, мёртвой хваткой пальцев вцепившись в его рёбра, а глазные яблоки вытекли, обнажив бездонную пустоту тех глаз, которые ни на кого больше никогда не взглянут. Из округлых ям текла вязкая, холодная, зловонная смола.       Порождение тьмы. Безликий ужас, пробуждённый его бездумным поступком и вероломством. Она ослепла окончательно… вместе с ним.       После она уже ничего не говорила, а лишь истерично вопила, как заправская банши, тряся своего ненавистного злопыхателя, пронзившего её насквозь, так долго, пока он сам куклой не распадётся на части, испуская наружу вместо кукольных нитей внутренности, жилы и вены.       Манифестация ада на земле окончилась для него теми остатками чувств, которыми он ощутил чью-то хищную хватку на своих плечах. Точечная боль в груди точно указывала, что нападавший, неведомый ему, сейчас так же пронзит его насквозь, как он – её.       Он ощутил эту дикую, неземную боль наперёд, ещё не получив фатальный удар. Аванс боли – вперёд пронзительного сквозного удара в грудь.              Краш с воплем подорвался с кровати, в истерике хапая ртом воздух и сдавленно вопя, чтобы не тревожить соседей, а главное – ни в коем случае не дать понять, что́ с ним произошло. Но едва ли он мог сдерживать себя в эти нестерпимо мучительные минуты. Он с ополоумевшим взглядом метнулся в ванную, рухнув целиком на дверь, после чего нервно нащупал дверную ручку и с усилием потянул на себя, так и норовя выдернуть её из двери раз и навсегда, оставляя дыру размером с ударный кратер.       Вдоволь наплескавшись проточной водой, Краш, охваченный судорожной тряской, поднял голову и посмотрел на своё отражение, узрев лишь помятый вид: вздыбившаяся, мятая шерсть, невесть откуда образовавшиеся круги под глазами, проявившиеся на глазных яблоках вены, лозами оплетавшими по краям, и весь он снедаем неугомонным тремором по всему телу. Заснул один Бандикут, а в ужасе пробудился уже совсем другой – вот он и не мог узнать себя.       Весь ужас, увиденный им, передался телесно потусторонним миром.       Он немо оглядывал своё изображение в зеркале несмыслящим взглядом. Хуже всего испытывать всамделишнюю боль, которая непропорционально и скачкообразно концентрировалась в том звере, что таится под покровом тыльной стороны его правой руки. Шипя, он со стонами превозмогал ноющую боль. Рука становилась ему якорем, утяжеляясь, точно оцинкованная. Собравшись с силами, он отворил окно, сразу как вышел из ванны, дабы напитаться свежим воздухом. Ночью ветер стих, однако желанные потоки от его дуновений сполна наполняли его изголодавшие лёгкие… и грудь, которую некто вспорол ему – во сне?       Или же это всё произошло наяву?       Одышка одолела его. Кошмар обратил его из юноши в великовозрастного старика. Понимая, что чем больше он нагонит на себя сумрачных и тревожных мыслей, тем хуже будет его и без того неотрадное состояние.       Ему предстояло долго терпеть обострение изголодавшего внутреннего зверя, с ужасом наблюдая, как чёрные вены колосятся своими окончаниями, которые, как он заметил, успели охватить куда большую часть руки.       «Давно эта дрянь о себе не напоминала. И кстати, я совсем забыл про слова доктора филина: он ведь сказал каждые три дня посещать его. Чёрт! Так он же сказал, что штука в моей руке сама мне обо всём напомнит. Класс, вовремя ты одумался», – шипя при каждой усиливающейся боли, Краш беспощадно распекал себя самого за забывчивость и халатность в плане восприятия своего по-настоящему опасного недуга, унаследованного после мутагенеза. Притом это уже второй случай такого эксцесса.       Впервые за долгое время Крашу стало не на шутку страшно, а все недавние обретения и светлые события омрачились глухой ночью, которую он проведёт совершенно бессонно, боясь выключать свет; боясь этого настолько, что страшнее для него погасить его, ибо может так случиться, что свет уже не включится, сменившись той тьмой, из которой его воспалённое сознание чудом вытащило, вернув в настоящий мир.       Но он всё меньше понимал, в настоящем ли он вообще.       Он не хочет увидеть выныривающее из кромешной тьмы безглазое лико сатаны в лице обаятельной подруги. Неправда это! Это совсем не так! Свет – его единственное спасение.       Нечто отвратительное, злонамеренное и подспудное испытывает его психику и нервы на прочность, как и на всеразличные стоические свойства, мол, удастся ли ему преодолеть пытки и не сломиться пред таким аномальным, монструозным натиском.       И не убоится ли наступления кромешной тьмы, угодив в коридор, что выхватил из его рук бесследно пропавшую фоторамку… Без её фотографии.       Свет – его единственное спасение. Но даже с этой мыслью Бандикута снедают внутренние опасения, что и силы света не развеют сгустившийся возле него мрак.       

I fear to turn on the light

      For the darkness won’t go away

***

      Неделю спустя, на следующих выходных ближе к полуночи Краш намеревался провести пару бессонных часов в пользу образовательной программы, посвящённой более полномерному знакомству с многогранными аспектами Неонии со всем её устройством (в отношении последнего он в первую очередь заинтересован силовыми и правоохранительными структурами – именно они могли сразу же зарубить в зачатке все его приключения, если бы не спасительная огрубелая и сильная рука Дингодайла, выхватившая его за шкирку стальной хваткой, уведя подальше от неприятностей).       Вот уже второй раз идя по коридорам с вычурным и богатым убранством, ведущим в так называемый, уже известный ему интерактивный зал «Неоновой Мили», Краш чувствовал себя особенно спокойно в обстановке, умиротворённой ничем не нарушаемым спокойствием. Ночная тишь нисколько не отдавала враждебностью, наоборот, навеивала необъяснимое ему внутреннее спокойствие и магию отдохновения. Все мысли о насыщенном, суетливом рабочем дне «на побегушках» тотчас развеялись. А самой настоящей наградой близящегося начала ночного дня стала Родгиза, очаровывавшая готическим веяниям, которое она источала.       Сегодня она облачилась несколько проще и даже современнее, однако тёмные тона всё равно преобладали во всей её наружности: кожаные, отдающие блеском латекса тонкослойные наручи, обвивавшие запястья её пернатых крыльев, серебрящееся ожерелье, составленное из звеньев миниатюрных рыцарских щитов; в облачении свободной полупрозрачной блузы и плотно прилегающих лосин женщина поражала воображение и без каких-либо усиленных стараний приковывала его оценивающий взгляд. Идя чуть позади неё, его интриговала видимость тёмного контура бюстгалтера, намеренно обнажаемого полупрозрачностью блузы, и подчёркнутая аккуратная объёмность талии.       Загадочная особа. Ей нечего скрывать и нечего в себе стыдиться, но при этом скромна, склонна к извинениям и даже иной раз окажется в смущении, задавая вопросы личного характера. Единственно, она отдавала предпочтение росту, не то компенсируя, не то дополняя всё теми же танкетками, возвышающие её, кажется, на несколько метров вверх.       Краш, сообразно своим внутренним убеждениям, даже не собирался лезть в её личную жизнь и ворошить залежи таинств только в угоду собственных мыслей и потаённых желаний. Узнав в общих чертах о невзгодах, пережитых ею, он сразу зауважал её, а потому не хотел допустить ни единой оплошности, которая бы подорвала её отношение к нему, дабы не спугнуть эту таинственную пташку.       Ему не хотелось стать пугалом для этой вороны.       Однако сюрприз ночного дня, загодя уготовленный ею, откроет ему совершенно невиданные горизонты её таинственной персоналии – двух отражений, сошедшихся меж собой и нашедшие своё воплощение в образе одной самодостаточной, скромной по натуре своей особы.       Примерно половину пути они даже не заводили разговор, ограничившись приветственными словами. Ему казалось, что она позволяет взять ситуацию в свои руки – начать разговор, а он всё его никак не начинал. Он всё так же испытующе и гипнотически глядел на её фигуру, причудливую талию – объёмную, весьма крупную и обтекаемую… Вызывает недоумение, почему на такой талии до сих пор нет чьих-либо заботливых, обходительных рук. Краш совсем не понял такого хода мыслей, которые не были ему свойственны, по-бунтарски встряхнув головой, зажмурился и ускорил шаг, поравнявшись с ней, дабы не изводить себя красой его вида сзади и этой соблазняющей полупрозрачностью блузы, воздушно сидевшей на её грациозном теле.       Про себя он замечает, как нелегко ему приходится в обществе девушек и женщин тет-а-тет; подчас это обращается в волны Девятого вала, преодоление которых требует от него титанических усилий. А их искусство изящно и красочно себя преподнести, приоткрывая завесу сокровенных таинств собственного тела, повергало в приятно шокирующий восторг. В любом случае, он никак не находил слов, чтобы описать это крайне неопределённое состояние, которое ещё не раз посетит его в необычайном обществе координатора Родгизы.       – Итак, о чём бы вы хотели знать в первую очередь? – заговорила она, развеивая тишину. – Как я поняла, вы обращаете особое внимание на правоохранительную систему?       – И это связано с тем, как сильно меня насторожил факт того, что сотрудники этих служб наделены законным правом убивать нас – простых мирных жителей! – округлив глаза, с нажимом произнёс Краш, стараясь не нагнетать обстановку обострением в голосе.       Родгиза восприняла жаркий выпад нерушимым спокойствием духа. Не было сомнений, он далеко не первый, кто выражает свою настороженность по этому поводу так бурно; это воспринимается более чем естественно в свете обозначенного им факта.       – Может, это выдумки местных сказочников? – насмешливо улыбнулся Краш, поелозив в кресле.       Он окинул взглядом широты зала, удивляясь, какое просторное место скрывалось от него в первый день визита в компании Мелиссы: места выстроены по аналогии Колизея; зрительские места кругом выстраивались возле центра в три кольца, а остальные места стройными рядами обрамляли те, что выстроены кольцами. Помимо этого, имелись небольшие балконные пристройки, располагающиеся невысоко от зрительских мест. Он даже и не понимал, можно ли собрать с «Неоновой Мили» столько желающих здесь собраться.       – Решили начать с вершины айсберга… – абстрактно рассудительствовала женщина. – Хотелось бы, чтобы это действительно была сказка, чья-то вольная выдумка, однако реальность в этом плане именно такова: представители силовых структур – официально в совокупности они называются контро́ллерами, в быту слывут контролёрами (это из наиболее цивильных и цензурных вариантов, которые мне доводилось слышать) – должны быть уверены, что, умертвив гражданскую единицу, они смогут подтвердить оправданность тех причин и обстоятельств, повлёкших за собой принесение непредусмотренных жертв. Для вас это наверняка звучит дико и шокирующе, но я не лгу вам – убивать контроллерам дозволено на законодательном уровне.       Краш тут же отошёл от некогда шутливой манеры. Хоть на морде и поблёскивал ретивый огонёк юношеского ЭНтузиазма, он понимал серьёзность того, что неоднократно слышал – и сейчас слышит однозначное подтверждение.       – Ну а если доказать оправданность не удалось… – начал он.       – Сразу же принимаются строжайшие меры вплоть до изгнания. Право, которым наделены силовики, как вы, конечно же, понимаете – мощнейшее оружие, которое, во-первых, не должно оказаться в ненадёжных и варварских руках, а во-вторых, обязательно должно быть на неусыпном контроле, в противном случае весь Сектор превратится в фильм ужасов наяву: «Резня бензопилой», «Улица Вязов» – вот во что это обратится.       Краш со сдержанной улыбкой закивал.       – Я даже удивлён, что никакой резни не наблюдается по сей день.       – Животные подвержены непреодолимому влиянию стадного инстинкта, – умозрительно подчеркнула Родгиза. – В большинстве случаев достаточно угрожающего предупредительного выстрела в воздух. Те, что проигнорировали этот сигнал или показали излишнее бесстрашие, познали участь выстрела на себе – встречей лицом к лицу с шальной пулей.       