Двойная доминанта

      Заводной ритм знакомой песни льется под потолком предвкушением продуктивного дня. Енбок пританцовывает в такт, воображая себе, что он — американский подросток из восьмидесятых, зажигающий на дискотеке как Бэйкон или Траволта. Ритмичные удары барабанов пульсируют в висках, заставляя его вприпрыжку собираться. Он вполголоса повторяет пойманные на слух слова солиста, жалея, что не выучил текст композиции раньше — сейчас для полного погружения в образ не хватает лишь этого.       Кошелек, ключи — в бананку; телефон — на зарядку (пусть гаджет «поест» немного перед выходом, ведь он забыл сделать это перед сном); сложенные на стопку домашние вещи — в шкаф. И все в ритм. Он поет в полный голос строки, которые достаточно хорошо знает, и почти вбегает в ванную, хватая зубную щетку. Из зеркала на него смотрит жизнерадостное лицо с широкой улыбкой, и он смеется, когда видит себя таким. Давненько он не был в таком прекрасном расположении духа. Главные герои фильмов в таком настроении обычно способны свернуть горы, и он чувствует себя именно таким героем.       — I’m a man without conviction, I’m a man who doesn’t know, — он использует зубную щетку в качестве микрофона, отплясывая веселый бит, пока в кране шумит вода.       Енбок даже не знает, откуда взялось это хорошее настроение. Вчера он так устал на репетиции, что еле уговорил себя сходить в душ и переодеться в домашние шорты и футболку, чтобы не ложиться спать потным и вонючим. А сегодня — на тебе, пожалуйста: полон сил, бодр и энергичен, хотя спал он всего несколько часов перед сменой в музыкальном магазинчике, носящем говорящее название Kokomo и имеющим очень специфическую историю своего появления.       К слову, льющаяся из колонок песня как раз была одной из прослушанных им у прошлом месяце композиций. Хозяин приволок откуда-то несколько пластинок, среди которых было несколько альбомов The Beatles, The Rolling Stones, даже первый альбом Led Zeppelin нашелся, и сборник хитов восьмидесятых, о котором он говорил и говорил весь день. «Сынок, это лучшие песни в галактике. Каждый раз, когда слышу что-нибудь из этого, хочется на машине времени перенестись в то время… Эх. Послушай обязательно. А мне нужно по делам в Тэгу». Он оставил Енбока тогда одного на несколько дней без сменщика, который по стечению обстоятельств ушел в запой, и Ли так пропитался духом этой действительно особенной музыки, что по приезде господина Има мог назвать все композиции с конца к началу и попросил найти еще что-нибудь такое.       — Воу, парень! Я рад, что тебе понравилось! — хозяин похлопал его по плечу и ушел в подсобку в поисках давным-давно забытой пластинки, которую он привез сюда еще в самом начале работы магазинчика. — Может, исполните пару песен в своих выступлениях?       Предложение мужчины, пусть и было заманчивым, имело ряд причин, которые могли бы воспрепятствовать реализации, пусть даже сам Енбок был и не против. Ему оставалось лишь тяжело вздохнуть и ответить, что вряд ли их кавер-бэнд станет рассматривать подобную идею.       — Почему же это? — господин Им выглянул из-за дверей каморки, весь в пыли, и с удивленным выражением лица.       — Понимаете… У нас очень разношерстная команда. Один — фанат альтернативного рока, второй — классических корейских баллад, а третий… Третий вообще хип-хоп любит. Я мало что решаю как самостоятельная единица отряда, так сказать, так что вряд ли кто-нибудь из них поддержит мое, то есть ваше, предложение. Разве что в дело вмешается какой-то внешний фактор… Словом, не любят ребята такую музыку.       — Жаль… Я бы, наверное, ходил каждую субботу вас послушать. Вы же по субботам выступаете?       — Ага, — рассеянно кивнул Енбок тогда, погрузившись в раздумья о бесперспективности подобной авантюры.       Сейчас же, слушая хит Culture Club, он полон решимости сказать ребятам об идее хозяина. Даже если его слова встретят холодно, он не расстроится — в конце концов, всегда можно найти ноты ABBA, например, и сыграть дома на фортепиано. Не то, чтобы он этого уже не сделал — на крышке инструмента лежит уже внушительная стопочка распечатанных партий особенно полюбившихся ему песен, ведь подстраховаться и рассказать обо всех плюсах проекта — лучшее решение, особенно если нужно добиться желаемого.       — Every day is like survival~… Прямо как у нас с хеном, — куксится Енбок, пропев строку, которую отчего-то запомнил самой первой. Перед глазами на долю секунды проносится острый и вечно чем-то недовольный взгляд Чанбина, и он зажмуривается, чтобы отогнать видение. Не хватало ему в таком хорошем настроении еще вспоминать этого Ворчуна.       