когда тонула Атлантида

Seafret - Atlantis

"Hello, police? Code 3121"

      В Тэхёне было так много света.       Это первое, что замечает Чонгук, когда сентябрьское солнце лениво пробирается в сонную аудиторию.       В конце концов, не заметить мерцания живых глаз, купающихся в океане из солнечных лучей в одном человеке — сложно. Тогда ему показалось, что Тэхёнy — поле, необъятное и широкое, там свободные ветра треплют каштановые воздушные кудри и балуют сладостью цветов. Он привлек внимание мгновенно тихим смехом словно кто-то ласково коснулся Чонгука по щеке, пробуждая от векового заклятия. Кому-то необходим волшебный поцелуй принца, а Чону оказалось достаточно мазнуть острым взглядом по неописуемо красивому лицу, краем уха уловить переливы воздуха между его смехом.       Дыхание перехватило моментально. Сердце дрогнуло трепыханием птички, и пронзительное ожидание сковало орган.       В этот день он ясно понял, что привычной жизни уже никогда быть не может. Все, что было до, перечеркивалось жирной черной линией, делаясь незначительным и пустым. Все, что было до Тэхёна, уже тогда начинало меркнуть и мерцать в воздухе, исчезая с каждым движением громких стрелок на старых, запыленных часах, висящих на стенах еще не проснувшейся аудитории. Он мог отчетливо ощущать, как в нем начинали разбредаться в разные стороны тонкие паутинки трещин, где-то глубоко в грудине, между шестым и седьмым ребром, преграждая поток воздуха в легкие. Оглядываясь назад, на старого себя, Чонгук признает: был прав, не обманула его собственная интуиция, не подвело предзнаменование, холодком лизнувший позвоночник. Тэхён появился не грандиозно, совсем не кинематографично, без фанфар и фейерверков за спиной, но от этого не менее красиво и завораживающе. Ему это все и не нужно было — шелуха, отвлекающая от его собственной натуральной притягательности. Он перешагнул порог аудитории в числе последних, сжимая лямки от рюкзака и не пряча лучезарную улыбку от людей. Легкий, непонятно откуда взявшийся сквозняк, всколыхнул мягкие пряди на макушке, взгляд любопытный, совсем немного мечтательный, устремленный вдаль, не цеплялся за что-то конкретное, а скользил волнами по всему пространству. Чонгук не располагал всем временем в мире, оттого спешил урвать каждое мимолетное в чужом лице, любую деталь, которая казалась важным на государственном уровне. Много лет спустя он сделает еще одно признание: разглядеть и наглядеться на Тэхёна всегда оказывалось невозможным, всегда находилось что-то новое, еще не изученное Чоном, становившимся таким жадным, когда речь заходила о нём. Каждый раз новые оттенки и эмоции вспыхивали в огромных глазах, потухали и разгорались вновь, утаскивая в пучину самого Чонгука. Не угонишься, не поймешь глубин всего, что скрывается там, за позолоченной оболочкой. Только ждать позволения хозяина на милость, уповать на протянутую руку и ловить с алчностью уличного попрошайки крохи внимания Тэхёна.       В тот день кремовая рубашка из приятной, Чонгук уверен, на ощупь ткани преступно выгодно подчеркивала тонкую талию и изящный разлет плеч, обволакивая выпирающие лопатки на античной спине. Губы, греховные и манящие, слегка закушены от предвкушения — все-таки первый день учебы. Чонгук старался отмахнуться от мыслей об этих губах, но ему сегодня простительно быть чрезмерно впечатлительным и слегка драматичным.       Таким он ему запомнился в самый первый раз. Врезался в память, в подкорку затесался и остался там, выжженный на тонкой сетчатке навсегда.       