Краш всё больше убеждался, что в этой женщине сосредоточено нечто средневековое, воистину готическое, точно внутри неё сплелось несколько времён, если даже не эпох. Он всецело оценивал и воображал её талант в роли судьи, в чьих руках, а точнее крыльях вершатся судьбы единиц Сектора.       – К слову о пулях, – сошла рассказчица с метафоричности изложения на прямолинейность, – Ваше представление о вооружении Неонии…       Родгиза не знала, какое подобрать выражение.       – Можно смело выкидывать в помойку.       Краш всегда выходил на подмогу всем, кто затруднялся подобрать слово или выражение. Родгиза улыбчиво закивала.       – То есть никаких, пуль, снарядов, артиллерий, вертолётов, самолётов, – принялся перечислять он.       – Касательно единиц техники существуют два образца: конвенциональные и прогрессивные. В случае второго совпадение с названием удалённой от нас второй части Сектора неслучайно.       – Ну тут я уже понял, – заулыбался Краш, откидываясь на спинку кресла. – Так, а разница?..       – Первые – это все, что уже разработаны в земном мире, то есть заимствованные оттуда. Техника и вооружения – это всё вы встретите в знакомом для вас виде: танки, вертолёты, самолёты, истребители, бронетранспортёры, стационарные орудия, ПВО установки – никто не спешит отказываться от проверенных временем средств обороны и нападения, разработанных человечеством, даже наоборот, все средства, все до единого подвергаются модифицированию в области прогрессивных образцов (их ещё очевидно называют экспериментальными). Если же нам говорить обо всём существующем на сегодня многообразии модификаций… Боюсь, я тут тоже далеко не знаток.       Краш шире обычного принялся улыбаться, понимая альтруистичные намерения Родгизы: старается информировать всем, чем располагает.       – Или я вас перебила и вам, всё-таки, важнее в первую очередь знать особенности права «Вынужденная летальность»?       – О, это так в законодательстве называется? – подивился Краш, вскинув бровями.       – Извиняюсь, даже такую элементарную вещь вам не донесла.       – Бросьте! Рассказывайте. Наоборот, это мне ещё по губам надавать надо за трындёшь, что отвлекает вас! Давайте сперва, да, про это право и потом уже про вооружение. Мне вполне хватит знать, чем снабжают и во что экипируют контролёров. А у этих контролёров, кстати, что, есть какие-то системы прав? Ну, я имею в виду, что они прям так называются – правами.       – Правами и называются, – подтвердила Родгиза, с любопытством дожидаясь, пока он определится, когда ей уже начать рассказывать. – Конечно, «Вынужденная летальность» – самое ограниченное по своему применению право, оно распространяется исключительно на контролёров Сектора. Ни внештатный сотрудник, ни военный – никто другой не вправе убивать мирное население. Наверняка парадоксально для вас, – проницательно подметила Родгиза.       – А вот это интересно, – оживлённо бросил Краш. – Как в военных условиях избежать случайных жертв?       – Выходцы военных элитных предприятий и комплексов обязуются демонстрировать подготовкой и своими действиями опытность и мастерство, ибо они – лицо всей Неонии, её опора и живой щит. Даже не знаю, как вам донести, насколько строго и жёстко относятся здесь к военной системе. Это целая доктрина с морально-этической подоплёкой – то, что позволяет буквально программировать единиц Сектора и не допускать разнузданность за счёт того, что в их головах налажены система, дисциплина и порядок.       Родгиза выдохнула, пару раз небыстро моргнув. Он понимает, какой объём информации ему предстоит освоить и как непросто ей «разорваться» на все существующие отрасли Неонии.       – Разумеется, это идеальное состояние, которое, как и во всей нашей жизни, отличается от реального положения вещей. Но тем не менее, уровень контроля и мониторинга деятельности каждого военного безостановочно растёт. Даже сверх того, скажу вам, что право «Вынужденной летальности» способно распространяться и на них.       Краш округлил глаза.       – Контролёры… способны убить военных?       Родгиза кивнула.       – Но это действие допускается в исключительной степени – при авторизации данного действия (простыми словами - разрешается). Самостоятельно применить право контролёр Сектора не имеет правомочий; карается безапелляционно – изгнанием в однозначном порядке.       – Серьёзно: это когда берут и отправляют прочь из Сектора? Куда-нибудь там к чёрту на рога. Это нормальная практика для этой всей, чтоб её, Неонии?       – Правомерная практика, – уверенно ответила Родгиза. – Имеется полный перечень действий, единичное допущение которых обрекает нарушителя на ультимативные формы наказания, то есть на умерщвление или изгнание. Так что быть изгнанным – это ещё милостивое наказание, шанс остаться в живых и уцелеть…       Интерактивный зал погрузился в безмолвную тишину.       – Вот только выжить и уцелеть станет настоящим испытанием, потому что неизвестно, в какие условия тебя занесёт. И не выживешь ли из ума.       – А как вообще изгоняют? Где выход из Зоосектора? – задавался более глобальными вопросами Краш.       – Запускают в капсуле в открытое пространство, задавая определённый маршрут.       – Я слышал, что ещё телепортируют во времени.       Заявление Краша навеяло Родгизе состояние вдумчивости.       – И я тоже слышала, но однозна́чно этот слух подтвердить нечем. В Зоосекторе вы узнаете меньше половины информации о всей деятельности Прогрессорского сектора, его жизни, а также об экспериментальных разработках, в том числе военного направления. За последние несколько лет новостные сводки и репортажи сообщают о неудовлетворённости населения степенью информирования: многое утаивается, много дезинформации, искажения и без того заведомо сфабрикованной, ложной, трижды-четырежды переработанной и рафинированной информации – лишь бы знали не больше положенного. В «низах» это правда, для всех, кто «выше» – очередной повод для недовольства.       – Что же конкретно искажается? Ну да ладно, – перебил он самого себя, – может, это мы ещё успеем разобрать. Я делюсь всем, что успел узнать до настоящего времени, а там уже разбираюсь, что есть что.       – Я не поддаю версию с телепортацией особому скепсису – имеет место быть. Однако, я думаю, вы из тех, кто не поверит, пока не увидит собственными глазами. Подавляющее число экспериментов проводится именно в пределах Прогрессорского сектора, а информация поступает оттуда в невообразимо мизерном количестве.       – Есть, что скрывать.       – Определённо, – согласилась она. – Есть тайны, которым никогда не должно быть суждено стать явью, – сошла она на шелест шёпота, – иначе быть беде, а последствия её выльются в непоправимую катастрофу.       – Итак, все контролёры Сектора вправе лишать жизни окружающих, без разбора, в какой он социальной позиции находится, – рассуждал Краш, удивляясь подсознательно, откуда вообще в его голове такие сплетения фраз. – Не буду озадачивать вопросом, откуда вообще родилось такое решение. Можно узнать, за что меня, простолюдина бандикута, неповинного ни в чём и совершенно безоружного, могут пришить на месте?       Родгиза заколебалась, смущённо улыбаясь ребячеству, разившему от слов Краша.       – Не регламентируется, за что сотрудник в ходе выполнения операции может убивать. Правомерность причины по факту убийства изначально рассматривается в ТК…       – Точки контролизации, – понял её паузу Краш – перепроверить себя, знаком ли он с аббревиатурой.       Родгиза кивнула.       – Если приложенные объяснения подвергаются сомнению, формируется судебное дело и, соответственно, начинается разбирательство. Контролёр по завершению операции обязуется рапортовать подразделению, в котором он служит, о результатах операции. Целенаправленное утаивание информации о жертвах, или фактическом количестве ликвидированных единиц, как у них это документально обозначается, чревато уголовной ответственностью – и велика вероятность довести дело до ультимативных исходов в отношении уголовного лица, то есть контролёра.       – Ну хоть и здесь есть место справедливости, – облегчённо произнёс Краш. – Значит, есть реальный повод трястись за свою шкуру и не творить произвол.       – Именно так. Быть ответственным за всех пострадавших, а уж тем более – убитых. Не стану вдаваться в статистику, но количество сотрудников ТК, применивших право «Вынужденной летальности» и не оказавшихся способными отрапортовать правомерность его допущения, стало возрастать где-то после середины шестьдесят шестого года.       – И вот уже четвёртый год… – начал Краш.       – Пристально следят за показателями, равно как и за тем, чтобы уменьшить степень халатного отношения со стороны контролёров. Видно, при каких-то обстоятельствах система контроля деятельности силовых структур Сектора ослабла, дала брешь, а из неё уже и просочились нарушения и недобросовестность контролёров (это ещё мягко говоря).       – Кортекс не знает, кто хуже: военные или его верноподданные в Секторе.       Краш зачесал подбородок, выудив любопытную для себя мысль.       – Нельзя быть полноценно уверенным в ком-либо: даже вернейший из вернейших однажды предаст, как только выдастся удобный случай.       Родгиза взяла паузу. Он же словно предугадывал мысль, которая её посетила.       – Вот… этого Кортекс и добивается – повиновения, такого контроля, который не нужно поддерживать и следить ежесекундно. Разработать модель идеального в своей лояльности солдата, я бы даже сказала воина. Честно, – малость обеспокоенно заговорила Родгиза, – я и сама едва понимаю, к чему всё идёт. Я от многих слышу, что за завесой благополучной жизни видят скрытый ужас, а красивые картинки, афиши, удобства, что везде и всюду, наводят лишь иллюзию благополучия.       – И что на самом деле всё куда хуже, чем кажется? – задался вопросом Краш.       – Затрудняюсь сказать, где хуже, где – лучше. Всякому, в любом случае, хорошо и лучше, когда на него не влияют извне, а уж тем более когда он далёк от риска стать жертвой «случайной» расправы под знаменем «Вынужденной летальности». На сегодняшний же день я вполне уверенно могу сказать, что мы защищены и нас уберегают от злонамеренных, – но и это касается лишь видимых, очевидных угроз, вот как это случилось с вами.       – Вы имеете в виду… – озадаченно протянул Краш.       – Что есть злоумышленники гораздо хуже тех, кто пытается решить проблемы кулаками и огнестрелом – ими-то меньше всего занимаются. Что ж, повторюсь, для права «Вынужденной летальности» не определены границы дозволенного – жертвой может стать абсолютно любой; так же, как и не даны однозначные причины, допустимые для применения данного права. Наверное, вы спросите, как же тогда рассматриваются случаи, где в ходе операции оказались пострадавшие, либо убитые, и как вообще оценить, прав ли контролёр, применивший «Вынужденную летальность».       Для этой цели алгоритм проверки выложен таким образом: первое, униформа каждого контролёра оснащена фиксирующими датчиками, некоторые из которых дублируют информацию, записанную датчиками, встроенными в структуру огнестрельного оружия.       Краш слушал, затаив дыхание, не позволяя себе даже шевельнуться – настолько сосредоточенно настроился слушать оратора.       – В общей сложности, в ТК чётко знают за счёт активности датчиков и сосредоточенных в них телеметрических данных, что делает и чем занимается сотрудник, а главное в какое время и в каком месте.       Морду слушающего озарила улыбка надежды.       – Уже радует, что они все подконтрольные. А эта вся теле… ме…       Родгизу позабавили его попытки выговорить очередное озадачившее в произношении слово.       – Телеметрия.       – Вот, да, – кивнул так, словно выговорил сам. – Всё это исправно работает?       – За это несёт личную ответственность главный по ТК; в должности он называется…       – Дайте угадаю, – с ЭНтузиазмом перебил он, – контролизатор?       Родгиза хохотнула, бережно растирая левым крылом правое. Краш был просто уверен, что логика здесь не подведёт и безошибочно укажет верный путь. Видя блеск в глазах, Родгиза затейливо на него взглянула.       – Позиционер.       Краш звонко хлопнул – ставка пролетела.       – Перенято из технических терминов: так называют устройства, которые облегчают эксплуатацию оборудования, лишая необходимости его куда-либо перетаскивать, то есть всё работает в одном месте; отсюда и понимаем, что позиционер ТК – уполномоченная единица, контролирующая работу всех подразделений из одного места.       Краш горячо зааплодировал.       – Поразительно, Нео Кортекс! Настолько заморочиться, придумать всему название, а начальника ТК обозвать в честь устройства – как это на него похоже!       Под впечатлением Краш не ожидал получить со стороны Родгизы предупредительный сигнал:       – Вы с ним знакомы лично?       Он всеми силами старался показать, что этот вопрос ни в коем разе не застал его врасплох. На самом же деле такой простой вопрос способен вмиг выдать его с головой. «Ну конечно, я же Краш Бандикут – не раз настучал ему по макушке его большой головы, у которой горе от ума!» – так и неслась из его уст правда матка. Он – пистолет, и если предохранитель не сработает, он совершит фатальный выстрел – себе в висок; этого никак нельзя допустить, ошибки быть не может. Любой из числа «не старых добрых знакомых», прознающий про его реальное имя, поставит ему на шахматной доске окончательный и бесповоротный мат.       – Да если бы: – позитивно выдал он с максимально безобидным и ребяческим смехом, чтобы не быть воспринятым всерьёз – про него так убедительно рассказывают, что нетрудно представить себе, какой он кровожадный зверюга и из каждого готов подноготную выгрести.       А сердце ретиво, неугомонно стучит. Тревожные сигналы, набатный заливистый звон – он наводит на себя подозрения!       – Это я от удивления, как один человек столько всего мог вообще придумать, – принялся уводить себя Краш с «линии огня». – Какой ум!       – И вправду, – спокойно среагировала Родгиза.       Но даже её внешнее спокойствие не успокоило его: он без понятия, что́ она могла подумать в этот самый момент. Если бы только сработала Интеграция и он услышал у себя в голове её мысли…       – Но это не одна только его заслуга.       «Хотя он всегда будет думать, что заслуга как раз его и только его. «Evolvo-Ray» ведь придумал он и собрал от и до тоже лишь он один – сам, своими руками, великий ум! Брио и рядом не стоял».       За размышлениями он заметил её любопытный взгляд. Вороне явно было неудобно задавать вопрос, о чём он думает, но в её сосредоточенном взгляде нескрываемо читалось: «Что у вас на уме?» И вновь он ловит себя на излишней задумчивости: что белка Мелисса, что именитый адвокат филин Фолин, что офицер Кромбальт – все в эти моменты глядели на него, как на чудака. «Дрянная статистика. Пора над этим серьёзно поработать», – дал он себе зарок.       – Так, опять я вас перебил!       – Вы не перебивали. Вас переполняют впечатления – это вполне естественно для любого, кто с каждым днём узнаёт что-то новое.       В её равномерном голосе и поставленной речи Краш нашёл для себя неожиданный прилив успокоения.       – И мне приятно знать, насколько вы заинтересованы в познании своего окружения. Моё обязательство – помочь вам с этим всеми доступными мне способами.       Мило улыбнувшись, он попросил не утруждаться до такой степени ради него.       – Я едва имею дела с любознательными клиентами, – разъясняла она. – Умы большинства занимают приземистые вещи. Я не ставлю это в укор кому-либо, этим я говорю, как много тех, кто не хочет интересоваться многими вещами, что вокруг них, глядя только перед собой. Повседневность выедает – мы привыкаем, делаем то, что привычно, то, что научились делать, а в промежутках времени уделять время себе за отдыхом да в досуговых заведениях.       Итак, вернёмся к заинтересовавшей вас телеметрии – и про позиционеров не забудем, – с лёгким, девичьим кокетством звонко прибавила она, что изрядно его умилило. – Когда вы на высокой должности, на вас висит высокая ответственность. Каждый позиционер дружит с головой, а потому понимает, насколько жизненно важно, чтобы каждый контролёр был экипирован и всё в его экипировке исправно работало. Дальше про вооружение. Любое, абсолютно любое огнестрельное оружие оснащается датчиками. Думаю, вам всех подробностей не надо?       – А вы… владеете этими подробностями?       – Мой муж пережил войну. Не раз общалась с его сослуживцами и проявляла такой же, как и вы сейчас, интерес. Много высматривала в исторических музеях, за счёт знакомств мужа и его друзей получала доступ к гораздо большему количеству источников информации, касающихся аспектов экипировки и вооружения.       – Уау! – фирменным звуком выдал своё удивление Краш. – Простите, что засомневался…       – Не стоит, мистер Краух.       – В вас, правда, много неожиданностей.       – Спасибо, – улыбнулась в ответ Родгиза, сложив крылья друг на друга и опустив их перед собой книзу.       – Так что там эти датчики делают? Да, б-без подробностей, – впопыхах заикнулся Краш.       – Передают всю информацию об оружии. Первостепенной информацией является физическое местонахождение оружия – находится ли оно в непосредственной близи от сотрудника, – а также место применения и количество произведённых выстрелов в течение дня.       – О-чу-меть! Ладно, я молчу, давайте дальше, мисс Родгиза, – пресекал он в себе всякие попытки увести информативную сводку не в то русло.       – Таким образом, экипировка каждого контролёра связана с его вооружением. Всё, что касается несмертельных средств вооружения, контролю не подлежит. Готова объяснить, почему так всё устроено.       Краш молча и интенсивно закивал.       – Что мы имеем из всего вышесказанного: есть сотрудник, есть его экипировка и его вооружение в том составе, которое полагается в соответствии с типом осуществляемого им контроля.       – У всех разное оружие?       – Именно у каждого типа контроля, – ответила Родгиза. – В двух словах, для патруля нужно такое-то вооружение, для разведчиков, спец. бойцов, сотрудников по экстренным ситуациям и вызовам – уже совсем другое. Иначе говоря, масштаб типа контроля определяет степень вооружения. Почему не отслеживается состояние неогнестрельного оружия – оно попросту неприменимо кем-то, кроме контролёров. К примеру, возьмём электрошоковые виды оружия: будь то дубинка, телескопическая трость, перчатки – всё это будет простой оболочкой в любых других руках. Взаимосвязь экипировки и вооружения, как мы понимаем, не позволит вам задействовать весь потенциал электрошокового оружия, потому оно менее опасно в ваших руках. Так и со всем остальным неогнестрельным оружием: политика такова, что если оно и попало в руки третьих единиц, то необходимо гарантировать минимальную степень угрозы, которую оно может представлять в руках того, кому оно совсем не полагается. Да, вы опасны с электродубинкой в руках, но в вашем распоряжении лишь оболочка – считайте, палка в руках, да не более того.       – А-а, я понял, да-да: дубинка на руках, но работать она у тебя не будет. Палка, да, ха! Это как игрушечный пистолет без батареек.       – Верно-верно, – засмеялась Родгиза. – Вы умете объяснять коротко и доступно.       – А где надо подробнее – там я проседаю. Я считаю, ваша работа координатором изумительно научила вас изъясняться и досконально разбираться в вещах.       Она сделала ему лёгкий поклон в знак благодарности.       – И так всё обстоит для каждого контролёра, точно? Без каких-то там исключений или супер-мега Привилегий.       – Без каких-либо исключений и дополнительных Привилегий. Утеря вооружения – непозволительная «роскошь» для контролёров: вы наверняка понимаете, что с них это потом взыщется, и простым выговором в иных случаях уже не отделаться; всё зависит от регулярности прецедентов, связанных с утерей выдаваемого оружия. В конце концов, это материальная ответственность, а уже эта ответственность идёт по цепочке: этот потерял, тот, кто во главе его подразделения, сразу получит нагоняй со склада вооружения, а оттуда ещё доложат вышестоящим об утере – и вы понимаете, к чему всё это придёт.       – У-у, конечно, – присвистнул Краш. – А нет такого, что на это могут закрыть глаза?       – Тут уже сравнивать нужно. К году так сорок девятому вся эта система учёта и контроля начала своё развитие, и, стоит сказать, отличается устойчивостью и стабильностью, не переживая кардинальных перемен и развиваясь так же стабильно, как и была разработана в самом своём начале. Даже если кто-то прибегнет к хитростям, рано или поздно им прилетит большой привет из Сектората. Одним словом, в ТК бесполезно жонглировать подменой фактов и играться с огнём, если не знаешь, как все эти дела воротить так, чтобы не засветиться и не быть пойманным с поличным. В правоохранительной системе беспорядки имеют место быть, по большей степени, совсем в других моментах – таких обыкновенных вещей, как оприходование экипировки и вооружения, это не касается, там вопросы поглобальнее.       Так что не сомневайтесь, там всё железно: потерял – отвечай! Не ответишь так – ответишь головой. В чём точно не приходится сомневаться, так это в порядках, установленных среди контролёров и всех военных. Только задумайтесь, какой над ними контроль, и уже поймёте, что вилять хвостом не так-то просто. Вот именно в свете всех этих тонкостей каждый трижды подумает перед тем, как согласиться на то, чтобы заступить на службу. Тут нужно понять для себя и принять, сделав это сознательным выбором. Раздолбайству и халатности там места нет.       Краш выпячивает губу и напускает на себя серьёзный вид, закивав в знак того, насколько всё для него звучит убедительно, особенно когда Родгиза сошла на разговорный диалект.       – И всё это оправдано всеразличными бонусами и достойным жалованием. По справедливости: послужил на совесть – заработал в радость!       Краш широко улыбнулся.       – Ещё я почему-то думаю, что вам интересно знать, насколько вообще стоит опасаться иметь дела с представителями силовых структур – с контролёрами Сектора.       – Да, есть такой вопросец у меня, – впечатлился Краш её неиссякаемой, распространяющейся вовне проницательности.       – На самом деле, между нами говоря, они внутри себя сами все как на иголках: и в заработке преуспеть, и дурную репутацию не заработать. В целом, большинство контролёров ТК единицы толковые и с головой на плечах. Обычно начинают бедокурить, когда дела идут чуть ли не в преисподнюю или когда терять уже им нечего и они отрываются на других, злоупотребляя должностными. Есть просто сами по себе гнилые типы, не способные совладать со своими настроениями и мыслями в условиях стресса. Случаи применения «Вынужденной летальности» показывают, что, по сути вещей, они происходят всего в двух конкретных случаях.       Краш встал с места и сделал уверенный шаг в её сторону, непреодолимо желая слышать каждое её слово, стоя с ней на одном уровне.       – Либо контролёр злоупотребляет должностной в каких-то личных целях, либо по случайности или своей же оплошности убивает гражданскую единицу, то е́сть всего два фактора: преследование личных целей и случайность, непредусмотренный случай, стечение обстоятельств (кратко всё это статисты назвали ситуативностью). О внутреннем страхе я также делала выводы со слов знакомых и друзей мужа (а общалась с ними и слышала от них немало) – где надо, я умею добыть информацию и убедить других сообщить её мне.       Она вдруг прицельно на него посмотрела и довольно улыбнулась. Он восхитился, как богато рядит её одеяние под названием гордость, причём незаносчивая, некичливая, а мудрая, чуткая и к месту.       – Внутренний страх… э, вызван боязнью воспользоваться правом «Вынужденной летальности»?       – В точности так. Для всех, кто умеет думать головой, это право каждый раз нужно отвоёвывать и доказывать, так что многим проще им не пользоваться. И к тому же, это вопрос нормы, морали и чести: ты несёшь реальную ответственность за благосостояние всех единиц Сектора – будь добр нести долг своей службы с уважением к себе и к окружающим. Это, опять же, идеальное состояние…       – Я вас прекрасно понял и полностью разделяю эти замечательные слова. – Впервые за их сегодняшнюю встречу он не побоялся прервать Родгизу. – Но мир вокруг не таков, каким мы хотим его видеть в идеальном состоянии.       – Верно, – согласилась она. – Но нам идеалы и не нужны. Достаточно порядка в голове и в деяниях наших, в понимании всех, кто нас окружает.       