Закончив с водными процедурами, он вновь поднимает глаза к зеркалу. Песня сменяется величайшим хитом восьмидесятых, легендарной Take On Me, и блеск глаз в отражении придает ему еще большей уверенности.       — Будь что будет.       Восемь часов смены (с десяти утра до шести вечера, чтобы успеть на репетицию) пролетают как полчаса. Покупателей сегодня почему-то особенно много, и у всех разные вкусы: кому-то нужен последний альбом Адель, кто-то интересуется почти эксклюзивными пластинками Чака Берри, которые в Сеуле практически невозможно найти, а кому-то для души нужен сборник инди-рока. За несколько месяцев работы в магазинчике и с ценнейшими наставлениями господина Има он стал разбираться в музыке не хуже какого-нибудь любителя-меломана. Собственно, таковым он и стал. Он мог проигрывать в Applemusic альбом Билли Айлиш, а на следующий день ставить дикс с лучшими песнями Майкла Джексона, Принца или Дэвида Боуи. Постоянные покупатели приходили в восторг от его выбора.       К пяти часам, когда поток людей становится особенно интенсивным (и каждая вторая девушка или парень намеренно флиртуют с ним), в какао-ток приходит сообщение от Джисона, интригующее своим содержанием.       «Сегодня будем решать с темой следующей программы. Не опаздывай, близняшка»       — Отличный шанс устроить презентацию, — коротко улыбается Ли. — Интересно, что предложат хен и Сынмин…       Под самое закрытие, когда парень пересчитывает кассу, заглядывает хозяин, не меньше Енбока удивляясь количеству совершенных покупок в стенах храма музыки.       — Может, порекомендовали в интернете, — чешет он затылок. — Можешь уйти сегодня пораньше, я закрою магазин.       — Спасибо большое! Тогда я побежал, — Ли забирает со стула свою бананку и, захватив телефон, пулей вылетает на улицу.       Вечерний морозный воздух щекочет ноздри, мигом принимается щипать щеки, и Енбок позволяет себе на несколько секунд прикрыть глаза и вдохнуть запах наступающей ночи. Живот незамедлительно урчит, ведь он не обедал, и, прикинув примерное время, за которое он доберется до студии, и расписание автобусов, он дает себе двадцать минут на небольшой брейк, чтобы перекусить в местной кофейне в европейском стиле. Сегодня как раз должна быть смена Кевина, его хорошего знакомого.       Запахи свежей выпечки и кофейных зерен вызывают у организма соответствующий инстинкт, и Енбок сглатывает слюну в предвкушении вкуса любимой чиабатты с копченой курицей и черри. Или слойки с говядиной и грибами, посыпанной кунжутом; он пока не решил. Часть сегодняшней выручки приятно оттягивает внешний карман бананки.       Но, вопреки ожиданиям, за стойкой стоит другой бариста-по-совместительству-кассир, на бейджике которого аккуратным почерком выведено имя «Эрик», а в колонках неспешно переливаются переборы струн неизвестной ему группы.       — Привет. Мне, пожалуйста, травяной чай и, эм-м… — он отклоняется в сторону, чтобы взглянуть на витрину, и расстроенно поджимает губы. — Чиабатты нет?       — К сожалению, сегодня не выпекали, — разводит руками парень по ту сторону стойки.       — А говяжья слойка?       «Эрик» отрицательно качает головой.       — Могу предложить зерновой круассан с ветчиной и сыром… Если хотите соленого.       — Давайте круассан, мне без разницы.       Отсутствие любимого лакомства немного огорчает, но он не хочет омрачать свое настроение подобной мелочью — с кем не бывает. Для осуществления плана нужно быть уверенным и не обращать внимания на мелкие неприятности. Это же не знак вселенной.       Не знак же?       Ли кривит губы, когда эта мысль проскакивает в голове. Еще и новенький бариста странно косится на него, что заставляет его чувствовать себя некомфортно. Обычно они с Кевином болтали о всякой всячине, пока тот готовил его заказ, а сейчас парень топчется на месте, разглядывая витрины так, будто впервые был в кофейне.       Небо стремительно меняет цвет на фиолетовые сумерки, будто укрывается плащом от луны, особенно яркой сегодня. Енбок бросает мимолетный взгляд на улицу, где прохожие толпятся вокруг уличного музыканта, во все горло поющего старые корейские баллады в сопровождении плохо настроенной гитары. Ли улыбается; это навевает приятные воспоминания о том, как они с ребятами точно так же начинали играть прямо на улицах Каннама. Дешевые подержанные инструменты, купленные через знакомых их знакомых, вечно гоняющие их продавцы магазинчиков, которым «их идиотская музыка» мешала торговать, ужасно горький невкусный кофе из ближайшего автомата и перманентно замерзающие пальцы и носы…       — Молодой человек, ваш заказ готов, — окликает его «Эрик».       Енбок рассеянно кивает и, взяв невероятно пахнущую сдобу, отходит к окошку, чтобы перекусить. Любопытный взгляд баристы он игнорирует.       До репетиции остается сорок минут.