За ним было приятно наблюдать издалека. В нем энергия била живительным ключом, электризовала всех и все вокруг себя, а улыбка — привлекательная в своей необычности, обнажала ряд белоснежных и ровных зубов, проскальзывала на удивительном лице так часто, что Чонгук тратил время на парах, считая каждый угловатый разлом мягких губ, а не уходил в учебу с головой. Эта улыбка марала своими красками, безумно яркими, серость дней в университете. Наверное, не только для Чонгука, но и для всех людей, кого касалась даже тень Тэхёна. Да, даже его тень была ярче, чем у остальных людей на планете.       Со временем, Чонгук уяснил, что Тэхён — феномен, который понять не удаётся, как бы сильно не напрягал свои извилины. Не потому, что глуп или неопытен, а потому, что вектора пониманий разнятся глобальным масштабом, внутренние компасы ищут противоположные берега. Как южный и северный полюс, навечно приговорены стоять непозволительно далеко друг от друга, вынуждены и способны лишь смотреть в далекие глаза, без шанса и возможности прикоснуться, оказаться рядом. Но это по-научному, так мир весь остальной устроен, и по такому закону существует гигагоды, а Тэхён у него — феномен ведь. Оттого и мир вращается и подчиняется физике, а Чонгук — одному собственному исключению. Можно ведь найти целый мир, галактические звезды и все астрономические тела в одном существе и сделать его смыслом своего бренного существования? Через какое-то время, даже не через много лет, а всего через жалкий месяц, Чонгук признается еще раз, что, да, можно.       Тэхён устроен был и слажен не так, как другие люди. В заводских настройках явно копался талантливый и очень кропотливый творец, создавая такого многогранного и удивительно противоречивого Тэхёна. Чонгук бы не хотел называть его создателя Богом или природой, это казалось ему чертовски неправильным. Сошелся на том, что далеко за этой вселенной, там, где не ступала еще нога человека, в местах, далеких от понимания, редкая звездная пыль и их сияние сошлись в одной точке и соткало кости с кожей, образуя каркас тела. Магма из ядер затерянной планеты, у которой даже имени не было, полилась по венам Тэхёна, а Солнце ласково коснулось поцелуем в макушку, зарождая в нем жизнь и даруя свое сияние невообразимым глазам.       За ним наблюдать было еще приятнее вблизи. Так, ему открывались самые обаятельные родинки, если их вообще можно назвать таковыми, но Чонгук называл. В нем каждый раз трещины хрустели под ребрами, а затем заново срастались за те секунды, пока он мог смотреть на крошечную родинку на кончике носа. Чонгук справедливо не считал себя самым сильным и сдержанным человеком, поэтому предпочитал не смотреть на Тэхёна целиком подолгу. Это слишком опасно. Такой концентрации красоты в одном человеке не должно было допускаться, но, видимо, где-то произошел мощнейший сбой, и теперь по Земле ходит Ким Тэхён. Вместо этого он позволял себя любоваться отдельными фрагментами одногруппника; залипал на изящество его длинных пальцев и голубизну вен на тонком запястье. На плавные изгибы его талии в мягких кашемировых свитерах, его пухлых губ в очередной улыбке, его манящих темных ресниц, изгибы загорелого локтя, когда белая рубашка слишком мешает сосредоточенному старосте писать конспекты.       Тэхён — чистейшая, неразбавленная эстетика, пленяющая мечта любого художника или скульптора. Наверняка ему на улице оборачивались несчастные люди творчества, обретшие идеальную музу на целую секунду, а затем их вытянутые в пустоту руки хватали обреченно воздух. Глядели долго вслед уплывающей спине, ошалевшим взглядом, пытаясь унять сердце, почуявшее апогей творческого пути. И всю оставшуюся жизнь упивались этой секундой, подаренную невзначай прекрасным, незнакомым прохожим. Интересно, сколько песен было написано и стихов вышло из-под пера, посвященных Тэхёну? Как много испачкано полотен отчаянными художниками в попытке передать эфемерную неземную ауру вокруг Тэхёна, а сдавшись, рисовали отрывки его красоты? Они бы весели на дорогих стенах музея Орсе или Прадо за пуленепробиваемыми витринами, а также и на дешевых, обветшалых, ободранных обоях у бедняков, что находили смысл жизни не во внезапном богатстве, а в чертах прекрасного Тэхена, называя его новой иконой. Отдавали бы свои последние скудные копейки за это и ни секунды в жизни не жалели, упиваясь дивной красотой, что недоступна в утопическом мире людей.       