Краш облокотился на стену, тарабаня пальцами правой ладони по левой руке, словно искусный саксофонист.       – Что-то ещё желаете знать или стоит обобщить сказанное?       – Знаете, я моментально теряюсь, когда слышу много всего нового. Не знаю почему, эта «телементия» – или как там её? – всё из головы нейдёт.       Он прыснул смешком.       – Да, именно «телементия», – подыграла Родгиза его исковерканной версии, посмеявшись.       Ему стала крайне симпатична её оживившаяся от смеха грудь, мерно вздымавшаяся, словно выходящее из-за горизонта солнце.       – Давайте тогда я и обобщу, что и как понял: – Краш инициативно взял право голоса в свои руки, – получается, выбор службы военного – это выбор, как вы сказали, сознательный. Ну, так оно и было всегда, мне кажется, за исключением того, какое тщательное и пристальное за ними ведётся наблюдение. Это же никакой личной жизни!       – А о какой личной жизни идёт речь, когда ты на службе?       – Ох как это в духе Кортекса! Знакомый почерк.       Он выпучил глаза, понимая, что уже дважды себя выдаёт.       – Я… я имею в виду… – засуетился он, спасая себя – утопающего в море лжи.       – Что много о нём слышали от других и что всё это соответствует мерам, которые он принял. Тоталитаризм.       – Всё верно, вы абсолютно правы.       Она же и спасла его из утягивающего моря лжи.       – При этом военные не обладают правом убивать гражданские единицы – прям совсем ни одной, верно? – спросил он, наклонив голову и посмотрев в её сторону.       – Ни единой. Как и в случае с контролёрами, их прямой долг – защищать мирное население. Однако же, так законодательно установлено, что таким правом обладают исключительно контролёры.       – Что слишком странно: – с хрипотцой выдал Краш, чуть нахмурившись, – военные явно «дальше» от населения, чем контролёры. Ну… я имею в виду под словом «дальше»…       – Я поняла вас, – утвердительно кивнула Родгиза. – Ведь непосредственный контроль всего пространства Сектора осуществляют именно контролёры. Увы, здесь я не могу вам внятно объяснить, почему законодательно установилось именно такое решение.       – Я ещё навидаюсь странностей в этом Секторе, даже не сомневаюсь. Вот, а эта «Вынужденная летальность» – палка на двух концах.       Он призадумался над сказанным.       – Ну или это, да, острие бритвы: здесь путь только один, и разница в том, воспользовался ли ты им или нет. Хорошо работает для тех злыдней, кто захочет воспользоваться этим правом в личных целях. Но-о-о… этому цена дорога, так?       – Именно так. Особенно когда вы – служащий, и слежка ведётся круглыми сутками. А ещё вы напичканы буквально с ног до головы датчиками. Можете воспользоваться знакомствами, чтобы их как-то перенастроить или отключить, но и эта фикция вскоре станет явью, независимо от того, насколько хитёр и продуман ваш коварный ум. Одним словом, махинации с инвентарём к добру однозначно не приведут.       – Тогда мы делаем вывод, что всё сбалансировано?       – В плане? – с оживлённым интересом воззрилась она на него.       – Что раз у тебя есть такое право, ты должен ясно понимать, где оно применимо, а попытки скрыть факт злоупотребления этого права – игра в «Однорукий бандит»: в большинстве случаев ты точно проиграешься.       – Совершенно верно, – пару раз хлопнула крыльями друг о друга Родгиза, оценивая его рассудительность.       – Каждый контролёр и военный подконтрольны… – говорил он больше себе. – А… – не знал уже, что спросить. – нет, тут уже и спросить нечего. Разве что узнать, насколько надёжно работает система контроля.       – Без пафосной рекламы и преувеличений в моих словах – превосходно! Обратите внимание, что прошло достаточно лет, чтобы развить систему мониторинга до должного уровня и проработать все возможные её недостатки. Это уже больше вопрос к финансированию, а финансирование, в свою очередь, уже базируется, прежде всего, на занятости населения и их вовлечённости в развитие условий проживания посредством наработки системы Привилегий. К слову, эти показатели особенно стремительно начали расти: единицы Зоосектора стали больше и охотнее верить в создание надёжного будущего, в котором обеспечат грядущее поколение всеми нужными благами.       Вновь секунды вдумчивой тишины в интерактивном зале.       – Насчёт силовых структур мы с вами с уверенностью скажем, – продолжила Родгиза, – что с их стороны злоупотребление полномочиями пресекается на корню. Суровые и жёсткие парни и мужчины, стоящие на защите Зоосектора, требуют таких же суровых и жёстких мер контроля и дисциплинарного взыскания. Так уж устроено: там, где послабление, там и злоупотребление. Это не означает наличие необходимости за каждый лишний шаг карать избиением розгами, а применять ответные меры именно в нужный момент, и что более того – обоснованно.       Ещё же, обобщая для вас, понимаем, что в каждом кварце Сектора имеется по несколько ТК. Их количество напрямую определяется количеством районов, из которых состоит сам кварц. Более того, вооружение каждого кварца уникально, так как осуществляемые уровни контроля в них варьируются.       – Вон как! И в каждом ТК имеется свой… этот самый…       – Позиционер, – проницательно напомнила Родгиза, – обеспечивающий работоспособность всей ТК, всё верно, мистер Краух.       – Тогда всего два вопроса: – оживлённо и с огнём в глазах затараторил Краш, – сколько уровней контроля выделяют и чем вооружают контролёров (можно рассказать только о наиболее распространённом вооружении).       – Не вдаваясь в специфику каждого кварца, я поняла вас. Всего существует пять уровней контроля, осуществляемых на территории кварцев Сектора: регулярный, иррегулярный, зональный, порционный и централизованный. Первые два уровня основаны на патрулировании. Здесь, думаю, детали не нужны, и так понятно.       – Да, что контролируемая территория всегда под присмотром контролёров, – сказал Краш.       – Иррегулярный означает, что на заданной территории требуется меньше внимания со стороны контролёров, главным образом ввиду тех обстоятельств, что такие территории уже обеспечены автономными средствами контроля внешней обстановки и ситуации в режиме реального времени, и что территориально зона контроля располагается поблизости в отношении места расположения ТК. Мы с вами понимаем здравым умом, что решение о регулярности или иррегулярности принимается не из воспалённой фантазии: это ответственное дело, в котором нет места разночтению и двойственности.       Краш закивал, слушая её аргументированные изложения.        – Сразу перескочу на порционный, потому что у вас уже наверняка возник вопрос, чем он отличается от иррегулярного – по сути, одно и то же на первый взгляд. Различие довольно одностороннее: порционный контроль вмещает в себя как регулярный, так и иррегулярный уровни; отличается же он от них изменчивостью по отношению к тем территориям, на которые распространяется. Только порционный уровень контроля обладает возможностью сменять собой другие ранее установленные уровни.       Родгиза выдохнула.       – То есть, ещё проще, порционный, первое, единственный уровень контроля, который может сменить собой все остальные, а второе, представляет собой смесь регулярного и иррегулярного уровней. Потому он порционный – распределяется порциями, как вот когда еду накладываете, оцениваете, сколько вы в состоянии съесть.       – Точно-точно, это и хотел сказать. Вы меня насквозь, похоже, видите, – улыбался Краш.       – Успела понять, какими категориями вы мыслите, – умеренно улыбнулась Родгиза в ответ.       – У вас столько талантов! Надеюсь, в должности координатора вы их все воплощаете.       – Более чем.       – Хотя, – прибавил он резко, – раз вы сказали, что умеете заставить других сказать то, что вам нужно, из вас получится превосходной агент или шпион.       – Подумывала, но оставила всё это лишь на грани фантазии. Уже совсем не то время для меня, чтобы ввязываться в авантюры.       – А централизованный? – продолжал он увлекающую повествовательную цепочку.       – Централизованный уровень контроля осуществляется двумя ТК, причём одна находится под командованием другой. Чаще всего это наблюдается в такой схеме: например, ТК Фудинга централизует ТК Лунария; подчиняемое ТК вверяет всю свою деятельность тому ТК, которая её централизует. Про причины таких действий, думаю, вам тоже нет надобности подробно рассказывать.       – Пожалуй, нет. Мне достаточно бы понять, почему ТК с разных кварцев объединяются. А, это же и есть причины, получается, – усмехнулся он своему противоречию.       – Могу вам обозначить наиболее распространённую – обмен опытом.       – Да? – подивился Краш.       – В рамках повышения профессиональной компетенции контролёров ТК разных кварцев объединяют усилия. И чтобы понять, какой уровень контроля осуществляется, вам достаточно взглянуть на информационную сводку, размещённую в любом доступном месте у основного входа в ТК. Вот вы неоднократно посещали ТК Фудинга – доводилось видеть?       – Да, золотистая табличка такая… Но я не вчитывался, что там было расписано, только… большие буквы прочёл, – и виновато улыбнулся.       – Разумеется, это не одна-единственная причина, но именно эта причина практически всегда стоит во главе угла всех централизованных уровней контроля.       Родгиза осведомилась, который сейчас час. Увидев на спроецированных часах цифры «2:40», она охнула, с изумлением посмотрев на цифры.       – Боже правый, совсем вас задерживаю! – настороженно проговорила ворона.       – Ещё бы посмотреть, какое у них там оружие хоть-то…       – Ничего не знаю, – иронично журила она себя – через него, – вам опаздывать на работу из-за недосыпа ни к чему.       – Ну, тогда и на том вам спасибо. Были б только возможности видеться с вами чаще – мне только за радость!       Направляясь к выходу, Родгиза неестественно резко для плавности своих движений дёрнулась в его сторону, выставив вперёд левое крыло – и резко одёрнула себя, словно пресекая бессознательно возникшее намерение положить ему крыло на плечо.       – Мистер Краух, я бы… хотела вас попросить… Нет, – растерянно поправила она себя, – хочу предложить вам… предложить.       Она смущённо улыбнулась, встряхнув головой, точно раздражаясь беспочвенно возникшей растерянности.       – Предложить провести время вместе, как вам того и хочется… Не откажете мне в таком предложении?       – А разве тут предусматривается вариант с отказом? – широко заулыбался он, разведя руки в стороны. – Даже если да, для меня – нет! Единственно, чтобы у вас выдалось время.       – Коли предлагаю, выдастся, можете не сомневаться. Наоборот, куда важнее ваше время. За вами сейчас наверняка на работе глаз да глаз после инцидента.       – Да ну, что вы! – захохотал Краш, беспечно отмахнувшись. – Я хоть и не такая прям душа компании, но находить общий язык умею. Все работяги и все всё прекрасно понимают – не звери, в конце ж концов! Никто даже и не думал на меня как на зачинщика драки, сразу поняли, кто кулаками махать начал.       Она молча выслушала его, периодически тупя взгляд в пол и держа крылья ближе к груди, всё более напоминая ему покорную и целомудренную монашку.       – Скорейших нам встреч, – мягко проговорил он. – Я с великим удовольствием принимаю ваше приглашение. Жаль у меня нет таких возможностей, чтобы всё организовать. Хм, а как же муж… Вот вопрос, конечно…       – Почти месяц как в командировке, – без раздумий озвучила Родгиза. – У нас ещё предостаточно времени для встречи. Об этом не волнуйтесь. Я непременно вам дам знать.       – Благодарю вас, мисс Родгиза. Признаться, я никак не мог ожидать такого предложения.       – Заодно обо всём побольше узнаете. Даже больше, чем ожидаете.       Эти её слова зацепили его любопытство. Что-то в них явно было заложено, какой-то закипающий вулканической породой её личный интерес к нему.       – Лишь бы кто попало не растрепался о нас вашему мужу, – на сей раз Краш решил отличиться проницательностью подмеченного наблюдения.       – Я всё возьму под своё крыло, мистер Краух, – мягко и благосклонно ответила она.       И все его предостережения как рукой… крылом сняло, укутавшись в благозвучии её полушёпота.       