***

      — А я тебе говорю, что да!       — А вот и нет!       — Господи, да что вы как маленькие… — Сынмин вздыхает так обреченно, как будто никогда не наблюдал за спорами Чанбина и Джисона почти все время, которое провел как бэк-вокалист их не шибко известной, но на удивление успешной кавер-группы, выступающей в баре-ресторане с говорящим названием Prancing Pony. За пару лет незначительные препирательства между этими двумя случались чаще, чем Енбок перекрашивал волосы.       — Что, они опять за свое? — Ликс, незаметно просочившийся в студию, садится рядом с Кимом.       — Не опять, а снова. Я слушаю это уже полчаса, — жалуется третья сентябрьская «близняшка», закатывая глаза.       — Годы идут, ничего не меняется…       Несмотря на то, что в большинстве случаев мелкие ссоры из-за репертуара или чего-либо еще — совсем привычное и невероятно утомительное для них зрелище, иногда эти склоки превращались в настоящий фарс, в котором принципиальный Чанбин не собирался уступать и давил интеллектом, а не очень умный, но не лишенный азарта Джисон корчился в придумывании все новых аргументов, порой принимающих совсем безумный характер.       — А мы будем сегодня репетировать? — Енбок решает прервать перепалку, грозящую в ближайшие минут десять перерасти в настоящую бурю. Напускной скучающий тон заставляет вторую половину группы замолчать и повернуться в сторону старого потрепанного дивана, на котором восседают Ли и Ким. — Меня, между прочим, даже раньше с работы отпустили.       — А что репетировать-то? Может лучше подумаем о том, что нам через месяц нужно программу менять, а у нас ни идеи, ни реализации, ни-ху-я?       — Чан-хена на вас нет, — вполголоса бормочет Сынмин.       — Все! — неожиданно громко восклицает Джисон, и сам же пугается, смешно дернувшись в сторону и едва не завалив на пол тарелку. Енбок прыскает в кулак.       Когда у Джисона заканчивались доводы, он всегда первым заканчивал склоку и, пыхтя от раздражения и невозможности отстоять свое мнение, до конца репетиции сидел надутый, как воробей, и специально брал не те аккорды на гитаре и фальшивил в вокальных партиях.       Предвкушая очередной веселый вечерок, Ли распечатывает леденец, купленный в палатке недалеко от студии, и сует его в рот. Потуги Хана разозлить музыкантов обычно были такими смешными и несуразными, что к концу четырехчасового марафона из нынешней программы и пары песен «для себя» все они были в таком приподнятом настроении, что хотелось совершить какую-то большую глупость или, на крайний случай, просто пойти голосить в караоке. Собственно, однажды оба вокалиста таким образом и поступили, хотя Джисон тогда находился в финальной стадии выздоровления от затяжного гайморита, а Сынмин сдуру охрип на репетиции, пытаясь перекричать работающий этажом выше перфоратор (помещение студии базировалось в многоквартирной многоэтажке).       Без лишних слов они все занимают привычные места за инструментами, переглядываясь между собой. Так вышло, что у каждого из них был свой ритуал, позволяющий начать работать только после его выполнения. Чанбин, например, не мог обойтись без бормотания какой-то фразы себе под нос, полный текст которой за два с лишним года никто из них так и не смог разобрать. Сынмин смачивал горло какой-то особой эссенцией, рецепт которой отказывался давать даже своему преподавателю по вокалу. Джисон обычно обходился простым напевом трот-хита, в зависимости от того, какая песня сейчас была популярна. А Енбоку было необходимо сладкое.       Приторность леденца перекатывается во рту, заряжая и без того решительный настрой парня до ста процентов. Сейчас они часика полтора будут гонять Хана по всем руладам, а затем им предстоит самое сложное — выбор тематики для дальнейших поисков репертуара, который выльется в длительную работу над аранжировками.       