А сколько страниц исписались в оде о пленительном юноше, будто плывущем по земле? Чонгук исписал тысячи.       Он прекрасно помнит день, когда Тэхён впервые с ним заговорил. Просто подошел к нему, встал возле автомата с напитками и купил себе виноградный сок. Будто дразня сердце Чонгука, он поправил вечно мешающую челку кончиками пальцев и улыбнулся ему. Всего-то улыбнулся, а для Чонгука пришлось невидимыми нитями заново сшивать свои органы, которые покрывались уродливыми наростами и лопались кровавым фонтаном. И почему люди твердят о пресловутых бабочках в животе? Чон ничего подобного не испытывает, даже близко нет. Тут сразу тотально и на поражение, пули по всему телу навылет, кнуты, рвущие кожу, и огонь, чистейший, безжалостный огонь, сжигающий все на своем пути. Или, проще говоря — свет, исходящий от Тэхёна. Он Чонгука ослепил.       — Ты же будешь банановое молоко, да? Давай я тебе его куплю.       Свет Тэхёна самый сильный из всех существующих, Чонгук бы спорил со всеми физиками на эту тему до конца своих дней.       — Зачем? — выходит немного грубо, чем звучало в собственной голове, но исправиться не спешит. — Я сам могу себе его купить.       — Знаю что можешь. Ты это и делаешь каждый день, — Тэхён невозмутимо принимается кидать монетки в автомат. Чонгук ему это позволяет, потому что слишком удивлен, 一 Но мне нравится смотреть на то, как татуированный, мускулистый парень по утрам пьет банановое молоко в миниатюрной упаковочке. Это чертовски горячо, ты знаешь?       Чонгук давит ухмылку, когда ему в руки суют его любимый напиток.       — Это твой незамысловатый способ познакомиться? Заваливать сомнительными комплиментами?       — Может, ты и прав, — игриво улыбается, оставляя за собой шлейф сладчайшего послевкусия. — А может, и нет.       — В любом случае тебе стоит поработать над навыками. Получается не совсем впечатляюще, — Чонгук пожимает плечами, не пытаясь противиться порыву улыбнуться.       — Разве? — а Тэхён смотрит так пристально, будто уже знает, что Чон у него на крючке.       — Абсолютно.       — На самом деле, мне хочется разгадать одного молчаливого и грозного одногруппника. Случайно, не знаешь, как мне это сделать?       — Возможно, он не стоит твоих усилий.       — Ты либо принадлежишь клану Калленов, либо состоишь в Коза Ностре, хотя разве мафии нужно ходить в универ? Впрочем, как и вампирам. — Тэхён будто не услышал его последнюю фразу, продолжает стремительно раскачивать лодку, куда уселась задница Чона. Безопасная дистанция сокращалась с каждой секундой, и он мог поклясться, что видел приближающийся шторм на горизонте.       — Ты не угадал, Шерлок. Спасибо за молоко, но в следующий раз покупать мне его не надо.       Чонгук понятия не имеет, почему Тэхён заговорил с ним. Зачем подошел спустя месяц с начала обучения. Но эти мысли улетучиваются довольно быстро, ведь Тэхён — фантом, слишком призрачный и нереальный для мира Чонгука, шелестит своими невидимыми крыльями за спиной и упархивает прочь, словно видение. На него опасно долго смотреть — сгоришь. Его приятно ощущать, но не вкушать, ведь именно о таком запретном плоде предупреждает религия?       На следующее утро он обнаруживает за своим привычным местом у окна собственное сокрушительное поражение вместе со знакомой упаковкой бананового молока. Записка, приклеенная желтой бумажкой, манила аккуратным, слегка размашистым почерком:

«Ты единственный человек в группе, который не сказал мне

и слова до вчерашнего дня.

Однако смотришь ты на меня прямо как Эдвард на Беллу во время биологии, но я и дальше буду делать вид, что не замечаю этого

Т.»

      Легкий смешок оказывается неожиданным для самого Чонгука. Они начали эту игру и Тэхён всегда оставлял глупые записки, а Чонгук молча таскал виноградный сок, даже когда они заканчивались в автомате. В супермаркете под домом они ведь не заканчивался никогда.

От: Тэхён. 12:14

«Почему ты меня игноришь?

Т.»

От: Чонгук. 12:17 «Не игнорирую»

От: Тэхён. 12:17

«Я не хочу навязывать тебе свое общество, но твое молчание на мои милые записки – моветон, Чон Чонгук.»

      Сообщения на телефон от Тэхёна, как ливень в Сахаре, обрушивается неожиданно воскресным утром. Чонгук очень занят на подработке, однако уведомления от сообщений ему приходят крайне редко, поэтому он и решил посмотреть, что же случилось. Случился Тэхён.       Подкрадывается, взмахами голубой сойки по затылку, чувство неизбежного крушения. Так себя чувствовали пассажиры Боинга 747 под Токио, когда воздушное судно стремительно приближала их к смерти? Такой же дикий и холодящий парад мурашек по коже об одной лишь мысли: еще секунда и я разобьюсь. Чонгук в тот момент думал так же, пытаясь утихомирить, взявшуюся из ниоткуда, панику. Старался заглушить доводами разума смятение, встрепенувшееся внутри, но это же Тэхён, его личная напасть, необъяснимая диковина. В чем смысл попыток разгадать эту загадку? Чонгук даже не знает языка, на котором она произносится, не видит букв и не узнает слов. Когда и что взбредет в кудрявую макушку этого дьяволёнка, увитыми лабиринтами из дикого плюща, плотными лианами из чонгуковой нервной системы — неизвестно. Какими картами он ведом? Что стоит, как цель в конце его путеводителя и сбивается ли хоть когда-то его компас, как у Чона сбивается дыхание от одной лишь улыбки этого беса? От: Чонгук. 12:25 «Не думал, что я просто не заинтересован в разговорах с тобой?»       На одну секунду он поддается искушению отвадить Тэхёна от себя, как язычники огнем спасались от духов. Потому что, если Тэхён продолжит с таким упорством таранить броню Чонгука, то тот сдастся очень быстро. И резкий ответ более не посмеет слететь с губ, ведь маска будет грубо сорвана вместе с кожей, обнажая самое трепетное. Боязно стоять перед неизведанным, но таким манящим в первозданном искушении поддаться безрассудству.

От: Тэхён. 12:26

«Поэтому продолжаешь оставлять мне мой любимый сок, который, к слову, перестал появляться в нашем школьном автомате? Достаешь их по своим мафиозным источникам, Чон?»

От: Чонгук. 12:26 «Это элементарная вежливость в ответ. И, нет, мне не нужно напрягать связи, чтобы спуститься вниз в магазин»

От: Тэхён. 12:27

«Если не знаешь, как начать разговор со мной, то просто спроси о моем последнем просмотренном фильме или прочитанной книге. Обычно так и завязывается диалог у двух людей»