***

      Выходные дни стали желанным временем для Краша: ждал наступления этих дней с нетерпением, каждодневно развлекая себя соображениями по поводу того, что ему уготовано в выходные. В параллель с развлекающими его мыслями шли также мысли обо всём, что успела ему поведать Родгиза. И он не переставал удивляться сложности устройства всего, что его окружает. Ещё ему было невдомёк, когда случится заветная встреча тет-а-тет с координатором, обладающей, пожалуй, самой обескураживающей для него натурой и наружностью – Атлантида, что всплывает на поверхность лишь для редких мореплавателей.       Воскресный вечер следующей недели (а вместе с ней и уходящего ноября шестьдесят девятого года) подарил ему бешеность красок невообразимой контрастности тех колоритов, что перевернули вверх дном его представление об этом непознанном им совершенно новом мире.       По заранее оговорённому приглашению главы «Неоновой Мили», Краш оказался в сопровождении статных и коренастых носорогов в чёрных костюмах и плечистых смокингах. Серьёзность и ответственность их профессиональной деятельности подчёркивали аж по несколько пистолетных кобур в кожаной лакированной оплётке, не хуже зеркала отражавшие падающий свет, чем создавали впечатление первых солнечных лучей, сонно пробивающихся из-за горизонта. Хотя присутствие таких конвоиров привлекало к нему внимание посетителей и показывало в благовидном свете, сам он ощущал себя неважно: в кошмарном сне его тоже сопровождали – а потом сопровождающие испарились безвозвратно.       Навеянное воспоминание, что по-прежнему свежо в уме, вызвало в нём приступ леденящего холода, пробежавшегося от спины и до самых ног.       Сегодня он шёл мимо всех окружающих взглядов с нехарактерной для него уверенностью, что в очередной раз его в самом себе удивило, будто телохранитель в его распоряжении – обычное дело, элемент повседневности. Краш всё более осознавал, что он играет в угоду интересов, главным образом говоря о Дингодайле и Тайни; последний оказывает ему не просто содействие по мере необходимости, а окунает в мир роскоши и зажиточного образа жизни. В этой связи он боялся пресытиться, начать воспринимать это как естественное – вот что обуревало его, пока они следовали мимо просторнейших залов. Постепенно, оживлённость вокруг, слышимость восторгающихся игроков, чьи голоса срывались в потоке громогласных оваций за увлекающими их с головой азартными играми, вернули его в реальный мир.       Если только он мог верить, что всё, происходящее с момента использования машины времени, реально.        Пару раз он, сам того не замечая, отставал от маршировавших конвоиров, ибо их давно не привлекали и не манили виды на богатое убранство «Мили» – чего не сказать о Краше: переливчатость белоснежных оттенков крытой протяжной галереи, служащей местом соединения для всех имеющихся помещений, захватывала дух, а присутствие античных элементов декора, в особенности говоря о величественно возвышающихся добела накрахмаленных колоннадах в стиле древней Греции, надёжно подпирающие собой балконы и верхние этажи, вовсе переносило его в другое пространство, ввергая в забвение в силу того, насколько малым он ощущал себя среди просторов «Мили» – муравей, выбравшийся из муравейника и заплутавший по незнанию в неведомых землях.       Он бесконечно удивлялся, насколько обильный и беспрерывный обеспечил Тайни прирост посетителей, причём самых разношёрстных. Хоть Краш едва способен назвать себя местным, он безошибочно определяет для себя, что, например, общество вон тех напомаженных, с гордо поднятыми головами дам в облачении дорогих фасонов, восходящих чуть ли не к восьмидесятым годам, принадлежит кварцу Фудинг, поскольку он наслышан, какие там светские львицы водятся и что́ есть для них статусность и визиты в подобные заведения – чуть ли не долг перед целым отечеством, священный ритуал!       – Zéro! Zéro Mesdames et messieurs! Faites vos Paris, s'il vous plait! – раздаётся восторженный возглас крупье, с жаром объявивший, казалось бы, заурядную для него вещь.       Кучно собравшиеся у громадного стола с рулеткой игроки оживлённо затараторили; кто-то с огнём в глазах забирал честно нажитый выигрыш, сгребая заветное количество фишек малахитовой и сапфировой отделок, а те, чья ставка прогорела, индифферентно фыркали, с деланным, показным ледяным безучастием закуривали сигариллы, неестественно быстро возвращая своим выражениям морды оживлённость и готовность «конфисковать» в честном состязании то, что у них отыграли.       Всю дорогу Краш сиял лучезарнейшей улыбкой. Он не мог нарадоваться, как в одном месте переплетаются, кажется, различные эпохи, отчего стирается грань современности! Он всё более убеждался, что Тайни и Дингодайл – закоренелые ретрограды, отдающие дань чести и уважения к вполне земным вещам, проверенным временем и прочно завоевавшим внимание каждого разумного существа.       Целый музейный обход завершился прибытием к небольшому арочному кафельному проёму, публично заявленному как место ограниченного доступа; вход – только по приглашению из перечня посетителей. Охрана «живая» – два коренастых и мускулистых кабана в серых жилетках, строго глядевшие за обстановкой вокруг сквозь полупрозрачные чёрные линзы очков.       Его верные конвоиры-путеводители встали на страже интересов сопровождаемого, разъяснив, что ранее имя Краух (никто не заморачивался, склонялось ли имя, да и он сам был убеждён, что склонять было незачем… и не перед кем) в списки не вносилось и он – по особому приглашению господина Тайни. Волшебное имя срабатывает заветным «Сим-сим – откройся!» – было бы удивительно, если в пределах «Мили» кто-то не подчинился бы влиянию этого имени.       Оказавшись в небольшом зале, служившим больше в роли прихожей, стражи Краша продолжили маршрут по строго заданной и чётко выверенной траектории, словно бы огораживая от допытливого внимания посторонних пар глаз.       Совсем скоро он поймёт, откуда было взяться этим сосредоточенным и игривым взглядам, оказавшись в месте назначения.       Путь следовал ещё ниже, не иначе как в подземелье. Спуск вниз под довольно крутым углом обеспечивался редким освещением пульсирующего светодиодного света. Уже издалека он наблюдал вывешенные по обе стороны спуска крупные золотящиеся в редком свете буквы. Он раздумывал, как бы не упасть по пути вниз – как предмет размышлений тут же сменился: лестничных ступеней нет!       Из полутьмы к ним стремительно подъезжала плоская платформа, выполненная в форме охваченного огнём сердца, обрамлённого стрелами по контуру его формы; наконечники стрел вместе с сердцем источали эксцентричный пульсирующий наливной красный свет. Когда платформа подъехала, все насыщенные цвета платформы затухли, оставив место только для металлического сероватого цвета стержней стрел. Краш несказанно подивился такому высокохудожественному подходу: помимо цветов, это сердце «стучалось» именно тогда, когда двигалось по пресловутому однотипному маршруту.       Усладиться интимностью уединения наполнявшего проём полумрака мешали, естественно, телохранители, мордам которых по профессии полагалось сохранять каменную непроницаемость и бесформенность: те выражения, над которыми не работает ни один одухотворённый скульптор, взявшийся за истончённое искусство ваяния вместе с зубилом.       По пути движения слева и справа он разглядывал буквы, вшитые в лиловое сукно, которым обит весь конус туннельного проёма, сверкая по углам и местам соединения обивки редкими стразами. Дальше середины пути он более-менее чётко разобрал, очевидно, название места назначения: слева – «Flaming», справа – «Heart».       «Эм, «Полыхающее сердце»? – погрузился он в мимолётное раздумье. – Меня точно нужно было сюда приглашать?»       Он уже догадался, куда его так любезно пригласил сладострастный владелец «Неоновой Мили». Стало быть, в день первого визита в покои Тайни он не смог разглядеть в затемнённой части огромного монолитного оконного проёма его великого зала обзор, открывающийся именно на это самое «сердце».       На нижнем конце располагалась комната приёма, от и до обитая упругой мягкой тканью розоватого оттенка, где уже живой охраны не было, а гостей встречала звуковая заставка с приветственным словом и пожеланием «найти то, чего прежде даже не искали». Эдакая доля загадочности прозвучала для Краша целевой установкой: вот чем он днями напролёт занимается в Неонии – ищет то, чего и не мыслил искать, а что ищет, того подолгу не находит.       Краш с порога начал знакомство с видами, от которых сердце и вправду готово было заполыхать: по левую сторону разноуровневые танцевальные площадочки на персону с весьма изгибистыми формами шестов, что сразу же ввело его в замешательство. Однако же, знатоком танцевального ремесла он не был – уж тем более в интимной части, – поэтому о деталях задумываться не решил, сбившись мыслями от наполнения главного зала. При всей ограниченности и закрытости доступа сюда, желавших найти то, чего никогда не искали, оказалось предостаточно.        – Вы на месте, – сухо пробасил один из конвоиров. – Желаем приятно провести время в лучшем из лучших увеселительных заведений господина Тайни.       Неприветливый просевший мужской голос не внушал прозвучавшему пожеланию какой-либо приятности, но Краш не был требователен на галантерейное обхождение. Ему главное было узнать, что всё, он действительно на месте.       Впрочем, от понимания, что он на месте, ясность его нахождения здесь не озарила его ум, но он точно знал, что ясность была в голове того, кто его сюда пригласил. Если бы он не блуждал взглядом по простору увеселительного заведения, быть может, догадливость быстрее подсказала ему, что он на самом деле уже обо всём давно знает и наслышан сполна, просто не напрямую.       Глаза же разбегались не на шутку: светильники все до единого выполнены в форме небольших сердец, некоторые из которых на короткое время загорались по-настоящему огненным пламенем; насколько его наблюдательность позволила понять, такое чудо светотехники происходило именно в том месте, куда заступали танцовщицы и принимались за исполнение своего истончённого полунагого ремесла. При виде разодетых танцовщиц (их тут называли так, с учтивой обходительностью) его улыбка сменилась на несколько стыдливую и даже опасливую: внутри он оставался ребёнком, беззаботным и местами наивным, а что главное в отношении этого места – далёким от такого рода «забав». «Так, спокойно, соберись», – изо всех сил старательно настраивал себя искатель приключений, – ответ явно на поверхности; ответ на вопрос, зачем… он… меня сюда… зазвал. Да…»       Пока он пытался сосредоточенно узнать у самого себя ответы, словно подсказкой свыше ему оказалась прозвучавшая шаблонная фраза «Cherchez la femme», в шутку произнесённая случайным, изрядно выпившим посетителем, что навёл шумиху тем, как своей неуклюжестью и нетвёрдой устойчивостью на своих двоих сбил с ног официанта. В преосвященной для места похоти и страсти тьме он едва разглядел, что произошло, услышав лишь последствие – гремучий оркестр в составе перезвона стаканов и подноса. Сбитый с толку произошедшей оказией, Краш, вроде, уже понял, к чему это приглашение, но подсказку упустил, во-первых, в силу незнания языка, а во-вторых, сработало отвлечение.       Нечто предрешило, что быть ему неосведомлённым до самого нужного момента.       Для посетителей подобного рода мест шумихи, как эта, были вполне обычным и даже естественным феноменом: это лишь усиливает жар и подогревает интересы, тем более куда интереснее смотреть на перфоманс, с не меньшим жаром исполняемый на сцене. Весь танцевальный комплекс располагался слева от входа, и он величественно огромен, вернее, кажется таким за счёт световых эффектов, расположения источников света и их направления. Это – целое святилище похоти и страсти!       Здесь игры светов достигали своего апогея, с безукоризненной идеальностью подстраиваясь под музыкальную композицию, которая тотчас же переменилась с лениво-игривой на забористую и энергичную: электрогитара и бас-гитары в общей композиции электронной музыки зачаровывали танцовщиц на раскрепощение и вызволение своих внутренних демонов и их подмастерьев – бесов – и они повиновались ритму и всепоглощающим взглядам тех, кто бесконтрольно их вожделел. При этом столика диджея или какой-либо специально оборудованной музыкальной точки или помещения он не наблюдал, не понимая, кто организует столь искусные и динамические музыкальные переходы, зачаровывая посетителей захватывающей акустической волной.       Пьяные, одурманенные, расслабленные, вышедшие за пределы дозволенных границ в рамках приличного общества, каждый вызволял всю свою внутреннюю бесовщину в сопровождении искусительниц, извивавшихся вкривь и вкось шестов, вытворяя абсолютно немыслимые для Краша пируэты, переходящие из танцевальных в акробатические!       Он окончательно растерялся. Кровь вскипела, сердце и вены запульсировали в унисон, тарабаня тревожный сигнал о том, что он совершенно не в ту дверь зашёл и ему сейчас же нужно развернуться обратно и покинуть обволакивающую его полутьму.       Но соблазн слишком велик. Тем более, как он внушил самому себе – он ещё не нашёл здесь то, чего даже и не думал здесь искать.       Танцевальный комплекс состоял из подиума, от которого цепочкой друг за другом расходились оборудованные танцевальные места, по контуру которых вилась невысокая декорированная ограда из кованного металла в форме вьющейся колючей лозы; металл напитывался излучаемым светом, выдавая причудливую амальгаму цветов.       