Пальцы Енбока на автомате играют аккорды и пассажи, то ненадолго замирая, то разражаясь вычурным соло. Ему нравится играть в группе. Возможность отдохнуть от сложной программы по специальности, которую ему из семестра в семестр дает его преподаватель, сухонький старичок с известной в узких кругах фамилией Чхве, дарит то самое ощущение нужности и правильности выбора, которому нет места в корпении над очередным этюдом Листа или балладой Шопена. С каждым экзаменом уровень сложности произведений повышается, как в играх, а здесь, в родной студии, глядя на такие же измученные своими программами лица ребят, он может вздохнуть с облегчением: он не один.       — Кстати, — между прочим говорит Чанбин в небольшом перерыве перед условной второй частью выступления. — Бан-хен собирался прийти сегодня, вроде.       — О! — вскидывает голову Джисон, оторвавшись от скролла новостной ленты. — Заодно спросим, не найдется ли у него бэк-вокалиста. И басиста. А лучше два в одном.       Сынмин в очередной раз за вечер вздыхает.       Семья Кима недавно огорошила всех их новостью: они переезжают в Андон, забирая с собой даже Сынмина, которому до окончания университета осталось всего два года. Это известие стало внезапным и оттого еще более шокирующим. Это означало не только потерю друга, но и одного из участников группы. Где им так быстро найти второго вокалиста и бас-гитариста? Что делать, если публике, тепло принимающей их в теперешнем составе, не понравится смена участников? Что, если их проект попросту разобьется о разногласия с совершенно незнакомым человеком?       Сам Ким принял неизбежное со стойкостью самурая. Ну, подумаешь, жизнь немного поменяется, но это же еще не значит, что к худшему. Ребята, казалось, беспокоились больше, чем он сам, постоянно интересуясь его мнением и пытаясь вытащить из него правду.       — Ребят, простите, что все так… — Сынмин окидывает взглядом репетиционную, как будто запоминает все до мельчайших подробностей. Будто прощается.       — Ты опять за свое? А ну прекращай, — Чанбин стучит палочками друг о друга, выражая протест. — Мы уже все давным-давно обсудили.       — Знаю. Просто это все как-то… Не знаю.       — Так знаешь или нет? — беззлобно хмыкает Енбок, опуская пальцы на чуть прохладные клавиши электронного фортепиано.       — Я пока не определился, — Ким показывает ему язык, смягчая атмосферу и одновременно заканчивая разговор.       Енбок щурит глаза, смотря на розовый колорченджер. Он немного слепит глаза, заставляя часто моргать и то и дело зажмуриваться. Удивительным образом прожекторы этой студии успокаивающе действуют на него, забирая излишнее волнение, к которому обычно склонен Ли, и немного расслабляют.       Внутреннее убранство репетиционной кричит яркими цветами и всевозможными плакатами с изображением известных и не очень рок-групп, и, не смотря на довольно скромную площадь, благодаря хозяину может освещать музыкантов розовым, синим и зеленым. На кой черт владельцу потребовалось добавить в и без того вырвиглазную палитру комнаты еще и блеск софитов, для всех посетителей и пользователей оставалось загадкой. Когда Енбок впервые вошел сюда почти два года назад, глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к пестрым стенам и светло-коричневому линолеуму. Тем не менее, входя сюда сотый раз, Ли уже перестал обращать внимание на интерьер: он здесь не для того, чтобы рассматривать помещение.       Сегодня. Все решится сегодня.       Мысли его вновь начинают вращаться вокруг одних и тех же тем, в последние несколько недель беспокоящие его достаточно сильно, чтобы оставаться спокойным.       — С чего начнем?       — Давайте отработаем бридж в Heads Will Roll и сыграем все от начала до конца, — предлагает Джисон. — У меня в прошлый раз возникли проблемы с верхними нотами.       Репетиция начинается.       В их сет-листе около сорока композиций, отобранных лично Джисоном: все-таки, альтернативный рок — его стихия. Енбок все эти песни знает и любит, вспоминая детство в родительском доме, окруженное всевозможными направлениями рок-музыки, которую так любит его отец. В каком-то смысле их с Ханом семьи были сильно похожи. Родитель Джисона в юношеские годы играл в группе, как и его сын сейчас, а отец Енбока — коллекционировал винил и оригинальные компакт-диски. Работа в Kokomo отчасти была связана как раз с этим.       Песни сменяют одна другую, ускоряя темп, голос Джисона постепенно набирает полноту звука, лучше всего раскрываясь в привычном диапазоне My Medicine, и с последним отзвучавшим аккордом Енбок чувствует невероятное удовлетворение. В последнее время ему редко удавалось наслаждаться репетициями и выступлениями — сказывалась нервотрепка перед сессией и буквальное зазубривание некоторых предметов, но позавчера отгремел последний в этом учебном году экзамен, и все они смогли выдохнуть с облегчением.       — Как все-таки славно, что у нас песни каждая на своем месте. Если бы мы играли так, как вначале, у меня бы уже давно крыша поехала, — вздыхает Сынмин.       — И голос бы сел, — соглашается Джисон.       Расположение композиций по характеру и мелодике принадлежит Чанбину, озвучившему гениальную мысль аккурат после их первой отыгранной программы в стенах Prancing Pony. Тогда, два года назад, еще совсем зеленые и кое-как играющие, они впервые оказались под светом софитов, с трудом представляя себе, в чем заключается понятие «живая музыка». Перегруженная программа даже их самих утомляла, не говоря о публике, не стеснявшейся культурно цокать и недовольно поджимать губы. Нужно было срочно что-то менять, и предложение чередовать песни в определенном порядке (три быстрые, две спокойные) было встречено на «ура» уже в следующий же день выступления.       — Да-да, продолжайте меня хвалить, — почти серьезно говорит Чанбин, постукивая барабанными палочками в воздухе. — Но без второго голоса некоторые песни все равно звучат как-то… голо, сыро.       Отмалчивающийся весь вечер Сынмин лишь тяжело вздыхает. Ли понимает; каверам как будто не хватает чего-то незначительного, что, впрочем, таковым не является. Голоса Хана и Кима так гармонируют друг с другом, дополняя и без того хороший музыкальный материал, что найти замену представляется безумно сложной задачей. В универе не нашлось никого, кто бы согласился играть с ними: кто-то отказывал из слепой зависти, переросшей в раздражение, кто-то просто не подходил им по духу и характеру, а кто-то так и вовсе воротил носом, презрительно называя их команду «буффонадой». Совсем юные первокурсники были так завалены домашней работой, что трогать их не решился никто. Ректор, которому они были обязаны самим существованием группы, разводил руками: даже у него не было на примете никого.       — Ладно, давайте еще прогоним все медленные, а потом перейдем к быстрым, — предлагает Джисон.       — Может, лучше наоборот? Сам же первый будешь ныть, что петь устал, — подкалывает друга Енбок, ухмыляясь.       — Ты слишком хорошо меня знаешь, — цокает Хан.       Ли посылает другу шуточный воздушный поцелуй.       — Потому что я люблю тебя.       — Заканчивайте этот балаган, репетиция в самом разгаре, — раздраженный тон Чанбина вклинивается между ними совсем неуместно, разрушая вот-вот наладившуюся атмосферу.       Енбок поворачивается к нему боком, надеясь, что колкий взгляд поразит старшего в самое сердце, и тот больше не будет ворчать на них, как делает это регулярно. Впрочем, сколько бы он ни пытался, в каждый из подобных моментов Со оставался при своем, ни на градус не снижая недовольства.       Это обидно. Даже несмотря на то, что у них двоих есть свои причины вести себя подобным образом, Чанбин никогда даже не пытался скрыть негодование, доставляя дискомфорт не только Енбоку, на которого в основном и было направлено его патетичное фырканье, но и остальным.       — Вечно ты бурчишь, — закатывает глаза Джисон. — Найди уже себе кого-то, может, жизнь станет веселее.       Прежде чем щеки Чанбина надуются от возмущения, Енбок бросает ему запечатанный леденец из крошечного мешочка, который он хранит в потайном ящичке возле клавишных. Со замечает летящую сладость слишком поздно, и, пытаясь поймать ее на лету, наоборот швыряет ее куда-то в недра репетиционной. Бросив на Ли недовольный взгляд, он покидает свою кухню, чтобы отыскать леденец в горе исписанных нот, гитарных чехлов и стульев.       — Проверенный способ, — одобряет Хан вполголоса, чтобы кряхтящий Чанбин точно его не услышал.       — Он как собака Павлова. Каждый раз ведется, — поддакивает Сынмин.       — Потому что делает это Енбо-ок, — тянет нараспев Джисон второй слог имени Ли, заставляя его скривить губы.       Репетиция ненадолго откладывается.       Взаимоотношения в группе сложно назвать комфортными в привычном смысле этого слова, ведь все они разные и одновременно похожие, как любая другая группа или компания. И, тем не менее, горение общим делом склеивает их разность, разбавляя безумную гонку жизни передышками и веселым звонким смехом. Не зря ведь они собрались играть музыку, ведь так?       Смотря на то, как ползающий на карачках Чанбин силится найти леденец, Енбок невольно проваливается в воспоминания о том, как ребята зазывали его присоединиться к ним.       «Ты же лучший на курсе, Енбок-а! Ну же, разве тебе не интересно?»       Ли ощущает на губах крохотную улыбку.       