      Едкий ответ просится наружу, но Чонгук молча стирает буквы и прячет телефон в тренировочной сумке. Заранее выключая звуки от уведомлений, он пытается вернуть концентрацию на работу, но мысли то и дело ускользают к Тэхёну. Эти мысли как шкодливые подростки, ночью проскальзывают через окно на встречу первой влюбленности. И Чон, действительно, в легком замешательстве, но по большей части от собственного спектра чувств, хлынувшего, как лавина. Ведь он всего-навсего ловил кончиками пальцем мелкие, невесомые снежинки, тайком подглядывая за прекрасным юношей, не замечая в какой момент это выросло в стремительный снежный ком, оползнем расползающееся по всему периметру чонгукового мироздания. Будто Актеон, подглядевший за священным купанием Артемиды со своими нимфами, Чонгук чувствовал трепет и неправильность своих поступков. За ним не гнались гончие, почуявшие запах крови, но кралась опасно хитрая лиса, только и ждущая подходящего момента, чтобы растерзать бедное сердце. Тэхёну даже напрягаться не нужно, тщетно расставляя капканы и ловушки, ведь Чонгук сам явиться с повинной. И любое наказание с рук Тэхёна, свергающую красоту и нежность всех олимпийцев, покажется ему настоящей благодатью.       И тут возникал закономерный вопрос «а стоит ли вручать столько власти над собой одному человеку?». Чонгук знал, что, нет, такого делать ни в коем случае нельзя, чревато последствиями в виде тотального отсутствия твердой почвы под ногами и зависимости от другого существа. Это именно то, что он так ненавидел в жизни, презирал со всей присущей ему страстью, избегал успешно все годы. В голове мыслей целая тысяча, в постоянной рефлексии противостояния друг другу, но даже так Чонгуку лишь оставалось глубоко дышать. О любви он знал так ничтожно мало, украдкой подсмотренной из французских фильмов шестидесятых, навеянные смелой, новой волной перемен, да и из потрепанных страниц зачитанных до дыр книг, но понимал он ее еще меньше. А надо ли ее понимать вообще? Разве ее не просто чувствуют, когда она разгорается внутри и слепит все стихийно, обуревая даже самых чёрствых людей?       Конечно, о таком говорить еще очень рано, но Чонгук, запутанный и потерянный на волнах новых, неизведанных ранее чувств, готов клясться, что Тэхён, как раз-таки, способен эту самую любовь обрушить на голову Чона.       Мысленные метания и эмоциональный караван толкает Чонгука взять дополнительные смены, подменяя заболевшего коллегу на целую неделю. Загруженность и приятная усталость немного успокаивают, расшалившиеся от непривычки нервы, пока в один день то отчего он упорно бежал, не заслоняет обеденное солнце.       — Вот скажи мне, — Тэхён подсаживается к Чонгуку во время физкультуры. — У тебя есть хобби?       — Есть, как и у всех людей.       — Я думал, ты и дома просто молча сидишь, уставившись в пустоту, время от времени разражаясь злобным хохотом, — хмыкает Тэхён.       — Это и есть мое хобби.       Сначала оглушает тишина, но Чонгук не из тех парней, которые тушуют после плохой шутки. Он и шутит то так редко, как снег касается песков Аравийской пустыни.       Но сорвавшийся смех, впервые в жизни заставляет чувствовать каскады мурашек вдоль позвоночника.       Кажется, что звенят колокольчики хрустальные, подвешенные над порогом священного храма, по вине игривого ветра. Теперь он любуется звуком гортанного и веселого хохота, такого искреннего в своей простоте, что щекочет под ребрами эхом этого смеха. Все тягучие и вероломные мысли, бурлившие в его голове еще вчера, испаряются под звуки смеющегося Тэхёна. Кажется, что все идет правильно и своим чередом.       — Никогда не встречал таких людей как ты, — голос все еще игривый, но становится теплым, как парное молоко с медом во время простуды. — Ты отлично играешь в баскетбол, но предпочитаешь скамейку запасных в компании Самюэля Беккета с пьесой «В ожидании Годо»? Серьезно, давай я включу тебе любой саундтрек Циммера, закину телефон под скамейку и начну считать количество людей, полегших от твоей брутальной крутости? Это даже обидно! Любой бы на твоем месте выглядел очень пафосно и смешно, а ты так сочетаешься с образом загадочного главного героя, что я сейчас начну выть. Ты такая загадка для меня, Чон Чонгук!       — Мне кажется, ты преувеличиваешь, — морщит свой нос Чонгук, откладывая книгу. Будто это не он сам называет всех богов именем Тэхёна. — У меня по физкультуре уже стоит автомат, а побеждать плохих игроков из раза в раз мне не доставляет удовольствия.       Между ними шелестит все еще теплый осенний ветер и совсем немного шипит напряжение от растянувшегося расстояния двух тел.       — Я начал с тобой разговор, — Тэхён играется с молнией своей потрепанной толстовки, — Ты бы мог развить его, спросить что-то в ответ. Я тебе не интересен, да? Навязываюсь, наверно, слишком уж нагло.       — Тебя это удивляет? Что люди могут не интересоваться тобой? — Чонгук спрашивает не из праздного любопытства, а просто пытается заставить себя привыкнуть к грохоту собственного сердца, и как не парадоксально, штилю в душе. С Тэхёном одновременно и спокойно становится, будто на много лет заплутавший странник, наконец, нашедший родное место, которое может звать домом, но и штормит неимоверно, как хлипкую лодку во время тайфуна.       — Нисколько, — послышалась ли тихая грусть в голосе? — Я, бывает, много говорю и заебываю людей, но я часто наблюдал за тобой и всегда замечал, какие книги ты читаешь. Пару раз ты читал мои любимые, дважды перечитывал Керуака. А еще ты очень часто бываешь в наушниках, но иногда вслушиваешься — это очень редко в наши дни. Закрываешь глаза и слушаешь гомон в аудитории, потерявших где-то в своих мыслях. Хочу быть честным — это притянуло. Я очень сильно хочу узнать, какой ты человек на самом деле.       У Чонгука перехватывает дыхание. Всю свою жизнь привыкший к роли незаметной тени, свыкшейся с глубоким одиночеством он и представить не мог, как может оказаться приятным обыкновенное человеческое внимание. Не по учебе или работе, а к Чонгуку, как личности. Отчего-то искреннее любопытство в глазах напротив впивает острую спицу меж ребер.       — А если ты разочаруешься, когда поймешь, какой я на самом деле человек?       — Почему ты так думаешь?       — Потому что в тебе много всего, — окутанный амброй изыск ночного костра, целый лес могучих кипарисов, таящий в себе столько таинственности, небосвод, устеленный любопытными и никогда не погасающими звездами, — а во мне ничего. Тебе любопытно, почему я не поддаюсь твоему очарованию и не падаю ниц перед тобой? Это не дает тебе покоя, и ты не отстанешь от меня, пока в твоей копилке имен не окажется и мое? Можешь не волноваться и смело приписывать его, я давно уже околдован тобой, Тэхён. Теперь, удовлетворив свое эго, перестанешь возиться с таким, как я?       Тэхён в закономерном удивлении расширяет свои глаза, но губы трогает слабая улыбка. Услышать подобное от обычно отмалчивающегося Чонгука было потрясением. Впрочем, удивлены были оба они. Чон сам от себя не ожидал вырвавшихся слов, а на последнем вопросе сам запнулся; то ли потерялся в глазах напротив, с любопытством и жадностью впитывающих каждое урванное слово, то ли в своих мыслях: мятежных и сумбурных.       В нем просыпается глубоко таящаяся тревога, что такой как Тэхён не может обратить свой взор на Чонгука. Разве он может чем-то зацепить? Они могли бы обсудить несколько раз их любимых авторов, но как скоро это наскучит Тэхёну, и он выбросит его, как ненужную, надоевшую игрушку?       Рядом с ним Чонгук чувствует себя отброшенным в самое сердце урагана, в котором неизменно таится погибель. Там бушует самое неизведанное темное и могучее, древнее, а оттого и страшно становится. Будто бы в Тэхёне столько силы имеется утащить его на дно, не прилагая к этому усилий, ведь Чонгук может и сам камнем бросится под лезвия обжигающих вол. Ведь сомкнулись глаза видя перед собой в последний раз чудо земное, прекраснейший Эдем в зрачках цвета золота.       