Благообразие и оформление всей конструкции было достойно больше, чем похвал: оно уносило далеко за горизонты всех, кто близок к миру прекрасного и по душам общается с госпожой Эстетикой. Он даже был в шоке от себя сказать самому себе, что всё здесь проходит вполне себе цивильно: ни драк, никто не выясняет друг с другом отношения, не очерняют друг друга, хотя и сквернословят вволю, и разве что помногу и жарко спорят да делят гастрономические удовольствия; более того, за несколькими столами ему даже предлагали присоединиться и не ходить призрачным фантомом в поисках чего-то. Набираясь внутренней уверенности, он смазливо им улыбался и говорил, что очень хочет «позалипать на горячие танцы», ведь у него… у него… давно никого не было, сообразив липовое и, одновременно с тем, убедительное для праздных и любопытных алиби.       Все с неясной для него солидарностью подхватывали его затею, в шутку журя, чего он так медленно плетётся: это лишь кажется, что время здесь останавливается, хотя на самом деле оно пролетает пулей навылет.       Как раз в его присутствии начался один из фантастических перфомансов: все танцовщицы (он озадачился, разве это не стриптизёрши?) разом сосредоточились в центре подиума, в точности как на показе мод, и принялись исполнять парные дуэты, ни коим образом не гнушаясь лесбийских мотивов, прямо в танце срываясь в такие страстные поцелуи, которые ему казались поцелуем не иначе как самой анаконды – и для чего? чтобы заглотить живьём?! «Меня так хотели целовать только одни плотоядные цветки – голодные и прожорливые, чтоб их!», – озорничая, ёрничал Краш, припомнив правду из своей жизни.       Зрители с исступлённой благодарностью наводняют овациями и пьяными возгласами с просьбами зацеловать до смерти свою напарницу-красотку. «Куда я попал?», – вырвалось из недр его самосознания. Мысли сквозили через его ошарашенный взгляд… и это противоречивое состояние удовольствия и возбуждения. Совершенно новая форма непонимания самого себя.       Он больше, чем в шоке… Он и вправду отыскивает то, чего даже и не мог искать, просто потому что и не представил бы себе это в уме. Ум же терялся, заходя за разум.       Он отговаривал и одновременно призывал себя наблюдать за происходящим, делаясь тайным и скромным зрителем образовавшегося экстравагантного перфоманса. Полевые мышки, лисицы, лебеди, тёмные, как сама ночь, пумы, шатенки спаниели и даже рослые летучие мыши с блестящей иссиня-чёрным кожей – этот калейдоскоп разнузданных танцовщиц поражал и увлекал за собой!       Ответ на вопрос о цели его визита становился ближе: мысли вообще путались, всё смешалось и переворачивалось внутри него вверх дном – интенсивная стирка белья; он чувствует, что и при такой «стирке» может не отмыться от позора. Для него это совершенно новый колорит Неонии. Будущее, в котором есть место доброй старинке, элементам и вещам, завоевавших мировое признание и ужившиеся в… Где? На другой планете? В чём бы то ни было, он точно знает – в чём-то явно неземном.       Среди густых рядов разномастных девиц он понял, кого нужно искать. Прежде чем открытие явилось его уму с озаряющим восклицанием «эврика!», вперёд его догадливости сработали глаза и зоркий взгляд. Он нашёл причину своего визита.       Она. Искомая. И найденная. La femme. Хотя едва ли нашёл о́н: его, как послушного ягнёнка, по указке завели в стойло.       Завидев знакомый силуэт, Краш старался, как только было возможно, проредить толпы и протесниться поближе к подиуму. Залихватски пританцовывая и энергически раскачиваясь в такт насыщенной и напористой электронной музыки, развязная Пасадена призвана подарить ему особенный и незабываемый вечер… облачившись настоящей секс-амазонкой в упругий, приталенный виниловый костюм, избирательно подчёркивающий формы и размеры. И он уверен, что свозь тьму вычурного одеяния пробивается лучезарность её естественного блондинистого цвета раскидистых волос, «присмиряемых» заколками, ободками и прочими средствами контроля для локонов.       Дальнейшего развития событий он в жизни бы не предугадал, зато знал, что и такое было в духе бесшабашной, взбалмошной и вечно непредсказуемой девушки-опоссум, в голове которой – вихрь, буран, торнадо – бушующее разрушительное трио в составе громогласной деструктивной симфонии: только-только вырвавшись из толпы и поравнявшись с лицевой стороной подиума, Пасадена изо всех сил взвизгнула так, что даже сквозь шум толпы и громыхающей музыки у него стрельнуло в ушах; адреналин хлынул, кровь закипает ещё сильней, ставки стремительно поползли вверх. Едва ли ему не пришлось ползком добираться после того, как следом за её кличем последовал уверенный прыжок в его сторону.       Момент истины – проверка рефлексов!       Он чисто инстинктивно выставил перед собой руки, а затем моментально скоординировался и за доли секунды воздел их кверху, изловив шальную пташку, сорвавшейся с небес, нисходя на землю ему – заблудшему путнику. Но особого результата с того не было – она повалила его на пол своим стремительным полётом и набранной скоростью, при этом избежав жёсткого приземления, обвив его в момент приземления извивающимся хвостом, без проблем поставив на ноги, схватив за руку и, не давая ни секунды на размышление, сразу же увлечённо уводя куда-то вслед за собой.       – Лу́ффия, девочка моя, подмени, пока меня не будет! – проорала она, прежде чем вырвать свой заслуженный приз со зрительских мест.       Мощной буксировкой, которой он никак не мог сопротивляться, его несло в сторону приватных кабинок. Влетев в одну из таких свободных кабинок, «угонщица» поспешила затворить распашные плоские двери и завесить сливочно-розовой блестящей бахромой, закрывавшей весь проём, кроме низа (наверняка в угоду фетишистам стоп и всем любителям пофантазировать за наблюдаемой тайком парой, хотя в случае последнего сильно фантазию напрягать не приходилось – заведение и так подобает предметам всякого рода изощрённых фантазий).       Не успокаиваясь, властительница легко, но резво толкнула его по направлению к пушистому миниатюрному дивану и лихо оседлала своего жеребца без всякой ковбойской оснастки и лассо. Опешивши окончательно, Краш так и не понял, в какой момент случилась ошеломляющая вспышка, которой мелькнула у него в глазах и ослепила настолько, что он ничего не смог понять.       – Сюрприз, Крашик! – негромко проворковала она, усевшись не хуже наседки на его коленях. – Ну-у-у, нашёл, что искал?       Зардевшись, он задохнулся в собственном учащённом дыхании, в первые свои секунды рассеянности, усыпившие всякую бдительность, вообще забыв, как произносятся слова.       – Причём ту, которую даже не искал. Теперь… мне всё… понятно.       – И что же тебе стало понятно, м? Поделись-ка со мной.       Внезапно для себя самого он нашёлся с оригинальной, а главное уже знакомой им фразой, связавшей их:       – Я со своими секретами так просто не расстаюсь.       Она хитро заулыбалась и с шутливой агрессией шикнула на него, положив ладони на плечи и ненадолго подняв себя вверх за счёт опоры на его колени, величаво над ним возвысившись. Про себя он подумал, что в этом плане ей стараться незачем: он и так мельче неё.       – Нашёл время что́ вспомнить! – повелевающим тоном ответила она, желая обрести над ним власть, заполучить в чертоге разврата, покорив в этом святилище плотских удовольствий! – Сейчас твои искромётные шуточки тебе не в помощь. А терь кались, чё нашёл, чё понял, ну! – требовательно затрещала наездница, впившись в него взглядом. – Не заставляй даму ждать.       Он едва пошевелил руками, чуть приподняв ладони – непонятное инстинктивное чувство обуревало его, давая ход произвольным движениям, – как она лихо заковала их в свои ладони и приложила к бёдрам со словами:       – Хочешь потрогать – так бери, вот, покрепче держись. Твои руки говорят вперёд слов, дорогой!       Её говор – спешный, но страстный и вместе с тем с оттенком чего-то будничного – будоражил всё его нутро.       Она сумасшественно… красива. До одури. Свет, полумрак, блеск латекса, что чернее самой ночи, её обтягивающего костюма… Сердечное пламя пожирало его страстным пламенем, вместе с тем приголубливая и заботливо согревая.       Сплошь парадоксальных противоречий.       Он всегда не понимал пафосные и попсовые песни о любви, с чем её избито сравнивали и ассоциировали. Он и не собирался над этим думать, если бы не одно его «но», поддевающее иглой за живое: ощутил то, чего давно не ощущал – как непреодолима стихия эта – красота, которой исполнена она до невыносимости!       У него была такая заветная звезда. Была… И вот она просияла ему вместо потухшей однажды, – но это уже совсем другая звезда: едва не затухшая, но выжившая и отвоевавшая своё право, чтобы быть в одном ряду с другими миллиардами звёзд – и найти того, кому она будет светить особенно ярко, обещаясь никогда и ни за что для него не померкнуть.       Смущенная тень улыбки тронула уголки губ. Он делает совершенно не то, что позволяет себе; наоборот, она с полной готовностью позволяет это ему.       «Уф!» – только и смог сдавленно и глухо выдавить он из себя.       «Награду за идеальное и по-настоящему эластичное тело присудить Пасадене О’Поссум!» – игрался он с собственными мыслями.       – Вот, пожалуй, моя первая находка… сама пришла в руки.       Они в унисон тихонько посмеялись, умиротворённо и успокоённо глядя друг другу в глаза.       – Так, получается, вот о чём вы «договорились» с Гешем, – с лукавой усмешкой начал Краш. – А ты, видать, всё это время искала его в толпе?       – Да сдался мне он – наперник для подушки! – деланно лицемерничала Пасадена, желая выгодно выделиться в «звании» его преданной поклонницы. – Я-то уж думала, ты сразу всё понял – всё ж на поверхности!       – Зачастую для меня обычные и очевидные вещи не так просты и очевидны.       Пасадена хохотнула, с какой-то нехарактерной для неё неуверенностью и мельтешением сблизив свои ладони с его щеками, аккуратно почёсывая шёрстку.       – Луффия – подружка твоя? – Спрашивает первое, что пришло ему в голову.       – И ты с ней знаком, пускай и один-единственный раз.       Краш удивлённо на неё посмотрел, вскинув левую бровь вверх.       – Н-да? – приподнял он в удивлении тон.       – Шёрстка густая, копытца блестят, вся такая на фарсе – прям примадонна, только в другом обличии.       Краш недолгое время пребывал в неведении: он прозрел, что речь зашла о той пышногрудой овечке, завлекающе виляющей тазом, с которой он повидался по пути к месту назначения – в покои подруги, которую ему так не терпелось увидеть. Она ведь даже не представилась, да и у него язык в морской узел связался, чтобы что-то у неё тогда спросить: любой вопрос, в его представлении, мог расцениваться как предложение завести разговор о личном.       – И это всё, что тебе интересно?       Её выжидающий взгляд и не сходящая с мордочки игристая и одновременно заговорщическая улыбка не оставляли ему шансов солгать исполненным честью ответом «Да. Меньше всего он был настроен лгать ей, не откликаться на это энергическое любопытство по отношению к его персоналии.       – Интересно, как всё так сложилось, – кратко ретировался он от неоднозначного вопроса. – И… какая прелесть сейчас у меня в руках.       Громыхающая музыка идёт на убыль, сменяясь аплодисментами и всё теми же громкими пьяными возгласами.       – Я, честно, не знал, куда приглашён. Знал бы…       Пасадена действует на упреждение: утробно пищит и подначивает несущейся кавалькадой необузданных мыслей.       – То не пошёл бы, да? Потому что не-е-ет, – саркастически паясничала она, войдя в кураж, – мне такие места чужды, едрить-мадрить! Неправильно это всё, они тут все от лукавого! Мне сестра не разрешает – а? Так?       – Ну…       Неугомонный мустанг мчится напролом, сквозь все тернии, которые он только мог выдумать. Но от ощущения тепла её тела в сочетании с нащупываемой мягкостью и упругостью её танцевального одеяния деваться было некуда – она взяла его в заложники. Неуступчивая оккупантка – не уступает его никому.       – Пора меняться, Ба́ндик! – увивалась она хитрой, хоть и нехищной, зато изголодавшей анакондой на его коленках. – Рисковать, уметь принимать свои решения и поступать так, как сам считаешь нужным, а не быть чьей-то марионеткой и послушно повиноваться каждой дёрнувшейся ниточке по воле кукловода.       – Думаешь, я таким и был?       Не дав ей времени для раздумий, он согласился, что, действительно, таким и был.       – Перестань эти нюни распускать! – оскалилась она. – Это всё ни к чему, когда…       – Я много стал о тебе думать за последнее время.       Краш не понимал, что на него нашло; что бы ни было, ему уже не хочется обдумывать всё, что кружило пчелиным роем в его неуёмной голове. Она упоённо замурчала, заведя руки ему за спину, проведя до его шеи и за ней же их и сомкнув, найдя заветный, горячий причал.       – Я уж думала, этого достойна только твоя бывшая подру́жа. Курва.       Про себя же он подумал, как хорошо, что она обходится без имени: оно по-прежнему колит ему в самое сердце кровожадным копьём. Но ей он не показывает ни следа от тех переживаний, которые он утаил от других и отрешённо, с чувством самодостаточности понёс крестом в бескрайний поход. А вот услышанное «курва» прошлось по нему эхом внутренней дрожи.       – Ты, мне кажется, о ней больше меня думаешь, – ухмыльнулся он. – У меня, всё-таки, серьёзные были намерения…       – О чём таком серьёзном можно думать по юности лет? – недоумённо выдала она. – Как будто вы уже были помолвлены, ей-богу! Я вот сразу понимала, что эта дурында теряет к тебе интерес и что ей в принципе от жизни надо другое.       – И что же? – с сонливым спокойствием спросил он.       – Приключений, странствий, ажиотажа. Жизнь на волоске, ходьба по острию бритвы – вот её конёк. И она нашла, у кого всё это уже было. Нашла свой репертуар. Не в обиду тебе говорю, мой сладкий.       Краш не желал погружаться в глубокие раздумья и придавать особое значение обмену мнениями по теме его прошлой личной жизни. Но едва ли он мог притвориться, что этот разговор ему безразличен и нисколько не цепляет.       – А тут ты, может, и права. Я не собираюсь кого-то упрекать и ворошить прошлое. У меня теперь… абсолютно новая жизнь.       – И ты уже готов обустроить её.       – Не без помощи со стороны, – проницательно заметил он. – Так ты знала, когда и во сколько я приду? Скажи не лукавя, – прозвенел он, призывая к искренности.       – Тут у меня секретов нет, разве что непонятно было, когда заявишься. А так пригласивший выдал тебя с потрохами, ещё бы! Когда мне надо, все расскажут всё-всё, что только знают, не то мозг вынесу – потом по извилинам обратно собирать придётся! – и гордо заулыбалась, желая отличиться как каким-то отличительным навыком.       – Шантажистка, получается.       – Нет, располагаю старой доброй дружбой, – кокетливо ответила и она и так же кокетливо состроила глазки.       – И частенько ты в этом… «Пламенном сердце» бываешь?       – Исключительно по приглашению. Моё злачное место находится совсем в других кругах. Ну а тебе смысла задавать этот же вопрос не вижу.       Он мило улыбнулся, подмигнув.       – Сам же сказал, что мы чаще станем видеться.       – Мне лишь так показалось. Но да фиг с ним, – усмехнулся Краш, вскинув головой, – с тобой, значит, вероятное быстро становится явью. Я почему-то не удивлён.       – И ж-желания… быстро сбываются, да?       – О которых даже не знаешь, – охотно согласился он с искусительницей сегодняшнего вечера. – Пасси, хотел бы сказать тебе пару вещей, поделиться тем, что случилось за прошлую неделю.       Она в нетерпении зашевелилась, больше и старательнее прижимая всем своим телом, интенсивно виляя длинным хвостом – тем «походным» лассо, которое у неё всегда под рукой на все случаи жизни.       – Ну валяй! Уже хочется тебе верить, что всё окажется правдой: ты же не мог всё сочинить заранее?       – Я не готов был тебя здесь увидеть, так что и готовиться мне было не к чему, – выдал он, как на духу. – Я буду с тобой честен – и только так, – мужественно, с мягкостью и бархатистостью в голосе донёс он чистоту своих намерений.       Первым делом он поделился о том, что необходимость ходить отмечаться в точку контролизации Фудинга скоро отпадёт, считая это чересчур утомляющим занятием. Она опрометью прокомментировала тем, что это ещё далеко не самое из арсенала выматывающего в распоряжении Зоосектора. Как обычно соглашаясь с той позицией, что она тут дольше него прожила и знает гораздо больше, он в ярком и правдоподобном изложении поведал о покушении шиншиллы.       – Ты наверняка всех таких отшибленных знаешь, как родных, стало быть, его имя точно знаешь.       Она захохотала, владычественно прогнувшись назад.       – Вон какого ты обо мнения.       – Самого лучшего, ещё бы! – отвечал он на её же манер.       – Ну-ну! Это я поняла.        – Рэйчалз Дунге́льс – ушедший на почётную отставку бывалый служивый сухопутник. Ну, как ушедший, – поправила она себя, – обстоятельства вынудили. Так, не буду вдаваться в подробности – болтать можно, пока уши в трубочки, как у Шрека, не свернутся. Да, повезло тебе повидаться с ним. Он – весьма редкий случай так называемой частичной дезинтеграции. Скажем так, жить может, но в его голове живут ангелы и демоны в одном доме и нет-нет да начинаются у них там лихие тёрки.       Он с непониманием смотрел на неё.       – Печальный след от последствий войны? – прямо спросил Краш.       – Бинго-Динго! – энергично кивнула Пасадена. – Блевотные пришельцы навсегда оставили его таким. Не завидую бедняге, особенно говоря про то, как его не списали со счетов: благо, у нас тут по совести чтят всех участников «Болотного рейда» и им обеспечивают максимально комфортную жизь. Ветераны, одним словом, вот. А со счетов бы его списали из-за неизлечимой паранойи, хрен знает когда стреляющей в его голове; ну а когда «стреляет», он просто слетает с катушек, ты это уже понял. В момент срыва нельзя допускать, чтобы хоть какой-то тупой предмет оказался поблизости: всё-таки, это закалённый солдат, в его руках любой предмет станет смертоносным оружием.       – Если без подробностей – что с ним стряслось-то?       – Радиоактивное облучение – блево́теры имеют на вооружении дохуища всего, что если и не убьёт тебя на месте, то «подарит» инвалидность в качестве сувенира.       – Блевотеры, – повторил Краш, но без смеха или малейшей тени улыбки – тема последствий войны звучит для него мрачной, загробной симфонией. – Газмоксианцев возненавидели в первую очередь за цвет кожи, я так понимаю.       – Что неудивительно. Расизм, дискриминация – всегда легко и просто осудить по внешним признакам. Наши верные заповеди, ёптить! – вовсю язвила девушка-опоссум, вскинув голову.       – Да, неудивительно. Я вообще ничего не знаю про войну в подробностях.       – Всему своё время.       – Но уже повидал второго участника, – наблюдательно подметил Краш. – То есть Рэйчалза абсолютно в любое время может охватить вспышка ярости?       – В этом и прелесть, да – хоть когда. Он может час нормально с тобой разговаривать, а может взбеситься или начать нести чистейшую околесицу с самой первой встречи. Бедолага, не совался бы на войну… Но как, если единиц будущей Неонии едва хватало для защиты земель.       Помолчав некоторое мгновение, она спросила, что ещё ему важно знать про шиншиллу Рэйчалза.       – Поди, наговорил тебе много всякой дичи?       – Меня очень насторожило, из-за чего он загремел в контрольку: он признавался мне, что не он убил; говорил про неё, имя не назвал.       Поначалу Пасадена не наблюдала в его словах особого посыла, сигнала, пока Краш сам не озвучил свою версию… пугающую своей правдоподобностью.       – Видать, чуть не прищучил девчонку какую-нить – это понятно, с его-то бедой с головой.       – Так он с такой силой в меня вцепился! Он обезумел от того, что его считают виновным, – с жаром выпалил Краш.       – Я тебе говорила, грызунчик по поводу и без срывается и матом кроет всех кого ни попадя! И сил у него ого-го, хоть и кажется, что мелкий и бояться его нечего.       – Знаю, но…       – Какое тут ещё «но»? – нетерпеливо прогудела Пасадена, воздев руки кверху в непонимании.       – Такое, что не считаю, что он говорил о чём-то вымышленном. Я…       Краша одолел лёгкий немой испуг.       – Я боюсь, а… – Он не мог собраться с мыслями, однако понимал, что́ хотел сказать. – Про Аланита – его он имел в виду?       Она выпучила глаза, возмущённо воззрившись на него.       – Ты как до такого додумался? Его уже пять лет ни слыхать, ни видать – с чего-о-о-о бы это был бы о-о-о-он? – тянула гласные Пасадена в полнейшем негодовании.       – У меня… у меня нет ни единого живого доказательства. Я это почувствовал – и верю Рэйчалзу. Может, он и не несёт бредни, но явно предупредил об опасности. Осталось только понять обстоятельство и место…       – Я знаю, что ты наведывался к стреляному воробью, а точнее филину Фолину – у него этих детективных штучек нахватался?       – Хорошо, ты мне не веришь, – однозначно обозначил Краш. – Я прекрасно тебя понимаю. Маньяк жутко опасен, и тебя выворачивает наизнанку одна только мысль о нём.       Они сосредоточенно смотрели друг на друга – вблизи, соединённые объятьями.       – Что ты такого нашёл в его горячке? Ты даже не знаешь, по делу ли его приволокли. Не знаешь, что вообще за случай-то был.       – Я буду упрямым ослом, бараном, упёршимся рогами в своё: он вопит от несправедливости, он в ярости, что его никто не слушает и никто не слышит, о какой угрозе он предупреждает.       – Видать, тебя это так сильно цепунало и ты всё никак отойти после этого не можешь.       А её обеспокоенный взгляд изумрудов глаз сказал совсем об обратном – она начинает понимать, к чему гнёт следователь по имени Краш Бандикут.       – Брось, херня эта, вот честно! – сощурившись, раздражённо фыркнула она.       – Будь это так, ты бы так не реагировала.       – Ну как?       В её возбуждённом и нетерпеливом возгласе ясно для них обоих прозвучал ответ на её же вопрос. Он карикатурно наклонил голову и таким же образом улыбнулся ей.       – Бурно, очень бурно. Мы всё ближе к разгадке, чем же лично тебя Аланит так взбесил.       Она умерила пыл и, успокоившись, весьма серьёзно проговорила:       – Разве ты ещё не понял, что он говна навалил по всей Неонии, не мне одной? Эта паскудная гнида, хочу искренне верить, должна была уже подохнуть где-нибудь возле параши! Так что лучше не играйся с именем этого говнюка – это точно не способ меня разговорить.       – А зря, ведь никто ж не знает, что с ним сталось-то в итоге.       – Похую́! – нервно шикнула Пасадена, нахмурившись. – Главное, заткнулся наглухо.       Не успев открыть рот, она резко перебила его нежеланием разговаривать про Аланита, суеверно считая, что если часто кого-то обсуждать, то он рано или поздно объявится, перевоплотившись из призрачного фантома в реальный ночной кошмар.       – На той же неделе, кстати говоря, у меня был «потрясный» сон. И что-то такое нехорошее мне подсказывает, что в нём Аланит являлся мне.       – Давай завяжем уже про него! – с омерзением выпалила Пасадена.       Он знал, как настоять на своём и добиться её расположения.       – Ты мне снилась – там же.       Она изумлённо и молчаливо вняла его словам.       Он не поскупился ни на малейшую деталь из всего, что ему привиделось в кошмарном сне; единственно, он упустил из внимания конвоиров, подменив их на носорогов в чёрных смокингах; то ли целенаправленно, то ли по случайности подменил этот факт – он и сам этого в себе не понял до конца.       Дойдя в своём сказе до неё, Пасадена неподвижно замерла, с натруженной прицельностью буравя его заблестевшие от пробудившихся жутких эмоций глаза. Краш не сдержался и его начала одолевать истерика, когда он вспоминал жуткую аномалию с Пасаденой; это столь живо всплыло в его памяти, что он даже с испугом стал глядеть на неё. Строго глядя на него в ответ на его обезумевший взгляд, она усмирила свою эту строгость мягкостью ладоней, опутав его запястья и, исполненная уверенностью, присмиряя наплыв охватившего его ужаса.       – Ш-ш-ш, угомонись, Бандичо́к, – ласково и нежно пролепетала она. – Простой кошмар, ничего такого не было на самом деле. Сон – и всё.       – Ничего себе – простой, – нездорово усмехнулся он.       – Знал бы ты, сколько мне хуйни приходилось видеть.       – М-много?       – Дохуя, – бесцветно вымолвила она загробным тоном.       – И-и… и к-как же ты не…       – Ёбу не дала? – интуитивно догадалась она. – Чуть было не было, а когда уже вот-вот подходила пора, начинала искать себе «подстилку» для сна.       Она лукаво улыбнулся. По успокоенной улыбке Краша она увидела, что он по́нял.       – Мужика, – озвучила она очевидную для них догадку. – Но только не альфонса, распиздяя или нахлебника, живущего на всём готовеньком, а нормального и вменяемого претендента. Мне уже не было дела до совместной жизни и привыкаемости друг к другу, я была ведома прежде всего безопасностью своей горе башки – безопасностью от собственных мыслей и ёбанной мракобесии. Короче, я всё это тебе не буду рассказывать, тебя и без того вон как тряхану́ло. Да, это слишком мощно… Что со мной такая хуйня творилась… в твоей голове, – вслух рассуждала она.       Странно, что мозг зачем-то сказал тебе, что меня нужно ебашить по добру по здорову; хотя и не странно, я ж начала себя вести так же, как сэр Рэйчалз, по сути-то дела.       – Но я бы не стал кидаться с оружием в руках, это был не я, совсем не я!       – Да успокойся, пупсик, мне тут ничего объяснять не нужно. Самое главное, чтобы тебя это и дальше не преследовало. Я никогда не была фанаткой расшифровки значения снов – было и было, поебать. А вот это твоя хуетень, конечно, тема оч нездоровая.       Она прервала линию мысли, замолчав ненадолго в раздумье.       – Хочешь сказать, в коридоре тебя и поджидал Аланит?       – Именно.       – И что пахнет он так, что блевать тянет, наизнанку выворачивает? Ну, если считать, что за все его гнилые дела он обрёл именно такой аромат, то тут твой мозг явно хорошо так скреативил и не прогадал. Но ты ведь его не увидел, значит, это мог быть кто угодно – или что, Чужой какой-нибудь.       – Меня ещё тревожит, как ты начала ругаться словами сэра Рэйчалза: когда он впился пальцами в мой воротник и начал дико трясти, он выкрикивал именно эти же слова.       – Ну, тут уже отпечаталось недавнее впечатление: твой обеспокоенный мозг и эмоциональный фон намешали забуби́тельный микс, чтоб ты точно не досмотрел всю эту хуйню до конца.       – И у меня сразу же дичайше заболела рука, когда проснулся.       