Его действительно не интересовали тогда какие-то каверы какой-то захудалой недо-группы, в которой и вокалиста толком не было, а барабанщик косился на него со странным выражением лица. Окрыленный учебой, еще не мучившей его дополнительными дисциплинами, которые ввели с третьего курса, он был далек от примитивной игры трех аккордов, презрительно называя подобные поползновения своих сотоварищей по учебе «попсой». Чан, в то время выступивший инициатором создания команды, на пару с Джисоном день ото дня пытался уговорить его, второкурсника-пианиста, делавшего заметные успехи в профессиональном ключе, «хотя бы попробовать», и был достаточно убедителен, но Енбок научился улепетывать от этих двух прилипал со скоростью света. И лишь подстерегший его у общежития Со Чанбин, неразговорчивый студент отдела духовых и ударных инструментов, смог его уговорить.       Ребята до сих пор гадали, как ему это удалось. Ни Чанбин, ни Енбок не посвящали никого в детали той встречи, после которой Ли сам нашел Чана и дал согласие на участие в группе, еще не определившейся с названием.       — Эй, Енбок-а! Прием!       Джисон машет руками перед самым его носом, и парень моргает пару раз, возвращаясь к реальности. Он оглядывается на Сынмина и Чанбина и, мотнув пару раз головой, садится за клавиши.       Чанбин при этом смотрит на него со странной смесью эмоций во взгляде. Енбок хорошо знает этот взгляд; он заставляет его чувствовать себя неуютно, как будто его рассматривают под увеличительным стеклом.       Впрочем, еще больше его смущал сам факт того, что барабанщик из раза в раз принимал леденец. Было в этом что-то дикое и недоступное для его понимания.       Морок приятных сердцу флешбеков рассеивается, словно туман. Минутная стрелка часов отсчитывает время до конца репетиции, бесшумно ползя по циферблату. Сейчас прозвучит последняя песня, и Енбока начинает слегка потряхивать от предвкушения дебатов по поводу следующей программы. Мягкое пиано завершающего аккорда стихает.       Джисон, зачем-то голосивший сегодня в полную силу, откашливается. Репетиция проходит удачно.       — Хух, я устал, — жалуется Хан, подсаживаясь к Енбоку на банкетку и кладя буйную голову ему на плечо. Ли давно привык к этому, поэтому лишь двигается, чтобы друг сел удобнее.       — Ну так что, — Сынмин ставит гитару на подставку. — Есть у кого предложения по поводу нашего ближайшего будущего?       — А давайте вы с начала и до конца все еще раз сыграете? — знакомый до скрежета зубов голос, раздавшийся с противоположного конца студии, заставляет всех повернуть головы на звук.       Чан входит в комнату вальяжно, словно честолюбивый король, ожидающий комплиментов от придворных, с живой улыбкой на губах. Первым к нему срывается Джисон, второй раз за вечер чуть не опрокинув тарелку.       — Хен! — он повисает у него на шее, как обезьяна, и тут же принимается его отчитывать. — Ну ты и жук! Пропадаешь все время невесть где, о друзьях совсем забыл, ни весточки от тебя!       — Ишь как заговорил, — смеется Бан, отцепляя Хана от себя. — Весточки он ждал… Ага, как же.       Енбок не видел Чана достаточно давно. В последний раз они встречались в прошлом месяце: Бан попросил помочь ему с фортепианной партией для какого-то проекта, и Ли проторчал в его временной студии полдня, чуть не опоздав на работу. Бан совсем не изменился; разве что отросли его кудри, спадающие теперь на самые глаза, из-за чего ему приходится постоянно смахивать челку.       — Я надеюсь, про «от начала до конца» ты пошутил, — нервно смеется Чанбин, здороваясь с новоприбывшим.       — Ну хоть одну песню! Кстати, — Чан оборачивается назад. — Познакомьтесь. Это Минхо-хен.       Енбок с удивлением обнаруживает позади Бана неуклюже топчущуюся на месте фигуру парня, волосы которого выкрашены в огненно-рыжий цвет. Каким образом ему удалось остаться доселе незамеченным, оставалось загадкой.       — Приятно познакомиться, — улыбается Минхо, шагая поближе к центру репетиционной.       Енбок может поклясться, что никогда не видел таких красивых людей.       Джисон, судя по задушенному вздоху и почти опрокинутой стойке с микрофоном, тоже.       — Здравствуйте, — Сынмин первым протягивает руку для знакомства, и улыбка Минхо становится чуточку шире.       В комнате вмиг становится так тихо, что слышны крики соседей сверху. Неловкая пауза в разговоре затягивается на добрый десяток секунд, прежде чем Хан перестает неприлично таращиться на Минхо и кашляет в кулак.       — Ну… привет, что ли… — алея ушами, смущенно здоровается Джисон.       Енбок смотрит на друга как на умалишенного — развязный и уверенный в себе молодой человек вдруг превратился в кроткую овечку при одном только взгляде на, бесспорно, красивого парня. В прежние времена, стоило Хану заметить кого-то мало-мальски симпатичного, из его рта сыпалось такое количество подкатов и пошлых шуток, что заткнуть его было невозможно. Глядя на то, как он не может связать и пары слов, Ли становится дико смешно. Он переглядывается с Сынмином, тоже едва сдерживающим смех.       Однако Минхо будто бы не замечает пристального взгляда Хана, продолжая мягко растягивать губы.       — Так вы.? — Чанбин указывает сначала на него, затем на Чана, и показывает в воздухе пальцами сердечко, чтобы не заканчивать вопрос.       — О, нет, нет, — отмахивается Бан, сконфуженно потирая затылок. — Мы просто… друзья.       Судя по взгляду, которым Чан одаривает Минхо, он однозначно хочет чего угодно, но не дружить, хотя озвучивать не спешит.       — Я тут, в общем, краем уха услыха́л, что вы не можете с программой разобраться. Пришел вот посоветовать чего.       — О да… твоя помощь как раз понадобится, — кивает головой Сынмин. — У нас сейчас две проблемы, которые, увы, не решаются щелчком пальцев.       — Главное — обойтись без Перчатки Бесконечности, — нескладно шутит Джисон, тут же закусывая губу.       Чан предлагает всем присесть, ведь «в ногах правды нет». Енбок возвращается к своей банкетке, вытаскивая из мешочка еще один леденец, делая себе мысленную пометку купить еще пачку, потому что эта отчего-то закончилась слишком быстро. Вкус арбуза приятно щекочет вкусовые рецепторы.       Пока Чан и оклемавшийся от наваждения Джисон обсуждают дела насущные, Енбок присматривается к Минхо. Сидящий по левую руку от Бана парень выглядит всего на пару лет старше них. Вежливая и как будто вынужденная улыбка не дают узнать о нем ровным счетом ничего — парень держит лицо и будто бы не хочет, чтобы кто-то узнал о нем что-то до того, как он сам начнет о себе рассказывать. Енбок хмыкает: его самого можно прочесть как открытую книгу, а Джисон так и вовсе направо и налево делится со всеми фактами из своей биографии, как будто обсуждает погоду за окном.       Минхо тем временем рассматривает репетиционную с интересом, то и дело щуря глаза (наверняка плохое зрение), а затем его взгляд замирает на лице Енбока. От неожиданности Ли криво улыбается, а рыжеволосый жестами показывает на свои волосы.       «Классный цвет», читает Енбок по его губам, касаясь недавно остриженных и окрашенных синих прядей.       Первое впечатление о Минхо складывается неоднозначное, но он может с уверенностью сказать, что хочет познакомиться с этим хеном (если он разрешит себя так называть, разумеется) немножечко поближе.       Вскоре и Чанбин, и Сынмин вовлекаются в разговор, пока Енбок и Минхо ведут немой диалог одними только глазами. Ли почти не слышит голосов ребят, сосредоточившись на их ниоткуда взявшейся пантомиме. Хочется рассмеяться. Он даже почти забывает о том, с каким рвением бежал на репетицию, чтобы убедить участников группы одобрить песни восьмидесятых годов, пока его не окликает Чан.       — А? Да-да, — мотает он головой, вытаскивая изо рта леденец. — Кто-то уже предлагал свои темы?       — Да, в общем-то… все, — Джисон поджимает губы. — Только ты остался.       «Ревнует, мелкий гаденыш?», про себя хихикает Енбок, считывая эмоцию друга на раз-два.       — Упс, простите, — извиняется он. — Будьте добры повторить еще раз, я чутка завис.       — У нас есть Эминем, трот-баллады и пессимистичные поп-песни нулевых, — перечисляет Хан. — Хотя от последних мне самому удавиться хочется, так что, наверное, без них обойдемся.       Минхо фыркает, следом за ним прыскает со смеху Чанбин, и Енбоку приходится приложить немало усилий, чтобы не заржать в голос. Джисон на реакцию ребят обижается, хмуря брови.       — Смейтесь, смейтесь. Я на вас потом посмотрю, когда аджосси придет на следующую репу за списком песен. Ликси, что там у тебя за предложение?       Енбок собирается с духом, чтобы голос не дрожал.       — Песни восьмидесятых. Если быть точнее, то прям самые-самые хиты. И ро́ковые вещи, и кантри, и поп-музыка — в общем, первые строчки всех хит-парадов.       В комнате повисает тишина, с каждой новой секундой вгоняющая Ли в уныние. Любая реакция для него лучше, чем полное молчание. Он с надеждой заглядывает в глаза Чанбина, стойко принимающего его взгляд. На секунду он видит в лице Со искру интереса, за которую хватается что есть силы.       «Ну же!»       — Э-э-э… — неуверенно трет ладони о колени Чан, посматривая по сторонам. — Даже не знаю…       Озадаченный тон Бана звучит обидно. При всей изначальной уверенности, Енбок все же глубоко внутри знал, что его идею не одобрят. Если даже Чан, имеющий огромный опыт работы с разными стилями и жанрами музыки по долгу стажировки под крылом больших шишек индустрии, ставил под сомнение его идеи, то нечего было и надеяться.       Зря он вообще заговорил об этом, все равно ведь знал, что ничего не получится. Болван.       Уголки губ опускаются вместе с плечами, и Ли глубоко вздыхает.       — А, по-моему, отличное предложение.       Голос Минхо, медово-ироничный, звучит тихо, но отчетливо. Енбок видит, как все поворачиваются к нему с неозвученными вопросами.       — Что вы на меня так смотрите? Я не экспонат в музее и, уж тем более, не инопланетянин, — хмыкает старший, кокетливо закидывая ногу на ногу. — Чанни недавно делал для нашей команды более современную аранжировку Тины Тернер, здорово получилось. Мы, кстати, так и познакомились.       Прозвучавшее приторно-сладкое «Чанни» улетает куда-то на задворки сознания, вытесненное более насущными вопросами.       — А ты, хен… Можно тебя так называть? — уточняет Енбок. Утвердительный кивок. — Ты вообще кто? По профессии, я имею в виду. Мы тут все музыканты, как несложно догадаться.       — Я танцую, — обыденным тоном отвечает Минхо. — С командой ставим хореографию для кей-поп групп. Иногда и на себя, конечно, работаем.       Он хехекает на последнем предложении.       — Вау, — ахает Джисон, сдавая свое восхищение с потрохами.       — Не сто́ит, — наигранно скромно ухмыляется ему в ответ Минхо. — Я бы порекомендовал вам рассмотреть предложение Енбоки. Мне кажется, у вас может получиться что-то интересное. Насколько я слышал от Чанни, вы играете акустические каверы, верно?       Хан заторможено кивает, пока Енбок ловит себя на мысли, что пресловутое «Чанни» звучит слишком… стремно и кринжово. Более культурного аналога этим словам он подобрать не может.       — Могу я попросить вас сыграть что-нибудь? Я ни в коем случае не настаиваю, вы наверняка устали после репетиции.       Не привыкший к такой манере общения, Джисон тупо хлопает глазами, пока Чан одним взглядом пытается испепелить его на месте. Сынмин, за время разговора перекочевавший на скамейку к Енбоку, шепчет ему на ухо какую-то скабрезную шутку, которая очень четко описывает ситуацию.       Если Минхо станет завсегдатаем их небольшой компании, станет на порядок веселее.       — Ну давайте сыграем, что ли, — Чанбин подходит к установке, беря в руки палочки. — Что-нибудь спокойное, м?       — Предлагаю Trouble, — Хан садится на стул и чуть не роняет гитару на пол. — Только, хен, имей в виду, что Сынмина скоро с нами не будет, поэтому он не будет петь бэк-вокал. Оценишь, так сказать, сырой вариант.       Минхо безмолвно кивает. Ким уходит к своей гитаре, и вскоре, переглянувшись со всеми, Енбок начинает играть. Нисходящая секвенция, так любима им, звучит все так же грустно и почти безысходно. Ему всегда нравилась эта песня. Гармонии и дополняющие друг друга инструменты создают особенное настроение, которое им четверым поначалу было сложно передать. К счастью, с каждым выступлением исполнение совершенствовалось, Джисон и Сынмин находили новые интересные варианты сочетания своих голосов, а Чанбин так и вовсе ловил кайф от первой до последней ноты, закрывая глаза.       Без терций и секст, привычно звучащих голосами Хана и Кима, Trouble и правда звучит как-то пресно, тем не менее, не лишаясь своего шарма. В паузах между своими партиями Енбок поглядывает на Минхо и Чана, внимательно слушающих кавер. Они оба сосредоточены на камерном выступлении, и Ли вдруг чувствует себя, как на экзамене. Вот они — комиссия, а это — сцена, решающая их дальнейшую судьбу, как группы со смешным названием Red Mare. Он даже ошибается в пассаже, быстро исправляя ситуацию аккордом, надеясь, что никто не заметил фальши.       Песня подходит к кульминации, Джисон запевает последний куплет, и внезапно еще один голос, ни разу не звучавший в этой комнате, подхватывает мелодию мягкой терцией, словно воздух перышко. Удивленный Хан запинается на слоге, но продолжает уверенно петь дальше, с точностью математика определяя обладателя этого нежного тембра.       — Он еще и петь умеет! — восклицает он после того, как Енбок снимает пальцы с финального аккорда. — Чан, ты где его откопал?!