Сбивает с ног. Сшибает твердую и устоявшуюся почву, к которой так привык, шквальным ветром сносит и прощения не просит. Зовет быть мотыльком, безрассудно бросающегося в пламя. Такие люди, как Чон бегут от такого со всех сил, дабы не позволить рухнуть их устойчивому миру. Но так ли он крепок, раз трещинами разрастается от одного лишь взмаха густых ресниц?       — Приглашаю тебя выпить сегодня с моими друзьями, — спокойно произносит Тэхён, никак не комментируя сказанное раннее. Будто бы они обсуждали доселе погоду, окружившую их прямо сейчас: тихую осень с кружащими в хороводе пожухших листьев.       — Я очень сильно хочу видеть тебя вечером.       Обольститель, за чье внимание боролись бы бравые рыцари, императоры и могучие воины. Игривый, словно Зефир — бог южного ветра, обдает потоками обещаний и зазывает в пропасть сладкими речами. Дарует Чонгуку даром то, за что мертвецами падали бы наземь к его ногам чужие.       — Не могу, — просто пожимает плечами Чонгук, скользя грифельным взглядом по тайне, завлекающего его в лабиринты.       — Почему?       — У меня подработка после учебы.       Может быть все настолько элементарно просто в желании Тэхёна общаться с Чонгуком, а тот лишь выдумывает все и нарекает того самыми прекрасными словами? Может быть, Чонгук на самом деле очень глупо романтизирует обычного человека, вгоняет себя в гущу эмоциональной битвы понапрасну? Ведь эти баталии, на самом деле, бушевали лишь миг. Чонгук давно понял, что он шагает прямо к пропасти, и не хочет ничего менять.       — Ты подрабатываешь? А где?       Опасность к которой влечет, и вопреки инстинктам хочется ему потакать и отвечать.       — В небольшом боксерском зале. Тренером.       Признает, что вспыхнувшее восхищение в светлых зрачках ему льстит.       — Это так здорово, — загораются глаза, будто бы мигом включенные звезды. — Научишь меня парочке приемов, чтобы я мог защищать себя?       — Тебе нужно себя защищать? — мгновенно хмурит свои брови Чонгук. Он это часто делает рядом с ним. — Кто-то тебя обижает?       — Нет, это так, на всякий случай, — улыбается и машет руками Тэхён. — Кто знает, что может в жизни произойти?       Чон поджимает свои губы, ведь согласиться — значит подпустить этого несносного мальчишку к себе ближе, но не согласиться невозможно. Поэтому легкий кивок становится предзнаменованием гибели Чонгука. Не сейчас, но в будущем — точно.       — Спасибо, — звучит действительно искренне. — А во сколько ты заканчиваешь свою смену?       — В восемь.       — Тогда жду тебя в девять в баре «Бездна».       А затем уходит, словно ответ, не озвученный ему уже известен шепотами древних провидцев. Тонкий стан прослеживается хмурым взглядом от тяжелых дум, ломающих все бастионы внутри одного флегматичного глупого романтика.       Битва началась еще до захода солнца. Громкие, неподвластные мысли порхали в голове, доводя до скрежета зубов, мигрени. Анархия захватила разум, там полегли целые легионы здравомыслия и самосохранения. Они боролись браво, до последней секунды.       Даже сейчас, стоя перед потускневшей вывеской, Чонгук дает шанс уцелевшим воинам рассудка поднять восстание, объединится и нанести решающий удар по несокрушимой армии Ким Тэхёна. Но нет, там — тишь. Попрятались трусливо от генерала, отказываются погибать в сопротивлении. Дезертируют прямо в теплые объятия врага, ликуют, просят сдаться и Чонгука.       Белый флаг отброшен в сторону, вместо него Чон несет в ослабевших руках цепь от ошейника и вручает ее Тэхёну, который радостной улыбкой протягивает ему чашу с вином. Перемирие?       Нет. Добровольное принятие абсолютного, тотального поражения. Это не перемирие произошло, а полное смирение — демоны склонили свои головы перед хозяином. Теперь внутри властитель лишь один.