Краш рассеяно встретил факт её незнания об эксперименте естествоиспытателя и учёного в одно лице щупленького и невысокого филина Арфео. Пасадене он доверял даже больше, чем самому себе, а потому вкратце поведал, на что он решился, сочтя за необходимость в тех условиях, в которых он оказался – уязвимых: один и на лицо узнаваемый.       – И ты с этой хернёй в руке так и живёшь? А мож, она-то тебе покоя и не даёт?       – Я её почти никогда не ощущаю – есть да есть.       – Ну ты отшибленный! Узнаю Краша Бандикута: – хихикала она, – под танк лечь готов, как от сестры команда прозвучит – надо, братец, надо!       – Ну вот мы ещё больше друг о друге услышали. А ты часом не с тем типо́м сожительствовала, с которым видел тебя под руку в парке?       – Много ты хочешь знать. Думаешь, так просто заболтал меня? – лукавила Пасадена, намеренно разыгрывая из прозвучавшего вопроса комедию.       – Ну да, так да, я и не сомневался, – напролом мчался Краш в своём заявлении.       – Мне…       Она осеклась.       – Мне не хочется давать тебе понять, что у меня были всякие… но только не ты.       Краш уловил таинственный и крайне нехарактерный для неё оттенок досады – совсем-совсем лёгкий и едва уловимый, но тем не менее, звонко прозвучав в его голове трелью распустившихся и раскачавшихся с первыми солнечными лучами колокольчиков.       – Теперь мне важно, чтоб эта ебня́ в твоей руке не свалила на больничную койку. А я уже поняла, как ебано она начинает на тебя действовать. Дай уже в тык этому горе экспериментатору и требуй вакцины, и без распиздяйства – и не слезай с него, пока не разберётся с проблемой. Это твоя жизнь, мать его, твоё здоровье! – взбунтовала Пасадена.       – Ты-ы-ы ты права, – заикался Краш со сбивчивостью в дыхании, – но если чересчур на него нажимать, он, чую, сам в кому впадёт, так что его не нужно тревожить. Я это решу.       – Угу, а то как же. У меня хуёвое предчувствие: – отчитывала она его, как учитель нерадивого ученика, совестливо раскрывшего дневник в ожидании скверной оценки, – ты давно к нему не наведывался; а ещё явно не поспешил рассказать про свой кошмар, так?       – Это только первый случай.       Ещё одна ложь во благо от Краша Бандикута: это далеко не первый раз, когда она снится ему. Возможно, за чередой дней и бурных событий он попросту позабыл об этом, ведь прошлый сон он даже не вспомнил и он не так сильно ошеломил его вплоть до встревоженного пробуждения и подрыва с постели.       – И что, нужно ждать момента, когда от таких хуёвин проснёшься обоссанным в постели? А то и того хуже, сразу с подливой…       Он поморщился, смастерив подобие кисловатой улыбки.       – Я точно себя до такого состояния не доведу, – смело и решительно оппозиционировал он.       – А я и не сказала, что ты себя доведёшь – тебя.       Он насторожился, а потому думал, как быстро сойти с нагнетающего их разговора.       – Я ж беспокоюсь о тебе, потому что по себе знаю, как вся эта хуета выкручивает из башки одну извилину за другой. Не хочу узнать, что ты деградировал в овоща от таких вот своих снов и ёбанных мыслей.       – Мне уже это не грозит, потому что есть ты.       Обезоружив нападавшую теплотой своих слов, Краш умудрился выйти победителем, хоть про себя таковым себя ни капли не считал: последнее слово всегда остаётся за ней.       – И буду, мой хорошенький.       Пасадена расплылась в улыбке умиротворения, поглаживая его по макушке, взъерошивая повиновавшуюся без всякого сопротивления копну шерсти, которая непокорна для него самого: лишь раза с третьего ему удаётся пришлёпнуть топорщившиеся, как иглы у ежа, локоны.       – И ещё меня сильно беспокоит, что ты орала о непонимании: тебя не слышат и не оставляют в покое. Мне кажется, это тоже неспроста… и есть в этом своя правда.       В дверях загрохотал стук, такой массивный, словно врата, осаждавшие тараном, с нетерпением и пылом агрессии жажда снести ненавистную преграду.       – Немедленно освободите помещение! – раздался требовательный басистый мужицкий глас. – Вы заняли забронированное место одного из постояльцев.       Девушка-опоссум возмущённо выдохнула, изогнулась и, откинув голову, не сцепляя рук с его шеи, устало, нервно, а главное во всеуслышание простонала. Всё в той же манере – как непослушного ребёнка – хватает его за руку и ведёт к выходу.       В распахнутых дверях показался верзила бык: широкоплечий, грузный, с большими, не завешенными очками серыми глазами, недобро взиравший на нарушителей внутренних распорядков «Пламенного сердца», скривив мясистые пухлые пепельно-серые губы.       – Жлобяра! – недовольно прогудела Пасадена, проходя мимо рогатого коренастого верзилы. – Не мог чуть дольше подождать, что ли: всё уже почти получилось – и тут ты!       – Ещё одно слово, ждать придётся тебе – машину мед помощи, – стараясь быть сдержанным, отвечал он грубостью на грубость.       Даже не повернувшись в его сторону, она подняла левую руку и механически выверенным движением загнула ряды пальцев, выставив напоказ недоброжелателю гордо стоявший, как факел в руках «Статуи Свободы», один-единственный – средний.       «Пас, полегче с ним!» – переживал Краш.       «В гробу видала всех этих невъебенных шкафов! Пусть подавится. Не ссы его – нихуя не сделает, а попробует – сам пусть пытается набрать медиков с переломанными пальцами».       Краш шокировано и сконфужено улыбнулся остроте и обугленной черноте её сарказма.       Не зная, куда она его ведёт, он решил переменить маршрут в сторону уборной. Подметив, что он как нельзя вовремя, – в хорошем смысле – она указала ему направлением энергично вытянутой рукой, прибавив, что ждёт его у барной стойки, и чтобы он не задерживался, спросив, «Тебе по-маленькому ведь?» Он уверенно кивнул.       – Всё-таки чуть ссыканул, – хихикала она. – Не осуждаю, и даю слово никому не рассказывать.       – Какое великодушие! – ёрничал на сей раз Краш. – Не вижу смысла нарываться на неприятности, да ещё когда не прав – тем более.       – Правильно, ты по-другому живёшь: неприятности сами тебя находят, а тебе от них потом отмахиваться.       С этим ему было трудно поспорить.       – Двигай! – хлопнула она его по плечу. – С зовом природы лучше не тянуть – эт как с супружеским долгом: если надолго затянуть, само всё польётся.        Он ошарашенно двинулся в место назначения – теперь уже то, которое выбрал он, а не она.       Краш неуклюже обходил толпившихся, удивляясь необходимости попутно с этим уворачиваться от не меньшего из числа толпы посетителей, знатно перебравших с количеством влитых внутрь горячительных напитков. С каждым проделанным шагом навстречу месту назначения число посетителей убывало, отчего Краш невольно становилось легче на душе.       Его снедало странное ощущение, и уменьшение встречавшихся ему на пути распутных посетителей предзнаменовало что-то неясное и до жути аномальное.       Будто он и не принадлежит себе сейчас.       «Что… у тебя… на уме? – вёл он внутренний диалог, требуя ответов от самого себя. – Что не так опять?»       Он миновал небольшой арочный проём и ускоренным шагом прошёл по небольшому коридору. Всюду приглушённое освещение, приятный полумрак и мягкие тени вдоль стен и потолка, навеивающие успокоение и приятную истому – такую редкую гостью среди череды насущных, полных суеты и каждодневных задач будних дней. Про себя он признавал, что не так и сильно ему было невтерпёж, да. Он не настолько зависим от своих потребностей, желаний…       Он вообще посторонний. Его здесь, во всей этой Неонии, просто не могло оказаться.       И все ему верят. Разве не догадываются, что его заверения о непонимании, ка́к он тут оказался, – безнадёжно пустая фальшь?       Вдоль узкого коридора, с удобством расположившись на кожаных диванах персикового цвета, увивались друг с другом редкие молодые пары, желавшие отдалиться от кутерьмы толпы и провести время тет-а-тет. Следовавший плавно заворот вправо сближал его с местом, куда держал путь. Тьма будто сгущалась – и ему это не нравилось. Категорически не нравилось.       Но ничего ужасного из его беспокойных мыслей наяву не воплотилось. Судя по всему, на пути в уборные не хватало освещения из-за не работавших в некоторых местах и углах светильников. Идти оставалось недолго – он уже видит настенные таблички с прекрасно и легко узнаваемыми обозначениями мест, где каждый может «излить» все накопившиеся внутренние тяжбы.       Тусклые лучи падали на какое-то небольшое отделение от коридора, его углубление. Благо, он не один тут – теперь ему в радость, что он не один, есть кто-то рядом, хоть одна живая душа. Длинноногие лошади в цветастых платьях чуть выше колена, не выше среднего роста спаниели, чопорные йоркширы.       Все его мысли невпопад прерывает чувствительное и резко обострившееся обоняние: нос учуял опасность… прямиком из его сновидения. Такой же резкий, ударяющий по стенкам ноздрей и разъедающий их изнутри трупный запах.       Никто… Никто этого не чувствует? Ни одна прошедшая мимо него собака? У них же чутьё во сто крат лучше его должно быть! Внутренняя дрожь пробирает изнутри.       «Надо… быть смелее. Хватит уже с меня этой трусости! Какие-то дурацкие сны решили меня преследовать и говорят, что я их должен бояться – фиг-то там!»       Зловонный запах о себе больше знать не давал, но он не верил, что его источник пропал. Неуверенно делая один шаг за другим, в почти густой тьме он чётко услышал, как его подошва ступила на что-то мокрое. Нахмурившись, он нервно побрёл вперёд, по своей же опрометчивой поспешности запнувшись, на сей раз нащупав хлипкую, вязкую, холодную массу на руках.       Глухая тьма поглощала его, окутывая могильным холодом. Сморщившись в омерзении, он отпрянул от незримой ему угрозы и на карачках уполз обратно в строну коридора, навстречу спасительному свету. Однако теперь свет был ему совсем другим: не спасительным, а изобличительным. Свет, показавший правду, вывернутую наизнанку – невовремя, не к месту и так некстати для него.       Ошарашенно глядя в конец коридора, он не сразу даже и разглядел вышедшую на него самку барсука, блестевшей чёрной кожаной сумкой, размахивая ей в такт маятника.       Краш выставил перед собой ладони… окровавленные, впитавшиеся в шерсть кровяные сгустки – их видимость сводила его с ума. Нет же, это… Это абсурд! Галимая правда! Никакая она не правда! Но что бы он мог объяснить случайно встреченной девушке с сумочкой: её глаза объяснили ей всё без каких-либо слов.       Ситуация окончательно вышла из-под контроля; выскользнула из его опасных, опороченных рук – именно такими их увидела очевидица. Она испуганно округлила глаза и в ужасе оскалилась, судорожно стиснув зубы. Ему не стоило пытаться изображать немую пантомиму, размахивая кистями рук в исполнении жеста «Нет-нет, вы всё не так поняли» – быть может, она бы не сорвалась на дикий, истошный вопль. Но инстинкты ясно указали ей, что перед ней – убийца, и об это должны узнать все до единого, чтобы она не стала его следующей жертвой, ибо свидетели долго не живут.       Адреналин вдарил по его голове молотом по наковальне, его прилив обострил чувства и ум, которым он сразу же понял: слушать она уже не станет, через такой визгливый крик он ничего ей донести не сможет. Ситуация даже и не предполагала каких-либо объяснений.       Он со звериным нравом ринулся на неё. Девушка с места двинуться не успела, как он молнией пронёсся через неё ослепительной вспышкой, оттолкнув к стене.       Неправда! Ложь! Поганая ложь! Подстава… Подстава для самого себя. Неприятности – они сами находят его; слова Пасадены, ещё пару минут назад вызывавшие невинный смех, теперь осмысливались совершенно иначе – и едва ли с улыбкой на лице.       Краш истребителем вылетел из коридора, бездумно выбежав в зал, полный посетителей. Здесь приглушённый свет был его единственным союзником, но даже он не помог ему утаить страшную правду, ведь он, совершенно бездумно, сам выставил себя напоказ. Испуганная очевидица изо всех сил вопила об убийце, не оставляя шанса неторопливо и скрытно уйти незамеченным.       У него было времени не больше минуты. Звуки и голоса вокруг приглушились – Интеграция в его голове.       «Чё за херня там творится?» – с нажимом спросила Пасадена.       «Я… я не знаю».       «Это не из-за тебя же?» – В её голосе разит неспокойствием и раздражением.       «Я… н-не з…»       «Ты опять во что-то вляпался?!» – завопила опоссум.       «Именно – вляпался», – безнадёжно и слабосильно выдал он едва слышимым, сдавленным голосом.       «Блядство полное! Сейчас охрана припи́здит! Дуй в левый угол, живо! И молись, чтоб чёрный ход открыт щас был. Ну, давай, двигай, двигай!»       Даже сквозь шум светомузыки ближайшие к арочному входу, ведущему в коридор, посетители обернулись и ополоумевши воззрились на источник бедственного визгливого вопля. Охрана в лице подкачанных тигров, буйволов и быков тут же протиснулась из толпы. Профессиональный намётанный взгляд в сочетании с животными инстинктами не хуже отметки на радаре ясно обозначили цель. Едва ли в этой корриде Краш был тем тореадором, который мог одолеть такое количество быков: они раздерут его вместе с его жалким окровавленным сукном, которым бросает вызов… нехотя, не по своей воле.       Пасадена подоспела слишком поздно. Она только и успела увидеть его суетливо умчавшийся силуэт – гром среди ясного неба уже прогремел. И он гремел изнутри неё словами-командами охраны, в которых ясно слышался один-действенный для всех указ – «Фас!»       Настала пора расплаты за тот аромат и вкус запретного плода, которые он познал.